Под одной обложкой

Если я лет через двадцать встречу его на улице – проходимцем в «гороховом пальто», – я ведь не пройду мимо, а остановлюсь, дружески расспрошу и не дам на ночлег. А, может быть, и к себе домой возьму его, но это ведь только от молока человеческой нежности и жалости.— «Причем тут какая-то вечная любовь?» Я считаю, что это с ее стороны лишь самовнушение, которое можно оправдать вынужденной жизнью в провинции.— Если б Ядвига приехала в Питер, – тогда все пошло бы иначе.

Надо попросить Ядвигу чаще писать из Саратова.— Я на ее письма всегда набрасываюсь, как львы на первых христиан. И что за город Саратов?— Есть ли там книги?—

— Я крепко надеюсь, что с мужем она рано или поздно разойдется, а Таня тем временем подрастет достаточно, чтоб стать моей ученицей и быть обученной английскому языку.—

Мне очень хорошо, денег нет перманентно, но очень есть – душевный мир, и я счастлива.—

Зимой мы с Ядвигой, Катей и Володей пойдем в Эрмитаж и поедем на острова, где «вновь оснежённые колонны, Елагин мост и два крыла»[147].

А ломка духовная нужна сильная – и коснуться всех сторон души.

Глава II (30 января 1927, воскресенье)

Ожидание войны

Собирала информацию о войне.— Особенно интересна статья Радека из питерской вечерней газеты.— При мысли о войне у меня, по выражению Бабеля, «мозг вместе с волосами становится дыбом». Если бы война закончилась мировой революцией, – тогда она нужна, иначе – иначе это гибель.— Мы должны мобилизовать наш революционный пафос и разложить иностранные армии.— Война может быть лишь воздушной и химической (газы). Это все еще неизвестно, хотя об этом говорят.

Думать не хочется.— Если будет объявлена война с Англией, тогда надо бросить все – и уйти на фронт. Эта война должна решить судьбу человечества, культуры и прогресса.— Жить нам не суждено в это громовое время, – забудем обо всем и уйдем спасать нашу Революцию.— Теперь нельзя оставаться дома.— Ленинград расположен так, что через Кронштадт взять его – пара пустяков.— Но не будем думать, пока ничего неизвестно, пока ситуация в Китае не решит так или иначе вопроса.—

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Бываю в книжном центре лишь три раза в неделю (утром) и проезжаю его в трамвае.— Я даже до сих пор не успела купить Ядвиге Гёте.

Его посвящение к «Страданиям»:

«Все, что я только мог найти об истории бедного Вертера, я прилежно собрал и передаю Вам теперь, и знаю, что Вы меня за это поблагодарите. Вы не можете не удивляться и не любить его дух и характер, и не плакать над его участью. А ты, добрая душа, в этот миг так же, как он удрученная, почерпни утешение в его страданиях, и да будет эта маленькая книга другом твоим, если по воле судьбы или по собственной вине ты не можешь найти более близкого друга».

— Надеюсь постепенно переписать Ядвиге таким образом всего Вертера.— Ведь могла же я раз заучить с голоса одно старинное английское стихотворение, которого не могла достать.

— Я повторяю в моем быту всю историю культуры – сейчас период устных сказаний и былин.— Но верю, что мы идем к тому, чтоб Гёте и Стерн были отпечатаны в миллионах экземпляров и раздавались даром, а не к тому, чтоб их переписывать и пересказывать.—

Хоть бы скорей наступил у нас социализм!— А то – наступают враги, и уже начинаешь бояться наступления весны, которое может оказаться решающим.—

Борис – первая любовь

Я написала Боре, усиленно, но невинно расспрашивая о Тамаре.— Ответа от него еще нет, не знаю, будет ли, и в Киеве ли он?— Тамарина мать мне тоже не отвечает.— Но дело вот в чем. Я на днях позвонила человеку, который привез из Киева это известие, и он мне сообщил версию, бесконечно меня изумившую. По его словам (верней, по словам его кузена – приятеля Тамары, так как он сам Тамары не видал), Тамара заболела свинкой, а затем вышла замуж за этого маленького зеленого мальчика, Борькиного протежэ – курильщик, комсомолец и художник 19 лет. Тщедушный, жалкий и сильно под Бориным духовным, так сказать, влиянием.— И затем они уехали в Одессу.— И этот человек из Киева прибавил, что это может быть и не так. Он обещал мне спросить о подробностях своего кузена, когда напишет ему в Киев. Подумай, какая нелепость!—

Глава III (3 марта 1927, четверг)

Штаф в Саратове

— Почему у Ядвиги такой адрес? Что значит – Штаф, да еще бывший? Пока я не докопаюсь до этнографических и филологических корней этого явления, я не смогу ей спокойно писать. Мне кажется все это каким-то подвохом, и Ядвига – жертвой, не ведающей круговорота злых сил, заставивших ее принять этот адрес в их целях. Он мне ночью снится, клянусь, я измучена, и каждый раз, когда я дрожащей рукой пишу эти непонятные жуткие слова, мне кажется, что мое письмо придет не к ней, а к кому-то другому, кто подкапывается и хочет угробить и ее, и меня.— Я боюсь духовного маразма! И потом, я не смущаюсь, ведь почему «проспект Карла Либкнехта»[148], я понимаю, слишком понимаю – почему.—

Ну, вот, я отвела душу, теперь перейду от части интимной к официальной.—

Меркурьева

С Меркурьевой переписываюсь, она мне прислала сборник стихов «Золотая зурна», ее и некоторых других владикавказских поэтов.

В одном из своих писем она написала мне стихи (цикл «Пиковая дама»), вот строки оттуда:

Только нет в колоде карт фатальных

Дамы Пик – моей зловещей масти

Нет ее – владетельныя Тайны

Нет ее – губительные страсти.

Водоем – но без воды стеклинок

Полночь – но беззлунна и беззвездна

Пышный пир торжественных поминок

А по чьей-то по душе – безвестно.

Оттого и вся я так обманно

У причуд во власти, у пристрастий

Что не сшиты моего романа

По листам разрозненные части[149].

А в «Золотой зурне» стихи: «С песенной клюкой». Она – колдунья и ведьма, это ее стиль и сущность.

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

— Необходимо узнать, что с Борькой, и нет в Киеве умного человека, чтобы поручить навести справку. Как быть, не могу ничего придумать, не понимаю, почему он не отвечает на письмо?

Насчет Кати. Она мне давно не писала, я подозреваю, что она прочла мои письма к Люсе.

Здесь нет рассуждений по поводу формального метода, – я не могу сейчас. Мне нехорошо, – это должно скоро пройти – эта боль.— А пока мои писания будут ничтожны. У меня сердце болит.

Ядвига переживает весну своих занятий – ведь лучше этого времени в жизни не будет. Неужели она в будущую зиму будет в Питере?!

Стерн до сих и, думаю, что впредь, для меня – соль прелести человеческого ума.—

Что могло случиться с Борькой?

У меня нервы разошлись. Скоро будет весна. Мне сто лет.

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Загадка со Штафом прояснилась благодаря Ядвиге:

Штаф. Имение проиграл в карты Левковичу и Штаф, по одним сведениям в Германии, по другим на луне. Был женат на своей горничной, жена жива, замуж второй раз не вышла. Есть тетка у него. Фабрика[150] рабочих, место занимает целый квартал, с садом, с прудом (сад вырубили). Место значит (или знает?) весь Саратов.

Глава IV (20 марта 1927, воскресенье)

Точные адреса Кати и Люси, по которым мои письма прибывают: Москва, ул. Грановского, № 3, 5-й Дом Советов, кв. 108, Ек. Дм. Трощенко, и Москва-17, Озерковская набережная, д. 48, кв. 2, Люсе Вайнберг.

Катя Трощенко. Надпись на обороте:

«Эдварде [на память] о юности.

Твое лицо в его простой оправе

Передо мной сияло на столе.

Это не в моих привычках теперь цитировать Блока, как ты вероятно уже заметила сама в мой последний приезд, но так как “доблести, подвиги и слава“ еще впереди, то надеюсь, что не так скоро будет:

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола».

Одесса, 1924 г. Фото из личного архива Е.И. Хатовой

Катя Трощенко

— Катюшка пала духом, боится умереть, собирается рожать в Киеве. Мы с Нюськой улещаем ее сделать это под Питером – в Сестрорецке. Во всех отношениях – начиная с денежного и кончая пейзажным (Финский залив) – приятнее.— У нее как будто тяжелая беременность, аборт уже нельзя сделать, черт возьми, нелепо подчиняться стихийности и необоснованной случайности.

Люська имеет несчастье зависеть от родителей всецело и покорно, и все это похоже у нее не столько на греческую трагедию, сколько на писаревскую «Кукольную комедию с букетом гражданской скорби».— Люсе я не в состоянии писать, хоть и люблю ее.

Доктор – любитель Достоевского

Сижу сейчас белая, как Пьеро или мельник, у меня рожа обсыпана тальком, а сначала намазана. Дело в том, что у меня от неизвестной причины начала слезать кожа с лица. Сначала некогда было возиться, а потом стало больно, и лицо горит.

Я пошла сегодня в лечебницу, впираюсь к врачу и излагаю ему, в чем дело. Он на меня смотрит внимательно, и руки положил на плечи, и говорит, что у меня это на нервной почве, и что у меня нервы в таком состоянии, что мне надо было б месяца два, – не двигаясь, не читая и не думая, – пролежать в темной комнате.

Я подскочила и выпалила: «Вы с ума сошли!» Он расхохотался и спросил меня, – верю ли я в медицину, а я сказала, что верю только в судьбу.

И так полчаса проболтали, пока я у него выторговала мазь для лица, а потом говорю: «Хорошо еще, что вы не посылаете меня в Сиракузы». И он сразу понял, что это из Братьев Карамазовых, и отпарировал: «Неужели я похож на того "лекаря", который так не понравился Коле Красоткину?»

Мы расстались очень довольные друг другом, велел зайти через неделю. Теперь я намазалась и жду исцеления.— Я потому так подробно написала об этом, потому что это очень редко бывает, чтобы у врача было чувство юмора и знакомство с русской литературой.— Этот сегодня меня тронул.

Тристрам Шенди

— Вчера был самый торжественный день в моей жизни – я получила в подарок Тристрама Шенди на английском (Laurence Sterne – Tristram Shandy). Он был выписан для меня из Лондона через Данию (так как прямо из России нельзя) обожающей меня ученицей.

Питер – город мечты

— Я за этой книгой гоняюсь уже три года, она была моей мечтой – синей птицей, и было такое странное состояние – осуществленной мечты. До того было у меня такое состояние, когда я, стремясь два года в Питер, наконец, приехала в одно сентябрьское утро.— И когда вышла из вагона, то моросило, и прямо над головой нависало серое мрачное небо и горели фонари, – хотя было около девяти утра, – и у меня ширилось сердце и спирало дыханье.— И я в секунду пережила все жизни героев Достоевского, живших в Питере, и Питер навсегда встал в сердце моем – прочнее, чем он стоит на болотах финских.—

Меня пронзила литературность этого города, и не перестает пронзать, и это то, чем он не похож ни на какие другие города.—

Стерн

В Питере есть своя интимность любимого романа, и второй раз так потряс меня Стерн.

Мне Mr. Шэнди, дядя Тоби и Трим ощущаются как реальный мир, к которому я каждый раз прикасаюсь, читая в сотый раз любимые строки.

— Разговор Mr`a Шэнди с дядей Тоби:

«Mr. Шэнди:

– Вы знали эту мысль, дядя Тоби.

– Не больше, чем моя лошадь.

Mr. Шэнди:

– О, в этом невежестве столько достоинства, что почти жаль заменить его знанием»[151].

Это ужасно хорошо. Стерн ироничен в пафосе и патетичен в порнографии. Впрочем, последнее условный термин. Стерн целомудреннейший Брамин (как он подписывался в письмах к Элизе, иногда Йорик, иногда Брамин). «Амуры» дяди Тоби с вдовой Уодман – это карикатура на Филемона и Бавкиду, то есть те же Фил и Бавк, взятые в иронии.

Стерн меня организовывает уже три года – Сентиментальное путешествие, его письма.

Раскольников («Преступление и наказание») говорил, что все истинно великие люди должны испытывать на земле большую грусть. И затем Раскольников сказал раз о себе другу: «Мне так грустно сейчас. Точно женщине».

При первой его мысли думается о Леонардо да Винчи, а при второй – о Стерне. Он взял себе псевдонимом – Йорик, бедный Йорик – гамлетовский. В его книгах мужская острота и соль – аттическая, вместе с сантиментально-мечтательной женской грустью. Трудно себе представить, до чего я обожаю его – лично как-то, и такая благодарность, что он мне помогает жить, и так понятно, что все самое близкое и желанное – всегда от тебя далеко. Стерн научил меня это понимать и переносить.

— Любопытно, как он по-русски получается, не видела никогда.— По-английски его стиль сладостней Гафиза, но современен. Теперь, когда я держу в руках Тристрама, я начинаю ощущать, что близится смертный час мой. Без желаний нет жизни, а буду ли я еще чего-нибудь так желать?—

Простите за изысканно-скверную бумагу, это не нарочно, пусть утешает тем, что почерк мой ее украшает, а обилие цитат придает ценность.

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Относительно того, что Ядвига написала об Эренбурге. Мне кажется, что я понимаю. Это бывает, когда человек очень жалок тебе, настолько жалок, что не хочешь разрушать его предвзятых мыслей, есть какое-то обаяние унижения, то есть жалкое влечет иногда своей обреченностью и литературностью.

Если это туманно, могу пояснить на себе – мое отношение к Боре.— Я о нем скверно думаю, но когда в Киеве, пред моим отъездом, мы говорили, и он говорил о моих детских к нему письмах и детской любви моей, говорил трогательно, и был нежен и взволнован, и мы расставались, может быть, на много лет, – я была не такой, какая я принципиально к нему. А держала себя так, будто речь шла о «любви на всю жизнь». Была тоже нежной, и грустной, и любящей. И это только для того, чтоб не расстроить литературной ситуации «любви на всю жизнь» – с самого детства. И если бы я была равнодушной, – пропала бы художественная горечь момента.

Я, подобно Мармеладову, ищу не веселья, а «скорби и слез».

Так вот, когда с тобой говорят любовно, хочется отвечать любовно, потому что если даже любви и нет, то эта нелюбовь – тоже в плане любовном находится.

Смерть и сон

Я сделала открытие. Сон – это подобие смерти. Жизнь кончается каждый вечер, и когда спишь – никогда не знаешь проснешься ли.

— Так и уснешь когда-нибудь, а это будет уж смерть, и нельзя будет проснуться, потому что не будет тела. Ужасно!—

Завтра буду в концерте – пятая и девятая симфонии Бетховена. Я счастлива. Я их люблю. Музыка наполняет мне душу и изгоняет оттуда отравляющую ее тоску любовную и мысли о желанном, но невозможном.— Лучше боль в жизни, чем смерть.— Мне кажется, я скоро умру и так и не увижу Лондон.—

Если б знать, если б знать скорей, что суждено, и не мучиться неизвестностью.

Глава V (16 мая 1927, понедельник)

Мистическое единство в любви

У меня все закружилось (внутри). Я уже здорова, все сошло благополучно.

— Люся прожила у меня три недели, после чего случилась вещь, которую я усматриваю как фатальное сердцебиение случая.— Люся искала себе комнату, я тоже ей искала, как вдруг Люба сообщает мне, что моя комната на Басковом, где я жила в прошлом году, только что освободилась. Я ее сняла тотчас же для Люси, и, таким образом, она, в силу преемственности, тоже будет жить с Любой.— Но этого мало. Ведь таким образом, у нас оказывается в Питере еще одно забронированное дружеское помещение, что очень важно. Люська переезжает завтра и поступает к Любе и неминуемым встречам с Альтманом.— Вдруг и Ядвига тоже еще когда-нибудь будет жить в этой комнате? Одним словом, эта комната теперь не будет выпущена из рук. Я очень довольна, и Люба тоже, что все так обернулось. Альтмана Люся еще не видела. Она тоже находит, что Люба похожа на Ядвигу (но не Ядвига на нее; Ядвига много красивей).

Мне так дико, так истерически хочется иметь Ядвигу в Питере! Родная моя, желанная Ядвися!— Я ужасно ее люблю, меня роднит с ней роковой мистицизм любви, то есть одинаковое наше ощущение любви, не потому что мы – одинаковые, а потому что одинаковы люди, нас тревожащие и озаряющие (то есть мужчины).— Я надеюсь, она это тоже заметила. Может быть, потому что мужчины и ей, и мне открылись через Борьку. Но есть что-то мистическое и основное. Из-за чего я всегда пойму, почему она любит – кого любит. И знаю, что и она – с оттенком любви и тончайшего, именно мистического понимания – ощутит и мою любовь.

— Конечно, Альтман и комната на Басковом сюда не имеют серьезного отношения.— Но и Альтмана она поймет.— И это у меня только с ней – больше ни с кем.— Она – моя любовь.

— Афоризм Альтмана: «Есть пословица – "рыба ищет, где глубже, человек – где лучше". Но это надо понимать наоборот. Это рыба ищет, где лучше, а человек – ему – где глубже». Это совершенно верно и просто.

— Я его изредка вижу, у него ко мне установилось дружески-отеческое отношение, и очень милое, у меня к нему – в плоскости интеллектуально-разговорной (это ниже, чем духовное).

Опера

Эти месяцы живу под знаком «Пиковой дамы» (оперы). Хожу в Мариинку слушать ее каждый раз – это выходит раза два в неделю, и после последнего акта сейчас же хочу, чтоб началось сначала. Пылаю, сгораю неутомимой страстью к ней, мне еще не подчинена ее полифоничность. Иду завтра опять. От первой увертюры, провозглашающей уже знакомое безумие, я радуюсь и ужасаюсь. О, когда будет найден язык для музыки? Как мне передать этот холод и дрожь, охватывающие меня от таких знакомых растерзанных стонов смятения чувств в первой увертюре. Или глубина – манящая и гибельная – в шорохе волн в музыке к ее самоубийству (Лиза бросается в Зимнюю канавку, что около Эрмитажа). Местный колорит – тоже.

Ядвиге – обязательно пойти! Но не раз, и не два, а двадцать, чтоб в сердце щемило, и над судьбой не запрыгала б – Старуха! Я по своей воле не видела две недели его, не буду и впредь.

Страдания любви

Я умираю от любви. Как хорошо страдать! Точно музыка с личным оттенком. Период истерик и «беспричинных» слез прошел, – осталось лишь напряженнейшее ужасное внутри горение. Если до меня кто-нибудь неожиданно прикоснется, – я кричу от боли.— Я залезла в своих чувствах на такие высоты, на которых остались лишь Любовь, Судьба и Смерть.

Массу слушаю музыку, занимаюсь, читаю и переживаю в слезах прочитанное. Вчера перечитывала Dickens «A Tale of Two Cities» («Повесть о двух городах»).

Я желаю. Я желаю возвышенного. Я презираю плоскогория.— Одним словом, – мне хорошо. Страдание сладострастно и музыкально. Еще увлекаюсь Edgar’om Poe. Он – царь.— Что будет – не знаю.—

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Катюшка к июню уедет в Киев, на Шулявку, – рожать.—

Володя недавно был в Киеве по делу и там навел справки о Борьке. Оказывается, он скоро женится на Тамаре. Вышла замуж не она, а ее младшая сестра.

Люська ушла на работу, завладеваю ее бумагой.

Итак, Тамара собирается зарабатывать деньги в кино, надеясь, вероятно, на свою внешность что ли. С Борей, значит, она не расходится.— Жаль.— Мне она не пишет, Борька мне тоже не пишет. Возможно, что под ее давлением.— Борька вместо юриста тоже хочет работать в кино, художником, кажется.—

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

— Я похудела и побледнела, и довольна, надеюсь не толстеть вновь.

Планы на лето еще не вырешены. Хотела б до августа пробыть в Питере, и скорей всего – устрою это.

— Я всему предпочитаю письма. Когда я умру, пусть мне положат на грудь письмо, которое я, может, всю жизнь ждала, но прочесть не успела. И будет – too late.—

Too late – «слишком поздно», жизненный девиз Эдгара.

Глава VI (25 сентября 1927, воскресенье)

Вопросы и пожелания Ядвиге

Буду здесь туманна и обойду многое, требующее моих возражений и комментарий.

Хочу напомнить, что этой зимой мне станет – 24 года.— Вот!

Относительно педвуза я узнала, что прием и перевод был продлен в этом году, но закончился 15 сентября бесповоротно.— Я не жалею об этом. Меня тешат другие основания приезда Ядвиги в Питер, не выставленные – этого мало. Одним словом, эти полные обиняков строки делают честь моему знакомству с Белым.— Я задергана и измучена наставлениями и указаниями Ядвиги. Затем, у меня есть друзья, которых я не вижу, и есть другие друзья, которые их видят и отчитываются в письмах обещаниями «написать» в другой раз. А если о чем и пишут, то теоретически и сухо.

— Меняя безличную форму на лично заинтересованную, – хочу знать все про Борю и Тамару. Членораздельно и с массой мелких и крупных подробностей. Говорил ли что-нибудь про меня? Ядвиге нужно брать пример с обстоятельности Кати и моей.— На марксизме не настаиваю.

Марсель Пруст, о котором я сообщила Кате, – нужно прочесть «Утехи и дни», – это необычайно прекрасно.

Также стоит обратить внимание на «Смятение чувств» Стефана Цвейга.— Литературный вкус Ядвиги – одно из многих ее качеств, заставляющих меня и других уважать ее и любить.—

Я могла бы выдать себя своим друзьям за члена Петросовета

Как легко, живя в таком Богом забытом углу, как Питер, стать предметом выдумок и сенсации, – будто ты где-то в непостижимом Гонолулу.— Я могла бы выдать себя своим друзьям за члена Петросовета, могла б сказать, что была замужем и воспитываю в Петергофе кудрявого мальчишку, названного – Лоренс – в честь Стерна.— Лоренс Эдвардович. Но я этого не делаю. Короче, я еще не преподаю у себя на курсах, и я еще не профессор.

— Я преподаю в Профсоюзной школе при Губпрофсовете английский язык.— Этого я не скрываю.— Так что слухи обо мне оказались несколько преувеличенными.— Я преподаю английский язык, но не в таком специальном учебном заведении, как наше.— Здесь такое отношение, как преподавание русского языка в школе II ступени и в довоенном Университете.

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Катюша написала мне о Ядвиге и об их дружбе и любви к ней.— Очень хорошо.

Как жаль, что мы не можем заниматься втроем филологией, – это моя мечта.— Но когда мы с Ядвигой доучимся и разбогатеем, тогда нам легче все это будет.

— Бог наслал на меня чудо – я свободна. Я заменила любовь дружбой и уже забыла о прежних метаньях из-за любви. Это было внутренне, и тем это и замечательно, что не было, как это обычно бывает, – зависимости моего отношения от чужого ко мне.— Я просто однажды утром, встав, сказала себе: а что если я не буду тосковать, или мне просто надоело быть грустной. Но меня сразу оставило, сразу отхлынуло от меня все трагическое, и мне снова хорошо, радостно и весело.— А с тем человеком – хорошая дружба, и больше ничего, и я довольна, и все прошло.— Как хорошо!— Но прежнее чувство неужели было только литературно? Недоумеваю.

Киев

Как выглядит Киев? Может быть, еще придется мне когда-нибудь побывать там, наш Институт имеет уже отделение в Москве при II Университете и собирается открыть отдел и в Киеве, и в Одессе. Может быть, еще пошлют меня организовать там дело и пролить свет. Но все же в Киев не тянет – скучный город и очень провинциален.—

━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━┅━

Теперь я снова очень занята. Как хорошо жить – и как я счастлива!

Люсе дико повезло здесь – Биржа труда послала ее стажеркой на один год в статистический отдел Губпрофсовета за 50 рублей в месяц, так что она теперь самостоятельна и обособилась от parent’ов. Ласковый город – Питер. Всех нас еще приютит когда-нибудь.