Дети окраин

Значит, скоро нас отпустят, обрадовалась я. Ведь теперь всё хорошо! Угроза миновала, и можно забыть о пережитом ужасе. Забыть навсегда.

Накануне выписки Алексей, придя нас навестить, просто сразил меня наповал, показав новенький сотовый телефон и сообщив, что «ввязался в бизнес»:

– Буду молодых подонков «крышевать»! Тут двое малолеток выиграли в автоматы кучу денег, свою фирму открыли. Боятся буквально всех, по знакомству ко мне обратились. Сейчас поеду с ними по точкам собирать выручку, потом – в банк. Впечатляет, а? – похвастал он.

Действительно, Алексей был в новенькой полевой форме (ни разу не видела, чтобы муж надевал её по службе), а на поясе красовались кобура и наручники.

– Теперь хорошо заживём, – обещал мне «сладкую жизнь» любимый. – А как переедем от твоей матери, так и ссоры прекратятся. Не грусти, киса! Сынок тебя заждался, скоро домой.

Действительно, скоро домой – а там и переезд! К тому же, если верить Алексею, мы теперь будем богаты, и я смогу, как Жанна, «вкручивать лампочки» женщинам в универсаме и в поликлинике, что у меня муж – олигарх! В тот день я легла спать пораньше: настолько не хотелось утерять, расплескать чувство радости…

Но оказалось – радости столько, что можно не экономить. Только стала засыпать, как в новую, недавно отремонтированную палату, куда меня переселили на одиннадцатый день, вошли, топая, какие-то люди, зажгли свет. Ввезли на каталке мою новую соседку, вкатили кроватку со спящим младенцем.

Бледная, измученная женщина всмотрелась в меня, и лицо её осветилось искренней радостью:

– Вика, ты? А где твоё чудо?

Это была Ася, та самая, которая никак не могла родить жизнеспособного ребёнка! Да, она – с живой, розовой, упитанной девочкой, которую тут же отдали матери, поскольку у врачей малышка беспокойства не вызывала.

Я обрадовалась Асе, как родной. Значит, Бог всё-таки слышит наши просьбы? Тогда и у нас с Павликом всё будет хорошо!

12. Друзья моей мечты

Вскоре мы переехали в свою собственную квартиру. Родители Алексея и моя мама добровольно разъехались по однокомнатным квартирам, оставив нас в двухкомнатной – той самой, где три года назад Пашка выломал дверь. Все расходы родители взвалили на себя, а нашей семье подарили новую жизнь. И ни разу нас ничем не попрекнули.

Конечно, жаль, что с квартирой в сталинском доме пришлось расстаться. Отказаться от просторных светлых комнат, от трехметровых потолков, от большой квадратной кухни, где можно было принимать гостей. Всё это мы навсегда утратили, но в то же время покинули ненавистный Кировский район и лишились соседства с домостроительным комбинатом, с его трубами, посылавшими клубы чёрного дыма нам в окна.

Павлик лишь два месяца прожил среди дыма. Но его, как ни странно, ничего не беспокоило: он хорошо кушал, подолгу спал и постоянно улыбался. В таком же благодушном состоянии Павлик пребывал и после переезда.

Поначалу трудно было поверить в новое счастье. Тихая аллея с высотными домами рядом с Удельным парком, район с развитой инфраструктурой вместо промышленного района. Отдельная крошечная «двушка». Муж есть, детей уже двое, хотя мне всего двадцать пять. До полного комплекта не хватает только кошки и собаки. Так у меня же на них аллергия. Значит, нам, пожалуйста, комплект без животных!

О чем ещё можно мечтать в начале жизни?

Разве что о друзьях. Без них счастье какое-то неполное.

Пашка давно не проявлялся. Да и что ему делать среди пелёнок, памперсов, бутылочек и детского плача? Друзей юности – богемных подружек и бородатых хипповатых приятелей – я растеряла, выйдя замуж за Алексея, их давно уже выдуло из моей жизни, как бумажных кукол порывом ветра через форточку из комнаты маленькой девочки. В тот период я не грустила о прошлом. Нужно смотреть вперед, а не назад. И обзаводиться новыми друзьями – семейными и «правильными», и обязательно с детьми. Пусть и нашим мальчишкам компания будет.

Павлик, как и ожидалось, оказался особенным ребёнком. Он почти не кричал и не плакал, и у него было серьёзное, осмысленное лицо. Он словно испытующе смотрел в душу каждому, кто склонялся над его кроваткой или коляской. И люди удивлялись этому взгляду – называли его «нездешним», «взрослым», «проникновенным». А иногда, присмотревшись к кому-то, Павлик вдруг так же осмысленно и «взросло» улыбался, как будто узнавал поистине родное, симпатичное ему лицо.

С рождения у Павлика – длинные, тонкие пальцы. Как у пианиста. У маленького Володи, помню, были мультяшные, толстенькие, растопыренные пальчики на ручках и ножках. А у Павлика – узкие и длинные ступни, узкие ладони – и пальцы, такие длинные и гибкие, что фаланги прогибаются, как будто крошечные ручки берут аккорды на неведомом нам музыкальном инструменте…

Первое лето его жизни мы провели почти вдвоём. Володю сразу после переезда увезли на дачу родители мужа. Алексей мог бывать со мной и младшим сыном только вечером или по выходным. Я же все дни проводила с Павликом в Удельном парке.

Лето стояло жаркое и душное. Павлик лежал в коляске в трусах и в крошечной кукольной кепке, и постоянно пил воду из бутылки с соской. Как и предсказывала моя знакомая Ольга, патронажная сестра, навестившая нас, посоветовала «не поить грудничка водой», поскольку «в грудном молоке есть всё необходимое».

«Сама не пей», – мысленно желала я патронажной сестре всякий раз, когда стрелка термометра подбиралась к тридцати градусам, а Павлик искал губами соску и, захватив её ротиком, жадно пил воду.

Наши одиночные прогулки были долгими и спокойными. Когда Павлик засыпал, я учила английские слова (мои карманы были набиты бумажными карточками с формами глаголов) или читала, или записывала в блокнот очередные стихи. Но душе чего-то не хватало.

Навстречу то и дело попадались женщины с колясками; они ходили по двое, по трое или большими группками. Я скучала по общению. Пару раз с тоски выбиралась к школьной подруге Ульяне, тоже молодой маме. Но к ней нужно было ехать с коляской через весь город.

А потом с дачи привезли Володю.

Я запомнила гиперактивного, всюду лезущего рослого мальчика, которого в прошедшую зиму вместе с тяжёлыми санками с трудом утаскивала с проезжей части улицы. Растущий живот мешал воспитательному процессу. А Володя обижался, что ограничивают его свободу, и оглушительно орал. И мне, уже привыкшей к идиллии с Павликом, от воспоминаний этих становилось страшно: наш крикун вот-вот приедет! Я делилась своими страхами с мужем.

– Ты что это, – удивлялся Алексей, – совсем сбрендила? Вован – тоже твоё дитя…

Опасения развеялись в день возвращения Володи в родительский дом. Теперь это был не по годам разумный говорящий мальчик (до отъезда он произносил только отдельные слова).

Сразу после того, как мы с Алексеем обняли и поцеловали своего старшего сына, я подвела его к кроватке, в которой лежал Павлик. Володя, забывший на даче, что дома его ждёт новый родственник, настороженно смотрел, как Павлик дрыгает ножкой, булькает, тянется ручками к веренице погремушек, подвешенных перед его личиком, бьёт по ним, меняется в лице. Вот в поле его зрения оказался Володя, и Павлик, забыв про погремушки, стал изучать незнакомого человека, наклонив голову и наморщивши лобик. И улыбнулся!

– Володя, посмотри! Это – твой брат Павлик! Ты его помнишь? Твой брат лежит.

Володя посмотрел, насупился – и вдруг взгляд его осветился узнаванием: он вспомнил!

– Ну, ну, – подбадривала я, – скажи, сынок: «Лежит брат».

И Володя, улыбнувшись, проговорил с нежностью и, как мне показалось, с гордостью:

– Ивит бат!

Старший брат признал младшего! О чём еще можно мечтать?

Володя заметно повзрослел за лето, проведённое на даче. А жившая с ним тётя Нина заметно похудела, у неё даже обозначилась талия.

– Чему тут удивляться, – смущенно отмахивалась она в ответ на наши комплименты, – всё лето за Вовочкой туда-сюда…

Как-то я вышла с Павликом во двор, где Алексей выгуливал на детской площадке Володю. Тот катался с железной горки с другим мальчиком, таким же круглоголовым, как наш сын, и чем-то похожим на него. У песочницы столпились мамаши, а над оживлённой группой возвышался Алексей. Он внимательно слушал кого-то, невидимого мне.

Я подошла и услыхала задорный пацанский голос:

– …Я ей говорю: я тебе личико попорчу! Меня уже пытались убить. И ты, дешёвка, не бери меня на понт!

«Кто это там такой крутой?» – подумала, пробираясь поближе. И увидела, кто. Смазливый парнишка невысокого роста. Темные волосы, модная стрижка, кожаные штаны, кроссовки. Полыхают чернющие глаза. На поясе – мобильный телефон в целлофановом чехле – роскошь, мало кому доступная. Правда, у Алексея мобильник уже был – но тут, сразу видно, модель подороже.

И вдруг резануло: девушка это! Никакой не пацан, а красивая – и однозначно эмансипированная – девушка. То-то Алексей стоит, уши развесил!

– …В общем, мы с этой Юлей чуть друг другу в волосы не вцепились. Смотрю, её муж бежит, отставник. Кулаки сжимает, бычится. А я ему спокойно так: давай, ударь женщину! Тебя этому в ВДВ учили? Я уже пуганая – меня в Баку заживо сжечь пытались, а таких быков, как ты, мой отец на зоне строит!

– А он что? – нетерпеливо выспрашивали девчонки, и даже ногами сучили от предвкушения подробностей дворовой «разборки».

– А что он? Забрал свою Юлю-массажистку, и смотались. Струсили!

«Крутая» девушка цыкнула зубом, в её руке появилась пачка «Салема», она вытащила и сунула в рот сигарету. И тут моя рука, независимо от моей воли, метнулась к карману и с готовностью вскинулась, почти салютуя, поднося зажигалку!

Чернющие глаза скользнули по мне с интересом. Щелчок. Аккуратная голова с красиво подбритым затылком склонилась к моей руке. Вдох… выдох…

У меня закружилась голова. Возможно, от ментолового дыма.

– Ляля, – представилась она после двух затяжек. – А тебя как звать?

– Вика.

– А это – твой муж? – она кивнула в сторону Алексея, который, смущенно посмеиваясь, тут же рядом уши грел.

– Ага…

И, не знаю, откуда набралась дерзости – выпалила:

– Как он тебе?

Ляля усмехнулась и беззастенчиво осмотрела моего мужа:

– Ничего… сойдёт.

Алексей покраснел – наверное, от удовольствия, и мы все засмеялись.

– Вот она, – пронеслось в толпе.

Мимо, с насмешливой улыбкой, с «косым» каре на один глаз, проскользнула массажистка Юля, соседка по дому из третьего подъезда. Полуобернулась к нам и, проходя мимо, послала Ляле воздушный поцелуй. Мне показалось – или не показалось? – что её губы прошелестели почти ласково: «Дурочка.»

– Прахады, прахады, дарагая! – ломая язык и обыгрывая свою явную принадлежность к нацменьшинству, выкрикнула Ляля.

И воспроизвела красноречивый жест рукой, резко согнув ее в локте.

Волна смеха проводила уходящую женщину до самой арки.

Тут из-за Лялиной спины высунулась… почти полная её копия! Впрочем, не совсем: и нос чуть длиннее, и волосы с рыжим отливом, хотя стрижка такая же: затылок подбрит, виски удлинены. Явно подражает Ляле.

– Аля, – сказала ей Ляля, – я домой заскочу. Покарауль Лёвушку и того мальца, который с нашими балуется. Это вот её, Викин.

Аля с готовностью кивнула, затем, бросив взгляд на детскую площадку, чертыхнулась и понеслась к горке, с которой Лёвушка и Володя, визжа от смеха, пытались столкнуть какого-то мальчика:

– Лев, Егор! А ну прекратите драться! Накажу! И ты, мальчик, не дерись!

– Егор – дружбан моего Лёвы, Алин сын. Аля – подруга моя. С тех пор, как мы сюда въехали, уже несколько месяцев как родные, – объяснила Ляля, перехватив мой взгляд.

– А по возрасту одногодки? – спросила я.

– Нет, Аля моложе на восемь лет.

– Да я не про вас, а про детей, – смутилась было я.

Но тут же, перебив себя, переспросила:

– Как – на восемь лет? А тебе сколько?

– Мне-то уж тридцать первый год, – усмехнулась Ляля.

Ну и «пацан»! А по виду не скажешь, что она такая… зрелая.

Тут я вдруг осознала, что я делаю: провожаю Лялю до подъезда! Кстати, подъезд у нас оказался общий.

– Заходи, – предложила Ляля. – Аля смотрит за пацанами, твой муж – за младенцем. А мы с тобой кофейку попьём.

И я пошла за ней, даже не предупредив Алексея. Где-то на уровне второго этажа подумала: кажется, мое счастье становится полным!

– Ляля, я случайно услышала, – решилась спросить (язык ведь чесался), – что ты упоминала отца. Он работает на зоне?

Неужели «силовик», как мы с Алексеем?

– Мой отец – рецидивист, – сказала Ляля, как о чем-то обыденном.

Я не стала уточнять, что там у отца за «рецидивы» (явно не любви к ближнему). Срочно нужно было задать другой вопрос, чтобы отвлечь от собственной бестактности.

– Ляля, а из-за чего вы ругались с Юлей?

– А, – она махнула рукой, не оборачиваясь, поднимаясь по ступенькам впереди меня. – Ей урок. А то… Пальцы – веером, причём и на руках, и на ногах!

В общем, вразумительного ответа на свой вопрос я не получила. Ни тогда, ни потом.

В тот же день Алексей, в сопровождении ликующих Володи и Лёвушки, принёс из дома тарелку недоеденной пшенной каши и шмякнул её на сияющую крышу «Джипа» Юлиного мужа, отставника!

– Это машина плохого дяди, – объяснил он мальчишкам двух с половиной лет от роду, – а плохих надо воспитывать. Поняли?

– Пояли, пояли, – радостно закивали малыши, и даже в ладоши захлопали, когда к машине густой стаей (не сказать – табуном) слетелись помойные голуби.

Кстати, Алексей позже повторял свою «шалость» с пшенкой, продолжая воспитывать отставника, в чём мальчишки ему охотно ассистировали.

Володя и Лёвушка родились в один день. Удивительное совпадение! В раннем возрасте они ещё и были схожи между собой. Их иногда путали собственные бабушки.

Конечно, мальчишки стали лучшими друзьями и вместе пошли в детсад.

Что касается Лёвушкиных родителей. Это оказались те самые друзья, о которых я мечтала, когда грезила о переезде на новую квартиру!

Симпатяга Саша был обычным русским парнем: не идиот, но и не особо умный, среднеспециальное образование, «подкован» на уровне современного телевидения. Средняя внешность, джинсы и куртка добротные. Вот весь портрет – добавить нечего. В компании с ним было тепло, он никогда не скандалил, не тупил и не «перебирал». При этом не помню, чтобы Саша хоть раз сказал что-то внятное. Не промычал, а именно сказал.

Зато Ляля была необычной – и нерусской девушкой. В действительности ее звали – Лала, она проговорилась как-то и больше к этой теме не возвращалась. Лала, то есть Ляля, была армянкой из Баку. Когда я на неё смотрела, я думала, что это о ней – вернее, о прапрабабушке её – писал А. П. Чехов в рассказе «Красавицы». Там герой, оказавшийся в горном армянском селении, пережил настоящее потрясение, увидев красавицу – простую армянскую девочку, даже не подозревавшую о том, какой дар – или проклятье – она получила при рождении, и какой силой воздействия на людей обладает её удивительная красота.

Осознавала ли Ляля, что она – не такая, как все? Конечно, понимала, что она красива, но знала ли масштабы своей чудовищной красоты, которую не сумели угробить замужество, роды и жизнь в блочном доме-корабле, среди убогих новостроек?

Саша её обожал. Для него решение жениться было сродни героизму. Сашу пожирали хвори: язва, панкреатит, цирроз. Но он не хотел менять работу – он колымил на стройке, зарабатывал деньги для жены, тратил остатки здоровья на нее. И когда Ляля вытаскивала его, всегда вялого, «посидеть в компании», он хмуро смотрел из угла, как жена с кем-то флиртует, хохочет, показывая ослепительные зубы (во дворе девчонки обсуждали ее улыбку: «наверное, металлокерамика»).

Более-менее охотно Саша ходил к нам. Появлялся вместе с Лялей и послушно сидел и дремал до полуночи. Ровно в двенадцать, как оборотень, вдруг вскакивал, торопил Лялю, и они уходили, унося Лёвушку, успевшего заснуть на диванчике в нашей детской.

Когда я отводила Володю в садик, Павлик ещё крепко спал: у него был здоровый сон, он не путал день с ночью, и просыпался, когда я, переделав утренние дела, была уже готова с ним тетешкаться.

Каждое утро мы с Володей ждали Лялю и Лёвушку на лестничной площадке. Слушали, как Ляля грозно окликает сына, поторапливая его: «Лев!» И ещё грознее: «Лее-эв!!» Испуганный Лёвушка, встрепенувшись, начинал суетиться, одевался и обувался, роняя свои вещи. Наконец, они выплывали из квартиры. И мы шли, они – впереди, мы – позади. Лёвушка всю дорогу выворачивал голову, оглядывался на Володю, словно боялся, что тот отстанет и не придет в садик вместе с ним.

По дороге домой я стреляла у Ляли сигарету. Курили, с удовольствием смакуя первые утренние затяжки. К вечеру курение превращалось в каторгу, никакого удовольствия – только глотку драло от десятой, а то и двадцатой по счету сигареты. Но первая утренняя затяжка – блаженство!

Вернувшись домой, мы заходили к Ляле, выпивали по чашке кофе, а потом я спешила к себе. Если Павлик ещё не проснулся, значит, пора будить его. День должен протекать в привычном ритме, нигде не «провисая».

Остаток дня съедала бытовуха. Вечером приходил с работы Алексей, иногда трезвый, а иногда и нет. В «нетрезвые» вечера он чаще был благодушен, с порога умилённо рычал: «Где Павлик?» Оказавшись у кроватки, вынимал младенца, строго и взыскательно глядевшего на него чёрными глазками, тискал, дурашливо пищал: «Пьявлик, Пьявлик!»

Ужинали тем, что «Бог послал». И – я даже не отходила ко сну, я в него просто вываливалась.

Зато какими праздниками становились те вечера, которые мы проводили с Лялей и Сашей! Собирались у нас, потому что квартира побольше. Мы с Лялей готовили ужин. То есть, готовила в основном она, а я ассистировала. Ляля была превосходным кулинаром. Остаток вечера сидели за роскошным, по нашим меркам, столом, ели, пили и трепались. Дети играли в соседней комнате. Всякий раз после этих игрищ мы выгребали из-за Володиной кроватки два-три мешка поломанных игрушек.

13. Невроз

Недели и месяцы текли однообразно и тупо, и ничего не менялось в жизни – разве что дети в размере увеличивались. Дел по хозяйству было много, но и они были однообразные, монотонные и предсказуемые. И к вечеру я выматывалась этим однообразием. Теперь, стоило Алексею вернуться с работы, я прямо в прихожей совала ему в руки Павлика и убегала из дома.

Звезды мрачно смотрели в обшарпанный двор. Я проходила мимо помоек, неказистой детской площадки, выходила через арку и шла к метро «Пионерская», где клубилась жизнь, казавшаяся издалека соблазнительной. Потому что там выпивали, смеялись…

Впрочем, вблизи жизнь эта оказывалась такой же неказистой, как моя собственная. Нет, ещё хуже, – потому что я если и была маргиналом, без цели и надежды что-либо изменить, то меня можно было смело отнести к маргинальной элите! Я много читала, сочиняла стихи, пыталась даже писать диссертацию, на что не каждый замахнется. Все это возводило меня в собственных глазах в статус людей деятельных, целеустремленных. И не беда, что мои стихи того периода были кошмарны, а диссертация вскоре оказалась заброшена лет на десять. Все равно я была особенной, и, конечно, искала особенного времяпровождения, с душещипательными разговорами о вечном, о литературе и культуре. И среди шалманов и забегаловок мне скоро становилось еще тоскливей, чем дома. Поэтому, пройдя пару кварталов, выкурив одну-две сигареты, я возвращалась домой.

Поздний вечер был лучшим временем суток: очередной бездарный день катился туда, где ему самое место – в невозвратную яму. И меня это устраивало.

По нашему двору бродила то ли сумасшедшая, то ли просто алкоголичка Вера Васильевна, ее все знали. Пьяненькая, старенькая. В диком пиджаке, красном в белый горох, с красным бантом в седых патлах. Она подходила к молодым мамам с колясками, вроде меня, и жалела их, выражала сочувствие: «Бедная моя! Что, уснул кровосос, наелся, наорался? Ну, порадуйся… подыши воздухом, погуляй… Я сама троих таких выродила, выкормила, всё здоровье им отдала и все деньги. А отдавши, сказала: “Катитесь на все четыре стороны, сволочи, и не смейте даже про внуков заикаться мне!” И вот – живу, как королева, и нисколько не жалею о молодости ушедшей. Так что – придут и твои времена, девочка! Вырастишь, выгонишь свое чудовище, и мы с тобой эту радость отметим!»

Молодым мамам становилось жутко. Они избегали её, и, завидев вдалеке, объезжали со своими колясками. Только я никуда не сворачивала. Подходила, здоровалась с сумасшедшей, останавливалась поболтать. В том числе о литературе и культуре (она когда-то преподавала в вузе философию марксизма-ленинизма).

С Лялей на такие темы не поговоришь.

Однажды, не удержавшись, я поделилась с нею своим старым, практически сбывшимся опасением: вдруг дети уже «поглотили» меня? Я вряд ли смогу отделить свои собственные желания от «общесемейных». Нужна ли я жизни сама по себе – или только как «мама Громовых»? И не происходит ли с нею, с Лялей чего-либо подобного?

Ляля коротко, внимательно взглянула на меня, взяла с подоконника пачку ментоловых, вытянула ногтистым пальчиком сигарету. Нагнулась, прикурила от газовой горелки и, затянувшись, сухо произнесла:

– Поменьше читай.

Наверное, думала я позже, пытаясь заснуть, Ляли незнакомы эти мысли, потому что её собственная жизнь интереснее любого романа. А что такого необычного было у меня? Обычные отец и мать с обычной родительской опекой, муж – обычный мент. Квартира – даже хуже, чем обычная. Правда, отдельная, и своя, а Лялина семья до сих пор ютится на съёмной хате, но.

Я считала Лялю совершенством и болезненно ревновала к остальным ее подругам. А дружить она умела – не просто подруга, а благодетельница, добрый ангел чужих семей.

У Ляли была подруга Света, которая, узнав, что забеременела от случайного парня, бросилась звонить не матери, а Ляле. И Ляля стала крёстной, скорее даже второй мамой Светиной малышке – с самых родов, на которых она присутствовала.

Ну и, конечно, Аля, старавшаяся походить на Лялю во всем (Алексей называл её «овца Аля»). Её вместе с сыном Егором приходилось звать на наши посиделки. Хотя толку от Али в компании – ноль: сидит с вытянутым лицом, ни одной шутки не расскажет, даже не засмеётся над чем-то от нас услышанным. Просто предмет мебели, который почему-то выпивает и ест. Хотя нет, всё-таки посуду она мыла и следы наших молодых буйств подчищала, если мы что-то крушили или пачкали.

Чаще всего «разгромы» учинял мой муж Алексей, в этом деле он был крупным специалистом. Ляля на следующий день выражала ему порицание – так, что Алексею и вправду на какое-то время делалось стыдно. Алексей вообще менялся в присутствии Ляли: становился угодливым, смущался и даже краснел. Меня он давно не стыдился…

Как-то раз Ляля подвела меня к окну своей кухни и показала дерево, наряженное, как новогодняя ёлочка, использованными памперсами, выставившими напоказ своё содержимое. Так вскрылась отвратительная привычка Алексея выбрасывать в окно детские памперсы. Прижатый к стене, он поклялся не портить соседям, живущим несколькими этажами ниже, эстетическую картину мира. Однако в тот же день нарушил обещание. Не вовремя войдя на кухню, я успела заметить памперс, летящий с брызгами и плюхающийся на вагончик за строительным забором, метрах в двадцати от дома. И тут же мне позвонила Ляля, которая буквально визжала от смеха. Она курила у окна и все видела – и тайное стало явным.

– Ты – чемпион мира по метанию памперсов! – Я попыталась взбодрить пристыженного мужа.

Алексей лишь что-то буркнул…

За последние месяцы он растолстел до ста тридцати килограммов. «Тумба-Юханссон», как сам Лёшка прежде дразнил разъевшихся знакомых, подразумевая шведского спортсмена (до которого моему мужу было ох как далеко).

Кроме того, Алексей превратился в мизантропа. Казалось, его интерес к жизни иссяк, как только юношеские кудри покинули шишковатую голову. После работы он валялся на диване у телевизора, а когда я обращалась к нему с каким-то вопросом, демонстративно прибавлял звук.

Поскольку свёкры купили квартиру поблизости от нас, то теперь всё большую роль в жизни нашей семьи играла свекровь, тётя Нина. Она брала на прогулку детей, давая мне возможность заняться домашним хозяйством. Могла сходить в магазин, приготовить обед. Родители урезонивали Алексея, когда того переклинивало. И отца, и мать Алексей, как ни странно, слушался. Они же, в свою очередь, не лезли в наши внутрисемейные отношения, не дудели сыну в оба уха, стравливая с невесткой, а наоборот, мирили нас, сглаживали острые углы. Свёкор также помогал нам деньгами, возил на своей машине в поликлинику и на дачу.

Хорошие свёкры могут выручить, но не спасти.

Чего, интересно, я ожидала? Продолжения беззаботного существования, как на Пушкинской? Трудно сказать – но явно не этого! Мало того, что мой муж превращался в малоподвижный предмет домашнего обихода, – он ещё и меня хотел превратить в такой предмет! Правда, сам Алексей не осознавал чудовищной перемены. И когда я ему выговаривала, он огрызался: «Не веди себя как жена!»