Под одной обложкой

Ярославль, 1976 год

Ядвига, Андрей (старший брат), Ванда (первая жена Андрея). Баку, август 1925 г. Фото из личного архива автора

Приложение

Воспоминания о брате моем

У меня было два брата: Андрей, тремя годами старше, второй [Болеслав] – десятью. Этот обижал меня походя, ни за что ни про что. Пройти не мог мимо, чтобы не щелкнуть пребольно по голове. Андрюша всегда меня защищал, старался не дать в обиду[128]. И так всю жизнь от меня оберегал, обо мне заботился. Когда мне было худо, поддерживал меня и морально, и, если надо было, материально.

Жаль, жизнь нас все время разводила. Я в Киеве училась, он – в Полтаве. В 14-м году на войну ушел, в 18-м – в Красную армию. Радовались оба, когда в 21-м в отпуск приехал в Киев и меня увез к себе в Ленкорань (Азербайджан). В 23-м его в Ганджу перевели, а я замуж вышла, с мужем и маленькой дочкой уехала в 26-м году в Москву.

С тех пор редко встречались. Переписывались всегда. Только после войны почти каждое лето я у него проводила с дочерью и ее семейством[129].

Брат был человек чистой души, никогда не фальшивил, был искренен до предела, правдив. Вспыльчив был, правда, но это общая наша соммеровская наследственная черта. Из-за нее мы оба не ладили с начальством, т. к. большей частью против него мы восставали. Из-за нее Андрея из части в часть переводили, а я мыкалась по всей России, по городам и селам. Но знаю: солдата брат никогда не обижал, недаром шоферы и ординарцы так любили его, что за ним из части в часть просились.

Работу свою любил до самозабвения, сил своих не жалел никогда, только мне в письмах жаловался, что спит ежедневно не более двух-трех часов в сутки. Ведь его никто не заставлял, сам установил такой режим (на штабной работе). Себя не жалел нисколько и в военное время, что неудивительно, и в мирное.

Был он щедр и великодушен; себя не жалел и своего ничего не жалел. Эта черта его женам не нравилась: если б не они, он бы все раздарил. Был гостеприимен, любил веселье, шутки, смех, застольные песни. Очень ребятишек любил. Как он с моей дочуркой возился! Учил ее ходить, таскал ее на своих могучих плечах маленькую. А когда уже на склоне его лет у него второй сынишка родился, как он ему радовался, как следил за его развитием, как самозабвенно играл с ним, отказывая себе в отдыхе!

Когда ему жена двойню родила, а первый мальчик через день умер, как он жалел его, как страдал! Как берег второго близнеца!

В юности брат руководил моим литературным развитием, снабжал меня целыми списками книг, которые рекомендовал прочесть (это были в основном русские и иностранные классики), и рассказывал, какое впечатление они произвели на него.

Но стихов почему-то не любил. И если я начинала читать их вслух (всю жизнь считала и сейчас такого же мнения держусь, что читать стихи про себя – все равно, что играть без звука на музыкальных инструментах), он звал ординарца и велел ему читать вслух, да погромче, устав внутренней службы. Тут уж не до стихов было. Кончалась эта забава шутливой потасовкой.

Зато театр брат любил. Приходилось ему жить в местечках, где театра не было (Кусары, Ленкорань, Майкоп), но уж если попадал в большие города, то все свободные от работы вечера проводил не в ресторанах или пивных, а в театрах. Посещал и драму, и оперу, и оперетту, и балет. И всегда отзывался о постановках со знанием дела. И уж тут ему не мешало, если со сцены лилась стихотворная речь (Шекспир, Лопе де Вега, Пушкин, Грибоедов).

К портрету Ядвиги. Воспоминания дочери

Смешное занятие я себе придумала: вспомнить свою жизнь. Но когда ощущаешь, что жизнь кончена, то хочется вернуться к ее истокам.

Родилась я 9 января 1924 года. Мой отец был военным врачом в Ленкорани Азербайджанской ССР. Там же служил брат матери, а мама приехала к нему из голодного Киева и работала учительницей. Мама была умная, интеллигентная женщина, до этого она успела пережить любовь к Эренбургу и пропутешествовать с ним на Крым и Кавказ, она знала Мандельштама, Волошина, знала и любила поэзию, а отец был серым армейским врачом, на безрыбье попался. Маме казалось, что все в прошлом и ничего уже в жизни не будет. Потому она согласилась выйти замуж за моего отца. А брат, который недоволен был этим браком, не почел нужным вмешаться. Отношения не задались с самого начала, очень уж разные были люди, но родилась я – и маме пришлось остаться с мужем, т. к. жить было трудно. Я себя не помню, конечно, в этом возрасте.

Помню я себя начиная с Саратова. Отец отпустил маму учиться в Саратовский университет, и она зимы жила там, брала меня с собой. С малых лет я помню, что меня вечно подкидывали каким-то людям. Удивительно, почему я выросла такой дикаркой? Я помню, что жила в доме какой-то тетки с папиной стороны (года в три), где меня научили всех окружающих женщин звать мамами. Когда мама вернулась, она очень обиделась, и я как-то почувствовала, что ей это не нравится, и перестала так называть. Мы жили на разных квартирах, которые мама снимала, но я плохо помню их, вернее, не помню последовательности. Помню маленькую комнатку, на которую надо было попадать по высокой крашеной лестнице. Помню, что часто бывала одна, гуляла одна. В это время я как раз увлекалась собиранием разноцветных стекляшек, которые облизывала языком, чтобы они сверкали. Мама, когда это обнаружила, водила меня к врачу, но никаких болезней у меня не обнаружили. Помню еще, что мама много читала и занималась, а между делом играла со мной в магазин: я ей что-то взвешивала на игрушечных весах и продавала. Мне это страшно нравилось. Было еще много других квартир. В одной, я помню, особенно часто бывала одна. По вечерам я долго играла на своей постели и так и засыпала не раздеваясь. В этой квартире произошла страшная история: ночью был переполох – хозяйка увидела, что по крыше идут люди, ноги их обмотаны тряпками. Это были воры, это было очень страшно. Здесь же помню первую обиду и первую несправедливость. Мы играли во дворе с соседской девочкой. Вдруг она начала звонить в чужую квартиру, а сама убежала домой, а меня к себе не пустила. Разгневанная хозяйка пострадавшей квартиры настигла меня и как следует отчитала. А я даже не поняла, зачем это было сделано, что это просто озорство. Так во дворе и установилась за мной дурная слава. Сюда же приезжала бабушка. Я помню, что она ходила на рынок за постным маслом, очень жаловалась, что скользко, она боится упасть. Вечером я уже не оставалась одна, бабушка занималась со мною, что-то читала и сшила моей кукле пальто. Куколка была маленькая, гуттаперчевая, но пальто было прекрасное, даже с мехом.

Глупо, может быть, все это вспоминать – но все-таки занятие для души. Никому, кроме меня, это не надо, но я ведь тоже человек. Хорошо вернуться в чистый мир детства и детских забот и огорчений. Теперешние заботы и огорчения отодвигаются, и кажешься себе такой, как ты была.

Я помню, как мама водила меня в фотографию вместе с приехавшей знакомой, как фотограф обещал птичку, как всем детям. Осталась карточка на которой стоит маленькая пухленькая и кудрявая девочка, очень славненькая. Мой муж стащил эту карточку у мамы и очень ее любит.

ххх

В Саратове у мамы было много подруг, некоторых я хорошо помню. Особенно я любила Клавдию. Она была яркая, веселая, живая. Мама потом рассказывала, что у нее было очень много поклонников, что ее очень любили мужчины, что она любого могла покорить. Но красотой особенной она не блистала. Как-то на всю жизнь у меня в душе остался образ этой женщины – победительницы. Я сама такой никогда не была. В Клавдии, очевидно, было очень много жизни, энергии, этим она и покоряла. Еще помню Наташу. В ее доме, у ее тетушек я жила, когда мама заболела воспалением легких, и ее отвезли в больницу. Там я помню большие комнаты и бульдога, которого я очень боялась. Приехал отец и увез меня. Он предлагал сводить меня к маме в больницу, но я не согласилась. Уже тогда, видно, я боялась новых мест и новых людей. Странно, все детство я торчала среди каких-то чужих людей, но так и не научилась развязности.

Однокурсники – студенты Саратовского университета (слева направо): вторая – Наталья Соловьева, третий – Виктор Бочкарев (1906–1994), пятая – Клавдия Сидорова, шестая – Ядвига Соммер. Саратов, 1928 г. Фото из личного архива автора

Летом мы жили у отца. Жили в разных городах[130], но я не помню где. Очень смутно вспоминается жизнь у каких-то папиных друзей на большой станции. Там я отца нечаянно назвала дураком ни за что ни про что. Как-то это у меня случайно вырвалось. Я помню, что он шел в больницу, и у меня в душе была к нему только нежность. Но меня наказали. Странные вещи иногда делают дети. Там же на Пасху я помню мы играли крашеными яйцами, катали их, их было очень много.

Лучше я помню первый приезд в Беднодемьяновск, где отец, наконец, обосновался. Очень милый домик, чистенький, чудный сад, комнатки и хозяйка, которая нас кормила очень вкусно. Помню пасхальный стол в этом доме, как я была поражена его роскошью. Мы с мамой в Саратове жили более чем скромно. Лучше помню приезд к отцу совсем из Саратова. Мы жили уже в другом доме. Лето было счастливое, там я дружила с соседской девочкой, вместе мы с ней бегали в стадо загонять их овец домой. Дом стоял на окраине, дальше было поле, мельницы, потом далеко речонка и деревня. Леса не было. Но около дома был огромный сад. Мы жили у очень богатых людей. При нас их несколько раз раскулачивали, они у нас прятали какие-то узлы. У них отбирали мебель, тряпки, а потом продавали на аукционе. Мне это даже тогда казалось странным. Очень хорошо было днем в саду, а вечером в окрестном поле. Там мы играли с ребятами. Там я почему-то помню, что впервые увидела небо в тучах, и тучи мне казались какими-то чудовищами, людьми, собаками и проч. Где-то недалеко от нашего сада стояла церквушка, там я находила кусочки риз и играла с ними. Помню еще много собак и кошек. Отец был охотником, и у него всегда было много собак.

ххх

Писать воспоминания – дело трудное и, может быть, и не нужное. К чему? Я это сама как-то плохо понимаю. Просто, пожалуй, влечет меня к себе мир моего детства, хочется подвести как-то итоги своей жизни. Но я, думая о будущих страницах своих воспоминаний, уже понимаю, как трудно написать искренне, не приукрашивая себя и не создавая перекоса и на плохом. Я вспоминаю, что плохое в детстве во мне было не очень сильно, но я по собственным впечатлениям знаю, что откровенности о дурном запоминаются сильнее хорошего и остаются в памяти, и человек кажется хуже, чем он есть. Кроме того, эти откровенные страницы просто невозможно никому показать, и не дай бог, кому попадутся! Что же, неужели же я такая плохая или все люди невольно открывают в себе дурное и кажутся не такими, какие на самом деле есть? Не знаю, что получится, но уже заранее чувствую все камни преткновения в моей жизни.

Из своих саратовских воспоминаний помню еще детский сад, в который меня водила мама один год. Наша руководительница держала садик частно, родители ей платили, и она скрывала от всех этот заработок. Поэтому мы почти не гуляли, ели каждый что-то свое, принесенное из дому, и иногда нас прятали под кровать, когда боялись, что явился кто-то чужой, может быть фининспектор!

В садике я вела себя смирно, уже там проявилась моя будущая черта – уметь поставить себя на второе, третье, десятое место – не лезть на первые места, не хватать самых популярных игрушек, не вызываться на самые завидные места в игре. Это я помню очень ясно.

Помню еще свой первый театр. Мама меня повела на дневное представление на «Конька-горбунка», а попали мы на какую-то взрослую пьесу, с любовью и убийством. Необыкновенное впечатление она на меня произвела! Во-первых, я, конечно, понимала, что «его» убили не «по-настоящему», но все-таки было тревожно, и я все время спрашивала маму – он на самом деле жив или нет?

Во-вторых, я влюбилась в актера, который играл главную роль, – и с тех пор на долгие годы любимой игрой про себя, любимой мечтой были какие-то перипетии любви из этой пьесы. Я уже их, конечно, не помню.

И подумать только, мне было не более пяти лет. Как рано просыпается что-то женское в девочке.

Мать моя жила в Саратове вольно, крутила романы напропалую, но я этого тогда не знала. Но меня она любила всегда и жаловаться мне на нее не за что, хоть впоследствии она и выговаривала мне, что я недостаточно заботливая мать. Но я-то считаю, что я была матерью своим малышам более самоотреченной, чем она, хоть и у меня были свои отвлечения и увлечения.

Когда мама окончила университет, мы вернулись в Беднодемьяновск и поселились в доме с большим садом. Лето было счастливым – сад, свобода, ребятишки-друзья, сборы опят на пнях недалеко от нашего дома. Мы жили на окраине, наш дом стоял последним на улице, дальше были пустыри, амбары, мельница и затем поля, по-моему, еще с маленькими клочочками и межами. Леса в окрестностях не было.

Довольно далеко, у деревни, была речка, мы туда с девчатами боялись ходить – боялись деревенских мальчишек. С мамой мы туда ходили – речка оказалась мелкой. Мама здесь начала учить меня грамоте. Почему-то я ненавидела эти занятия, когда меня отрывали от игр, и я вымучивала из себя какие-то слоги, читала и писала. Кончилось тем, что мама испугалась этой ненависти к занятиям и прекратила их. Но читать я научилась и потом как-то незаметно стала читать сама. К первому классу я уже читала прекрасно. Помню здесь уже свою несправедливость, которая долго царапала мою совесть. В начале нашей жизни мама познакомила меня с дочкой ее приятельницы, Верой. Та была «воспитанная» девочка. Мы с ней гуляли (правда, под опекой мам). Она мне запомнилась только тем, что все время собирала какие-то «лекарственные» травы, т. к. говорила, что ее мама очень больна. Потом в доме папиных друзей я познакомилась с другой девчонкой, про которую ходила дурная слава, т. к. она лазала по крышам, дралась с мальчишками и вообще была сорванцом.

Как ни странно, мы подружились, и я влюбилась в свою новую подругу со всем пылом своего сердца. Я покинула Веру жестоко и несправедливо, наговорив ей каких-то колких слов. Она мне казалась ужасно пресной и скучной. Потом-то меня мучила совесть, но тогда я изменила жестоко и бесповоротно.

Концом счастливой летней жизни было путешествие с отцом на охоту. Мы ездили куда-то в лес, в овраг, к чудесному ключу, жгли там костер, что-то на нем варили. Это на всю жизнь осталось одним из самых поэтических воспоминаний. Потом я долго пыталась жечь костры около дома. Один раз чуть не подожгла террасу (кстати, почему-то очень запомнилась эта терраса, с разноцветными стеклышками).

ххх

Осенью счастье кончилось, начались ссоры между родителями, всеобщее раздражение и скандалы. Помню такую сцену. Мама надевает пальто, берет сумочку, плача собирается, говорит, что уходит искать квартиру. Отец надевает пальто, берет на поводок трех своих собак, говорит, что ему найти легче квартиру в городе и собирается уходить. Я валюсь на пол в полном отчаянии и начинаю дико рыдать и колотить ногами по полу. Помню ощущение страха, что отец придет пьяный и опять будет скандал. Часто приходили гости, пили. Один раз я просила отца, чтобы он не пил и не ссорился с мамой. Не знаю, какое действие оказали мои слова, по-моему, он был удивлен, т. к. в своих отношениях с мамой меня совсем не принимал во внимание.

ххх

Наконец вся эта трагическая чехарда лопнула, мама рассердилась окончательно и уехала куда-то устраиваться. Добавилось еще то, что ей почему-то не давали нагрузки в школе, где она начала работать, приехала бабушка (которую я люто возненавидела почему-то). Мама уехала, оставила нас с бабкой у отца, я совсем отбилась от рук, ссорилась с бабушкой, своевольничала, целыми днями дулась. Настроение было отвратительное, я теперь очень хорошо понимаю, как родительские ссоры дурно влияют на детей.

Мама приехала, начались сборы. Я относилась к переезду безразлично. Привыкла уезжать от отца. Мы переехали в Подлипки, поселились в комнате в новом доме. С нами поселили еще одну учительницу, страшную дуру и скандалистку. Она преподавала педологию. Комнату разделили мысленно. Смешную картину представляла комната. Вместо столов – ящики. Только у бабушки – кровать, мы с мамой спали на каком-то то ли топчане, то ли раскладушке. Уж о шкафах и говорить нечего, вся посуда стояла тут же на ящиках. На чем мама занималась – не помню.

Была осень, очень был красив лес, который начинался стразу около нашего дома. Я гуляла одна, и очень скоро появилась какая-то компания. Но недолго мы прожили в этом доме. Произошел страшный скандал с нашей соседкой, как раз тогда, когда я болела корью. Что-то она возражала против детских горшков. Мама вспылила и покидала в нее всю нашу несчастную посуду, стоявшую как назло под рукой. Маму судили за антисемитизм, дали ей условно шесть месяцев, а нас переселили в барак, где мы очень весело жили, т. к. там было много народа, много ребят. Меня было мать устроила в детский сад, но я искренно его возненавидела, стала оттуда бегать, заболела (целую зиму кашляла), и мама избавила меня от этого казенного заведения. Как тяжело детям в казенном заведении! Как их ущемляет коллектив, особенно робких и тихих.

Помню из детсадовских воспоминаний только что почему-то было очень много всего «запрещенного»: сказки запрещались, нельзя было петь некоторые песни – они были запрещены. Наша руководительница, чтобы мы не мешали и не шумели во время еды, рассказывала нам сказки. Кто-то из ребят, как следует быть, наябедничал заведующей. Она при нас сказала руководительнице: «Ну как вам не стыдно!» Та смутилась[131].

[1979], Москва

Удмуртская битва

После расставания с Эренбургом в Москве Ядвига в марте 1921 года вернулась в Киев.

В начале июля 1921 года старший брат Андрей, служивший в Азербайджане, приехал в отпуск в Киев и увез Ядвигу в Ленкорань, где она через некоторое время поступила работать в школу.

В апреле 1923 года Ядвига вышла замуж. Муж, Михаил Волков, военный врач, в это время служил в местечке Кусары, куда она приезжала во время школьных каникул. В январе 1924 года родилась дочь Таня.

В августе 1926 года Ядвига поступила в Саратовский университет на педагогический факультет по отделению русского языка и литературы. Муж уволился из армии и получил докторское место в Рузаевке в Мордовии.

После окончания университета в 1930 году Ядвига была направлена на работу в качестве преподавателя в школу совхозного ученичества (ШСУ) в поселок Карачарово Конаковского района (в то время – Московской, а позднее Калининской области). Школа базировалась в бывшей помещичьей усадьбе князей Гагариных.

Весной 1932 года ей удалось оставить работу в совхозной школе и устроиться в московский журнал «Овладеем техникой» (редакция располагалась на Солянке, д. 12, в здании Дворца Труда).

Но уже в ноябре 1932 года она была направлена преподавателем в педтехникум города Покров Орехово-Зуевского района Московской области.

Преподаватели и учащиеся педтехникума города Покрова Орехово-Зуевского района. В центре, во втором ряду – Ядвига Соммер. На втором снимке – здание педтехникума. Покров, 1933 г. Фото из личного архива автора

Старший брат, побывавший у нее в декабре 1933 года, так описывал ее жизнь вдвоем с дочкой:

«Езды от Москвы три часа поездом (102 километра), а потом от станции четыре километра. Картина – совхозская. Зима, санная дорога с мужиками, не желающими съезжать с нее в сторону, сосновый лес, деревянный городок – это уже в моем представлении твердо связывается с Ядвигой. Четыре версты пехом я прошел довольно быстро.

У Ядвиги дела с ее предполагаемым переводом пока не выяснены – дело стоит, и причин она никак добиться не может.

Провел у нее несколько часов. Живет она плоховато. Вместо кровати, как она называет: эшафот из трех дощечек мебели. Нет почти, да и вообще вещей никаких. По-пролетарски. Какая-то одинокая она теперь, отброшенная от всех, и, естественно, туго приходится, да и не с кем словом по душам переброситься. В общем на меня тяжелое произвела впечатление».

Но летом 1934 года Ядвига, наконец, покидает Покров.

Дальше она так описывала свои приключения:

«Бревенчатые, крытые тесом, избы, остренькие верхушки сосен, перезвон коровьих бубенцов…

А сколько волнения и тревог в Москве!

Сначала не хотелось ехать сюда, просто мороз по коже продирал, когда ночью проснешься и вспомнишь Якшур-Бодью. Думала, подруги запростестуют, отговорят, потребуют, чтобы устроилась иначе. Нет, известие приняли спокойно. И знала уже, что поеду, но было страшно. Подхлестнули препятствия: не прибывали деньги, <…> а оставаться дольше в Москве было неудобно, <…> нужно было освободить комнату на Петровке.

Я нервничала, хотя и знала, что не все пути мною испробованы и что положение не такое безвыходное. Ныла и советовалась.

Потом это надоело: пошла в Наркомпрос, получила деньги, билет взяла с помощью Удмуртского представительства – и в тот же день выехала. Накануне съезда писателей. Впрочем, из газет узнала, что его почему-то отложили до 17-го.

Ижевск не понравился. Мы с Танькой немедленно прозвали его педлом. На вокзале сразу бросилось в глаза: по радио транслируют романсы Рахманинова, а в буфете стаканов не хватает. Чудно одеваются крестьяне: на ногах лапти, на головах фетровые котелки. Танька хохотала.

Переехали на Узлинский вокзал. Оказалось, вокзал ремонтируют, а поезд пойдет завтра утром, ночевать негде, денег осталось в обрез. Пошла к дежурному. Убеждаю, что должен нам предоставить какую-нибудь комнатушку для ночлега. Парень нагловатого вида заявил, что негде, устраивайтесь, как знаете. Кто-то из служащих посоветовал ехать до станции Люкшудья, там переночевать, а утром ехать дальше»[132].

Так в августе 1934 года они с дочерью оказались в Удмуртии, в поселке Якшур-Бодья, где тоже был педтехникум. В Якшур-Бодьинском районе в то время проживало около двадцати тысяч жителей.

Учащиеся педтехникума в поселке Якшур-Бодья. В центре, во втором ряду – Ядвига Соммер. Якшур-Бодья, 1934 г. Фото из личного архива автора

Не было ни единого случая в трудовой биографии Ядвиги, чтобы ее работа проходила без столкновения с начальством. Разобраться в подобных конфликтах крайне сложно, имея в виду крайне неуживчивый характер Ядвиги. Именно конфликт в Якшур-Бодье получил широкую огласку, выплеснувшись на страницы местной прессы, и далее совершенно неожиданно стал известен всей стране.

Ядвига заранее, чтобы избежать неприятностей, стала искать новое место, к этому же ее подвигали подруги. Эдварда ей писала: «О деле: брат Адки – Коля[133] переезжает на работу в Ижевск, в НКВД. Адка ему уж сообщила о тебе, так что на днях, когда он туда уедет и вышлет адрес, я тебе сообщу, и явись к нему за поддержкой в смысле устройства твоего в Ижевске (он будет там на крупнейшем посту). Затем было бы довольно существенно, если б к июлю, оставив мать на попечение работницы, ты явилась бы в Москву с Таней, на предмет устройства в окрестностях, а то по почте тебе вряд ли удастся устроиться под Москвой. Мать Люси утверждает, что у нее есть связи в Тушине (под Москвой). Может быть, что-нибудь выйдет. Одним словом, надо действовать, а не только лишь рассылать заявления» (24 апреля 1935).

Но 17 мая 1935 года в газете «Сталиня» – органе Якшур-Бодьинского райкома ВКП(б) и райисполкома, выходившей на удмуртском языке и частично на русском, – появилась статья заведующего районным отделом народного образования Халтурина под названием «Выше классовую бдительность в воспитании молодежи».

«В постановлении Центрального комитета партии о начальной и средней школе дана важнейшая директива парторганизациям, комсомолу, школе и учительству. В этом постановлении сказано:

„В период социализма, когда пролетариат осуществляет окончательное уничтожение классов в условиях обостренной классовой борьбы, исключительно важное значение приобретает выдержанное коммунистическое воспитание детей в советской школе и усиление борьбы против всяких попыток привить детям советской школы элементы антипролетарской идеологии";