Дети окраин

– Да я ведь платно хочу, – попыталась оправдаться я.

Но бабка зло махнула рукой:

– А что толку?

И, вовсе уж не к месту, добавила:

– Это судью вы можете за деньги купить. А врач – плати ему, не плати, – он чуда не сотворит!

Девицы сидели подавленные. Чувствовалось, что им стыдно за свою неумелость и неопытность, а может, и за бабку. Я же поняла только то, что бабку когда-то крепко обидели.

Продолжая ворчать, но уже более мирно, бабка велела мне раздеться в закутке за ширмой, выдала застиранную, куцую, почти ничего не прикрывавшую рубаху и отправила в родильное отделение. Было холодно и неуютно, но все это я однажды уже проходила, и потому не особенно нервничала.

Родильная палата для «платных» пациенток была отдельная. Никто по соседству не кричал благим матом – видимо, сутки выдались не «урожайные». Давно замечено, что это происходит массово, как миграция кабанов или самоубийства китов. Так что в тот день мне родить не светило.

Я пыталась читать какую-то книгу, наобум снятую с полки перед отъездом из дома, но не могла сосредоточиться на сюжете. Вдруг в мою палату вошла миловидная женщина-врач. Она приветливо поздоровалась, представилась Ольгой и присела на краешек кровати. Ольга дежурила, никто не рожал – ей было скучно. Мне тоже. Она спросила про срок, я ответила, тогда Ольга положила руку на мой живот и стала прислушиваться к чему-то, улыбаясь своим мыслям.

– Всё нормально, – сказала она, наконец. – Завтра пойдёшь домой.

– Но я не хочу домой, – возразила я.

– Почему? – удивилась Ольга.

– Ну, как… Роддом у вас хороший…

– Уже не настолько, – вздохнула Ольга. – Знаешь, как профессор Фельдман говорил, мой учитель? Во времена Дмитрия Оскаровича Отта это был уникальный институт, а теперь остались только стены.

– А как же прогресс, инновации? – возразила я. – Отту сто лет в обед. И что же – медицина не развивалась после него?

– Я считаю, что у нас реакционная медицина, а не прогрессивная, – пожав плечами, отвечала Ольга. – Возьмём хоть бредни педиатров, которые доказывают, что не надо пеленать ручки ребёнку. А раньше младенца пеленали, и он развивал мускулатуру, пытаясь высвободиться! А директива какого-то недоучки о том, что не надо поить грудничка водой?

– А это что за чушь? – удивилась я.

– Да, тебе патронажная сестра обязательно скажет, что не нужно давать малышу воду, что все необходимое есть в материнском молоке! Поэтому пусть мучается жаждой. Вот твои инновации! И вообще, – Ольга, видимо, не могла уже остановиться, затронув свою любимую тему, – в старину женщины рожали, сидя на корточках. Это когда невежественных повитух к ним звали. А потом, когда роды стали принимать дипломированные врачи – мужчины, конечно – они уложили рожениц на спину. Им удобнее так! Мужики учат нас рожать.

– Значит, от Отта, дипломированного доктора, больше вреда, чем пользы? – спросила я, и сама засмеялась.

Ольга тоже. Тут в дверь просунулась акушерка и проговорила:

– Из приемного покоя катят потуги.

Это значило: везут пациентку, которая вот-вот родит. Однако мне представилось: потуги — это волны, они прорвались через приемный покой и уже катят к нам по коридору! Стало не по себе…

Ольга торопливо поднялась и, пожелав мне обязательно родить в её смену, вышла.

Значит, всё же кто-то – бойкий, неуживчивый, – прорвался в эту тишину, решил прийти в мир в «неположенный» день? Почему не мой?.. Снаружи доносился какой-то шум, но он меня уже не тревожил – я засыпала, убаюканная беседой с Ольгой и теплом палаты.

Утром явилась бодрая тётенька, которая осмотрела меня и тут же выгнала, как симулянтку, на дородовое отделение:

– Тебе – на дискотеку, а не к нам! Угрозы преждевременных родов нет. Сегодня палатная врач посмотрит, и, если не найдётся причин тебя удерживать, пойдёшь домой.

Но вариант с уходом домой я отмела. Во-первых, вторично к Отту можно и не попасть. А во-вторых, я устала от дома. Устала от тесноты, от жизни с мамой, от Алексея и даже от маленького Володи. Мне хотелось выспаться, побыть наедине с фантазиями о будущем малыше.

Вечером меня попытались выгнать из клиники. Вызвали Алексея, принесли мои вещи. Но я так противилась, так убедительно выдумывала зловещие симптомы – вплоть до схваток с интервалами в пять минут, которые прекращались при виде палатного доктора – что врачи сдались и разрешили «пока» остаться.

– …Укольчик витаминчика, – добродушная медсестра затягивала жгут, тёрла мою руку ваткой со спиртом, втыкала иглу. – Мамочка худенькая, не толстенькая. Да и маленького таракашку надо подкормить.

Таракашка был активен, и, вероятно, прожорлив: я не набирала вес, он же быстро рос и весело сучил ножками. Я лежала в кабинете физиотерапии, укрывшись одеялом, которое заботливо выдали. Что-то тёплое, и в то же время склизкое присосалось к моему боку. Врачам виднее, что и почему они делают с пациентами. Радио напевало приятным мужским голосом: «А любовь не тонет, любовь не горит.» Я слушала, как малыш толкается изнутри, и представляла – вернее, вспоминала его смеющуюся мордашку. Именно вспоминала. Когда рождались мои дети, я узнавала их, вспоминая лица, которые уже раньше видела. Я бы никогда ни с кем не спутала своего ребёнка, и никогда не верила фильмам и книгам про подмену младенцев.

Палата была длинная, как кусок коридора, на двенадцать человек. Мы с Алексеем решили оплатить роды (чтобы всё прошло «на ура»), но сэкономить на моём пребывании в клинике. «Одиночная камера», или отдельная палата, стоила дорого, на двоих – чуть дешевле, а уж платная палата на четверых представлялась вовсе маразматической идеей! Какая разница, вчетвером или вдвенадцатиром отлёживать последние недели? И как надо любить себя, чтобы выкинуть на ветер кровные деньги, которые можно потратить малышу на приданое!

Соседки попались «ассорти», с ними не было скучно. Три «старородящие»: двум тридцать, одной сорок. Три юные, от семнадцати до девятнадцати лет. Ещё одна – женщина-бегемот, по ночам истязавшая нас своим храпом. Три с диабетом, и, наконец, последняя – с тремя мертворождёнными младенцами в анамнезе; эта хрупкая малозаметная женщина вызывала у меня почти священный ужас.

Тридцатилетняя Жанна, «старородящая», уверяла, что у неё муж – олигарх. Просто она любит компанию, и поэтому лежит в таком «колхозе». Верили мы ей? Скорее да, чем нет. Жанну навещал муж, разодетый, как петух, он мог быть и олигархом, и простым придурком. Только девятнадцатилетняя Ирка, слыша Жаннины россказни, презрительно фыркала. Она жила со сводной сестрой в халупе на станции Будогощь. Мужа не было, и сестра тоже мать-одиночка. Чувствовалось, что Ирке необходим какой-то конфликт, и она сумеет его спровоцировать. У Ирки были зелёные волосы, а правое ухо проколото в пяти местах.

Диабетички держались сообща, проводили дни за обсуждением дозы сахара в крови и технологии кесарева, предстоявшего им. Одна из диабетичек была красавицей, это ошарашивающее действовало даже на немолодых докторов. У красавицы был совсем неблагоприятный прогноз.

Самая юная, Наташа – ей только что исполнилось семнадцать, – была женой моряка торгового флота, болтавшегося где-то в Индийском океане. Мы старались побаловать Наташу: угостить вкусненьким, сказать что-нибудь ободряющее. Наташа была малость с причудой: она хранила в тумбочке коробку с воздушными шарами, и вытрясла с каждой из нас обещание, когда настанет «её час», надуть шарик и выпустить его в окно. Наташа верила: если мы соблюдем этот обряд, с нею и с малышом всё будет хорошо. А то вдруг муж посреди океана получит какой-нибудь знак, оповещающий о радостном событии.

И, наконец, Ася, у которой трижды рождались мёртвые дети. Она была малообщительной, но приветливой. От неё веяло теплым, грустным… Она не ненавидела тех, у кого всё складывалось удачнее, чем у неё, на обходах кротко говорила врачу, что «надеется, но винить никого не станет», и постоянно молилась. Было понятно, о чём она просит.

Вскоре мне сообщили решение консилиума: до срока, указанного в моей карте как «час Х», врачи тянуть не будут. Результаты анализов расставили всё по своим местам. Никто больше не пытался отправить меня домой. Наоборот, дали понять, что уйду я отсюда только с младенцем на руках, и это будет скоро. Резус-конфликт усиливается, пребывание в моей утробе становится опасным для малыша.

Как такое может быть? Я – угроза для собственного ребёнка? Врачи только пожимали плечами. Ещё неделю решили дотянуть – а там нас ждёт стимуляция родов.

Меня пугала сама мысль о стимуляции, поэтому я каждый день отправлялась «нагуливать» схватки. Доходила аж до Медного Всадника. Как только начиналось что-то похожее на схватки, я возвращалась «на базу», но стоило мне оказаться в палате и лечь на свою кровать – всё заканчивалось.

Тем временем мои соседки становились мамами либо выписывались, так как их время ещё не пришло. Выписали домой Жанну, прооперировали диабетичку Катю, а сорокалетняя «долгожительница» Вера вдруг успешно родила, не подняв вокруг себя особенной шумихи. Три новые соседки, взятые на освободившиеся места, вскоре сделались такой же частью больничной обстановки, как большая липа за окном, возле которого я лежала.

Однажды ночью в палате резко загорелся свет. Женщины заворочались, сели на своих кроватях. У двери стояла юная Наташа в мокрой ночной рубашке, с сияющим лицом.

– Девчонки, – сказала она торжественно, – началось! Надувайте шарики.

Когда её увозили на каталке, Наташа улыбалась, а во дворе в предутренних сумерках трепыхались одиннадцать воздушных шаров. Ветер то гонял их по земле, то подхватывал и поднимал почти до уровня нашей палаты. От приоткрытого окна сквозило, было зябко, но казалось, что это озноб от радостного предчувствия…

Меня провожали без шариков, да и проводов как таковых не было. Как договорились накануне с палатной докторшей, в восемь утра она пришла и тронула меня за плечо. Я мгновенно проснулась, поднялась и следом за нею вышла из палаты.

– Привет! – Ольга, увидев меня в родильном отделении, заулыбалась, но тут же вздохнула. – Ой, как жалко: у меня смена закончилась. В следующее дежурство забегу к тебе на послеродовое. Всё будет отлично!

Пожелания хороших людей обычно сбываются. Действительно, всё прошло отлично. Невзирая на обвитие пуповины вокруг шейки младенца, бригада врачей сработала чётко, слаженно и ликвидировала угрозу асфиксии.

Кудряшка родился через три часа, живой, активный и для меня стандартный: полуметровый и трёхкилограммовый.

Алексей получил сообщение на пейджер и приехал вовремя, ничего не пропустил. В самый ответственный момент он был рядом с нами, и как только сын родился, взял его на руки. В семейном архиве сохранилось фото: сидит Алексей, счастливый, молодой, в халате и в дурацкой шапочке, и держит новорожденного, завернутого в уродливое больничное одеяльце.

Иногда мне кажется, что и сейчас, спустя много лет, Алексей всё так же держит его на своих руках.

11. Павел Второй

Нас развезли по разным отделениям: меня – в послеродовое, малыша – на детский пост. А Алексей помчался обратно на службу.

Оказавшись в пустой незнакомой палате, я немного полежала, а потом вспомнила, что мои вещи остались в дородовом отделении, нужно их забрать. Я была бодра и снова худа, как гвоздь – за месяцы бездействия жира не нагуляла. Дотащить пару сумок со второго этажа на третий казалось делом несложным.

Девчонок в дородовой палате было мало, большинство разбрелись по процедурам. Храпунья Алла и в этот раз храпела на своей кровати. Диабетичка Света измеряла у себя сахар и записывала показатели в тетрадку. Зеленоволосая, как русалка, Ирка рылась в своей тумбочке. Никто и не заметил, что я уже «отстрелялась». Чтобы привлечь к себе внимание, я решила спросить у Ирки про её сводную сестру, которую она называла «моя подонская сестрица», и которая накануне приходила скандалить из-за наследства их общего отца.

– Что, Ирка, твоя подонская сестрица больше не появлялась? – спросила я.

Ирка буркнула, не глядя:

– Пошла ты…

Ну, раз никто не поздравил, то и «отвальную» бывшим подругам можно не устраивать! Я собрала вещи и потащилась к себе на третий этаж. А «подруги» остались внизу со своими животами и склоками.

Девочки с дородового отделения больше не представляли для меня интереса. У них были совершенно другие горизонты и цели, а мне не хотелось оглядываться.

Мама приехала в клинику после работы. Я встречала её на улице в халатике и в тапках. Мамино лицо было озабоченным. Позже оказалось, что в этот день она приняла решение сменить работу, на которой ей задерживали заработную плату и даже по случаю рождения второго внука отказались выдать часть задолженности.

Увидев меня, мама всплеснула руками и стала ругаться: зачем я выползла на улицу, да ещё раздетая, неужели хочу застудиться и помереть, оставив маленьких детей сиротами? Я не возражала; от радости, что вижу маму, я вообще не могла говорить, а только улыбалась, как дурочка, во весь рот. Мы ехали в лифте, и мама продолжала меня отчитывать. Когда дошли до палаты, появилась медсестра, которая несла мне малыша. Он был без чепчика и со свободными ручками – в соответствии с «бреднями» педиатров (я вспомнила слова Ольги), с тёмными настороженными глазками и длинными чёрными волосами, торчащими вверх, как будто их специально так зачесали и уложили.

– Это он? – воскликнула мама, и лицо её совершенно преобразилось. – Боже мой, какой сладенький!

И она снова всплеснула руками, удивляясь, не веря, что такое чудо сейчас отдадут её дочери.

Конечно, вопрос: «Как назовёте сына?» – в те дни задавали все.

И мне, и Алексею нравилось имя Павел. Но прежде, когда заходила речь о выборе имени, Алексей открещивался:

– Чтобы нашего ребёнка звали, как Рыжего? Никогда!

– Ну, чем плох Рыжий? – возражала я. – Хороший человек…

– Вертел я твоего «хорошего». Вредитель! – Алексей всё не мог забыть сломанный косяк двери в родительской квартире.

Вздохнув, я замолкала…

Алексей позвонил после маминого прихода.

– На работе спросили, какому Ангелу-хранителю свечку поставить. Я сказал, что назвал сына Павлом! – в его голосе мне послышался вызов.

– Ну, и хорошо.

Позвонила Пашке, обрадовала. Взяла с него слова, что он обязательно приедет к нам в гости.

– А всё-таки правильно вы сделали, назвав ребятёнка в честь меня! – прочувствованно, не без самодовольства изрёк Рыжий. – Я, ёжки-матрёшки, человек везучий! Стало быть, и у мальчишки будет всё хорошо.

Павлик жил на свете лишь сутки, а меня терзало постоянно растущее чувство голода. В роддоме новых мамаш не ставили «на довольствие» в первый день. Да и на второй день «новичков» кормили хуже прочих – по принципу «дедовщины». Вернее, «бабовщины». Только в роддоме такие порядки устанавливает не «личный состав», а персонал. По принципу «бабовщины», после родов я оказалась в самой плохой, продуваемой палате, на кровати с сеткой, напоминавшей горб верблюда, – а ближе к выписке переместилась уже в палату идеальную, на кровать с подъемной спинкой и пружинным матрасом.

Но голод оказался хуже прочих неудобств. Он всё разрастался, и скоро вытеснил прочее, даже резкие боли внизу живота (это ткани стремительно сокращались, возвращаясь в первоначальную форму). Но я терпела, и только обкусывала изнутри нижнюю губу – привычка, оставшаяся с детства.

А Павлик кричал. Он ещё не научился достойно переносить чувство голода, которое обрушилось на него, едва родившегося.

Молоко у молодой матери вырабатывается на третий день после родов; считается, что первые два дня ребёночек безмятежно спит, не испытывая дискомфорта… Павлик понятия не имел, на какой день ему положено проголодаться, и не хотел считаться с этим графиком. И он кричал – тоненько и жалко, как котёнок. Я укачивала его на руках и думала: если мой ребёнок – такой рано поспевающий, с первых часов жизни требующий полноценной пищи, – то, наверное, и молоко у меня должно прийти раньше, чем у всех! Оно уже просто обязано было прийти! Однако чуда не происходило: я устала и больше суток не ела, – тут не то, что молоко, даже молозиво, жиденькая желтая водичка, не просочится.

Что же делать?

Осторожно положив орущего Павлика в кроватку, я вышла за дверь, и, миновав два поворота длинного и широкого, как улица, коридора, из-за угла напала на медсестру, преспокойно катившую столик, на котором стоял поднос с бутылочками (точнее, с крошечными пузырьками). Это был искусственный прикорм; я знала, что его дают одной новорожденной девочке, поскольку грудь её мамаши и на шестой день девочкиной жизни была пуста и висела, как флаг покорённой державы.

Я внезапно выросла перед медсестрой, почти наскочила на неё, и схватила с подноса сразу четыре бутылочки, по две в каждую руку. От неожиданности она сначала растерялась и чуть не упустила прикорм, но, быстро сориентировавшись, заорала: «Вам не положено!» – и принялась вырывать у меня бутылочки. Помню, она пугала меня главврачом. Но я отвоевала свою добычу, оттолкнула жертву и побежала – ну, почти побежала, удивив не только медсестру, но и ползущую мимо по стеночке роженицу.

Я добралась до своей палаты, заперла дверь, сунув в дверную ручку ножку стула (так дежурные по классу запирали в советской школе дверь на переменах), и скормила две бутылочки Павлику, а оставшиеся две выпила сама.

Пятьдесят граммов странной на вкус, скорее противной, нежели съедобной жидкости, подогретые моей волей к жизни, преобразовались в несколько клейких капель почти полноценного молока, которые Павлик с жадностью выпил, безжалостно изжевав оба моих соска. Впрочем, процесс уже сдвинулся с мертвой точки, а частный маленький молокозавод, прекратив забастовку, начал свою работу, и с тех пор бесперебойно снабжал стремительно растущего «таракашку» горячей пищей.

Как мучительны были первые кормежки! Павлик впивался в меня беззубым ротиком так яростно, что кровоточащий сосок потом приходилось мазать зелёнкой. Он трепал мою грудь и при этом смотрел на меня (интересно, видел ли что-то, кроме мутного пятна? распознавал ли черты матери?) взыскательным тёмным, почти черным глазком. Потом засыпал, почмокивая, у меня на руках…

Через два дня после Павлика роддом наводнился детскими криками. Мы упредили «родильный бум». Я слышала, как акушерки жаловались друг другу:

– Опять завезли свежих деток! Столько нарожали – рук не хватает!

И действительно, в каждой руке у них было по два младенца. И они виртуозно их перекладывали с пеленальников в каталки, на которых эти сокровища – сразу по восемь штук – развозили мамам.

Я теперь была не единственной в обшарпанной палате. У меня разом появились четыре соседки, которые потихоньку приходили в себя, ежеминутно сцеживались и терпеливо ждали, когда им принесут младенцев. Наконец, их принесли и раздали матерям, причём одной Лене выдали даже двух, совершенно одинаковых!

– Теперь точно комбинат квартиру даст, – торжествуя, говорила Лена. – У меня дома дочурка, и вот, полюбуйтесь – эти! Теперь пусть только попробуют не дать – я на будущий год сюда приеду! И вернусь с тройней.

Пятеро младенцев в палате кричали на разные лады, демонстрировали каждый свой характер, а я, отвернувшись к стенке, глотала слёзы, чужая на празднике жизни.

У меня забрали Павлика.

Он лежал теперь в педиатрическом отделении, в кувезе для «доращивания» таких вот «таракашек», рано появившихся на свет, самых нетерпеливых и требовательных. И просыпался без меня, и кричал так, что мое сердце – нет, не разрывалось, оно целиком неслось от меня прочь, выскочив из груди, – туда, на крики.

Каждый день Павлика обследовали. Что-то пошло не так, это я уже знала точно. Чего-то ему не хватало – или чего-то было в переизбытке? Наконец, мне сообщили, чего именно: билирубина, его показатель в десять раз превышал допустимую норму. Так сказалось то, что у меня был отрицательный резус-фактор, а у Павлика, как у его папы и старшего брата – положительный. И то, что после рождения Володи мне не сделали какой-то необходимый укол. Нет, врачи не обязаны его делать (укол ведь платный), но могли хоть подсказать, разъяснить, сориентировать! Могли, поскольку это был их профиль (Володя родился в «антирезусном» роддоме).

Антитела «переползли» со старшего на младшего. Он лежал теперь где-то в кувезе (меня туда не пускали), смуглый и чёрненький, похожий на цыганёнка, растравляя мою душу своими удаленными криками и заставляя молоко, как заговоренное, струиться в два ручейка по застиранной больничной «ночнушке»…

Билирубин рос, пока не вырос до страшной цифры. Врачи тихонько переговаривались, и я с трудом разбирала, что еще немного, и впору будет диагностировать какой-то «шок». Нас не выписывали, пугали тяжелыми последствиями и убеждали поставить какую-то капельницу. Эта капельница была дорогостоящая, препарат для неё продавался здесь же, в аптеке на первом этаже. Мы собирались приобрести его – ведь наш ведущий педиатр заявил, что нельзя медлить, – когда очередной профессорский обход всё поменял. Нестарая дама-профессор с добрыми грустными глазами сообщила, что они уже намеревались вколоть Павлику первую ампулу препарата, используя лекарство из больничных запасов, но передумали. Как объяснила профессор, волосики младенца оказались слишком густыми, и они не нашли вену на головке, а обрить висок не захотели. Объяснение неуклюжее, но наш ведущий педиатр отлично дополнил его, заметив вскользь, что последствия капельницы могли быть любыми, «вплоть до потери ребёнка». Мне хватило этого аргумента.

«Под вашу ответственность» – эту фразу слышит каждый родитель хотя бы раз за всю жизнь. К этой фразе нужно быть готовым. И когда у моего сына Володи, четырехлетнего малыша, оказались плохие результаты прививок Манту и Пирке, я тоже взяла на себя ответственность, выбросив в урну поганый «Изониазид», выданный нам в тубдиспансере, и стала повышать сопротивляемость организма ребёнка витаминами, воздушными и солнечными ваннами. Врачиха в тубдиспансере удивлялась спустя год: как это у мальчика не упало зрение? А работа почек почему не ухудшилась? «Изониазид» вообще прописывают только в самом крайнем случае! Надо полагать, когда уже харкают кровью. Одной моей знакомой его прописали именно на этой стадии.

В истории с Павликом ответственность взяли на себя врачи. Почему же меня потом так долго не отпускала эта капельница, почему снилась параллельная реальность, в которой капельницу всё же поставили, и она сыграла свою благотворную роль? Чёрт знает почему.

Понимала ли я тогда, насколько всё серьёзно? Вряд ли. Мне хотелось поскорее вернуться домой – с Павликом, с цветами и с подарками! Хотелось увидеть и обнять Володю, подросшего за полтора месяца, показать ему братика, выйти на прогулку с обоими своими мальчуганами…

При этом Павлик чувствовал себя хорошо, он был живенький. Но меня к нему не пускали, принимали только сцеженное молоко. Просили приносить побольше: ребёночек постоянно просит кушать, а поскольку он самый тощий среди доношенных детей, то ограничений в питании нет. И я ежеминутно сцеживалась. Прямо вдоль стены в коридоре стояли столы с механическими «доильными аппаратами». Теперь я бессменно торчала в очереди к этим агрегатам, чтобы добыть побольше молока. А потом относила бутылочки на детский пост, и подолгу стояла там, и слёзно просила пустить меня к Павлику.

Наконец, мне его отдали. Ночью, едва успела задремать – в палату резко вошли, хлопнув дверью (я мгновенно проснулась и села), в темноте сунули мне что-то сладкое, хнычущее, шевелящее ручками, и ушли. Наверное, поступили так, чтобы я отвязалась от медсестёр и не ходила за ними несчастным привидением.

Я держала на руках Павлика и не могла поверить, что он здесь, со мной, тихонько дышит и иногда чуть улыбается правым краешком ротика.

Так и просидела всю ночь: невозможно было расстаться, положить его в кроватку.

Впрочем, однажды, когда Павлику было пять дней, я отдала его «на хранение» на детский пост, под присмотр медсестры. Отдала вместе с бутылочкой сцеженного молока, а сама улизнула из клиники. Явился Алексей – это было в День Победы, – и мы отправились гулять.

Пешком дошли от Васильевского острова до Дворцовой площади. Небольшое вроде расстояние… Я еле волочила ноги, и, наверное, нелепо смотрелась среди праздничной толпы в своих стареньких спортивных штанах и в майке. Но мне тогда казалось, что это – полноценная воскресная прогулка, просто выход в свет, и я уже знала, что навсегда запомню и этот день, и всё, что окружало меня тогда.

По Дворцовой площади маршировали курсанты, строились «коробки» с манекенными красавцами в формах разных силовых ведомств. Было по-летнему тепло, но не жарко. И вдруг так захотелось на море!

Когда мы вернулись в клинику, меня нашла дежурная врач, выказала недовольство по поводу длительного отсутствия и сообщила радостную новость: у Павлика стал снижаться билирубин.