Под одной обложкой

Як<шур>-Бодьинский педтехникум в воспитании молодежи еще не поднялась до уровня тех задач, которые ей пред‘являет страна. Воспитание учащихся сильно храмает. Задачу большевистского воспитания учащихся педагоги до сего времени не сумели сделать своим первоочередным делом.

Преподавательница русского языка и литературы Соммер моледежь воспитывает в антибольшевистском духе.

„Очень ограниченный горизонт в Як<шур>-Бодье. С одной стороны – холмы, с другой – леса" пишет Соммер в своей школьной газете.

Из этого „ограниченного" горизонта Соммер выводит и антиленинскую теорию о невозможности овладения современной науки и развития молодежи в условиях Як<шур>-Бодьи. „Быть может, оттого и умственные горизонты нашей молодежи так ограничены, так узки" продолжает Соммер.

Указания партии о максимальном повышении академической успеваемости Соммер игнорирует. „Что делают, о чем думают они? Об учебе, об отметках, о катании с гор на лыжах" говорит она. Борьба за повышение адкадемической успеваемости для Соммер является второстепенным делом. Поэтому и она учащихся орентирует лишь на знакомство с жизнью городских ребят. Отсюда и не случайно выпускной курс неудов имеет по языку и литературе 12 проц.

Половое и антирелигиозное воспитание молодежи занимает одно из первых мест в комвоспитании детей. Но и это в техникуме является самым отсталым участком работ.

Безбожный кружок (руководитель Корепанова) не работает. Учительнице Корепановой было поручено организовать доклад о половом воспитании, но не сделала. „Я об этом совершенно забыла" отвечает она на заданный вопрос. Отсутствие полового воспитания в техникуме привело к тому, что студент Вахрушев, будучи на практике в Пислеглудской школе, вступил в половую связь с 14 летней ученицей.

Статья Соммер и поступок Вахрушева говорят о совершенно слабой постановке коммунистического воспитания учащихся техникума и о протаскивании антиленинских теорий со стороны агентов классового врага.

За правильное воспитание детей должна отвечать не только дирекция и отдельный педагог но и комсомольская организация и педколлектив в целом»[134].

Халтурин // Сталин‘ъя : УАССР-ысь Я-Бодья ВКП(б) райкомлэн но райисполкомлэн органзы. 1935 № 24 (17 мая).

По итогам этой статьи последовали оргвыводы, о которых сообщила та же местная газета:

«По селькорматериалам

Соммер снимается с работы

Заметка „Выше классовую бдительность в воспитании молодежи" (от 17 мая) написана по существу – сообщает Наркомпрос УАССР. За некоммунистическое воспитание Соммер, преподавательница Як-Бодьинского педтехникума снимается с работы, а за халатное отношение к проверке преподавания директору техникума Иванову и зав. учебной частью Вахрушеву поставлено на вид».

Сталин‘ъя. 1935 № 34 (17 июля).

А далее события стали развиваться совершенно удивительным образом. Никто и предположить не мог, что в качестве защитника Ядвиги выступит центральный орган партии и напишет о ней один из самых на тот момент известных в СССР журналистов.

«Чтобы добраться до селения Якшур-Бодья, надо добрый десяток километров пробираться через лес, ближайший город находится в 30 километрах, и это – Ижевск. Места в общем довольно глухие, – и как отрадно, что в Якшур-Бодье, в селе, которое до революции вряд ли насчитывало больше десятка грамотных, есть теперь педагогический техникум. Учатся в нем сыновья н дочери местных крестьян, в большинстве – удмурты, и недавно на выпускном вечере учительница Соммер горячо говорила только что окончившим курс молодым просветителям удмуртской деревни, какая пред ними стоит интересная и благодарная задача.

Учительница Соммер говорила о новых кадрах, о новых людях, о заботе и любви, которыми их окружают коммунистическая партия и советская власть. Учительница Соммер привела выдержки из речи товарища Сталина на выпуске академиков Красной Армии и свое слово закончила призывом к учителям сделать “Вопросы ленинизма“ своей настольной книгой.

Так говорила учительница Соммер, и ей аплодировали молодые учителя, и на нее смотрели с лаской и приязнью ее ученики. Но когда учительница Соммер, садясь на свое место, перевела глаза на директора Иванова, она замерла, как кролик перед пристальным и тусклым взглядом удава. Стало ясно, что она сказала в своей речи нечто ужасное, непоправимое. Что?

– Я не возражаю против вашей речи в основном, – сказал директор гробовым голосом. – Но как вы ее начали? Ваши первые слова?

Первые слова были: „Мне грустно с вами расставаться“. Понимает ли преподавательница русского языка Соммер, что она совершила?

Нет, учительница Соммер не понимала. Ей действительно было грустно расставаться с группой, с которой она работала, с которой сжилась, которой отдала столько сил, внимания, любви. Нет, она не плакала, не рыдала, не билась в отчаянии. Она только на одну минуту взгрустнула.

Директор Иванов действовал методически и последовательно. Надо расследовать, что это такое у учительницы Соммер: случайный ли припадок или тщательно скрываемый глубокий порок, вроде тайного запоя. Грустила ли она раньше? Видел ли кто ее в состоянии грусти? Не вздыхала ли она?

Прямых улик не было. Никто не мог указать на случай явной или тайной грусти. Нет, учительница Соммер всегда на людях отличалась бодрым и энергичным настроением. Она считалась очень хорошей учительницей и совсем недавно ее премировали.

Однако, тщательно перешарив все школьные тетради, директор Иванов отыскал то, что ему надо было. Есть улика! Однажды среди сотен различных фраз, продиктованных с целью поймать ученика на крючок этимологии и синтаксиса, была продиктована и такая: „Как дерево роняет тихо листья, так я роняю грустные слова“. Ага! Грустные слова... Тщетно Соммер указывала, что не в грусти тут дело, а в запятой, разделяющей сложно-подчиненное предложение, и взято роковое это предложение из стабильного учебника Аванесова. Не помогли эти доводы. Дознание установило, что сложно-подчиненное предложение принадлежит Есенину...

Итак, во-первых, “грустно с вами расставаться“. Во-вторых, “роняю грустные слова“. Упадочная психология учительницы Соммер была установлена точно.

Однако одна психология недостаточна. Для криминала нужна и идеология. Откуда и почему установленная грусть?

Подобрали по фасону и идеологию. Полгода назад учительница Соммер написала для стенной газеты техникума статейку. В ней призывала она слушателей к большей активности, упрекала их в отсутствия широких интересов, указывала на низкий уровень культуры. Соммер писала о слушателях:

„...Зная меньше городских ребят того же возраста, они как будто и не хотят знать больше. Газеты читают одиночки, книг не читает почти никто. А между тем это – главный способ в их возрасте ознакомиться с жизнью, с той прекрасной, напряженной жизнью, какой живет наш Союз...

Ведь пред вами неограниченные возможности. От вашей энергии, способности, желания зависит и ваша дальнейшая жизнь и жизнь страны. Почему с таким трудом прививаются у вас культурные привычки?“

Так писала учительница в небольшом селении, затерянном среди лесов, и видно из этой статьи, что не замкнула себя в педагогический футляр эта молодая работница просвещения. Против статейки ничего не возразишь, – хорошая, призывная, бодрая статейка. Но и тут начало испортило всю музыку.

Начала Соммер свою статейку для “красоты слога“ так: „Очень ограниченный горизонт в Якшур-Бодье: с одной стороны – холмы, с другой – леса. Быть может, оттого и умственный горизонт нашей молодежи так ограничен, так узок“. Слова нет, наредкость неудачное для педагога начало. Но из всей статьи совершенно ясно, что холмы и леса приплетены только для “словесности“ и в крайнем случае свидетельствуют лишь о том, что педагоги в Якшур-Бодье не слишком сильны в марксистской грамоте. Однако сейчас же в исключительно безграмотной статье, напечатанной в районной газете, заведующий районным отделом народного образования Халтурин объявил учительницу Соммер “агентом классового врага“ и проводником антиленинских теорий.

Вот теперь получилось все, что надо:

1) грусть при расставании с учениками, 2) грусть в диктанте, 3) холмы и леса. И психология упадочничества, и антиленинская идеология.

И была учительница Соммер изгнана с позором из рядов учительства с грамотой, в которой директор Иванов начертал: “за протаскивание контрреволюционных теорий“. Это значило: всей дальнейшей педагогической работе – крышка! Кто же станет всерьез разбираться в том, действительно ли тут протаскивание контрреволюции или же компот из грусти с лесами и холмами?..

А между тем совершенно ясно, что если есть в Якшур-Бодье действительно никуда не годный педагог, подлинный человек в футляре, чиновник старого склада, то это – директор Иванов. Непонятно, кто присвоил этому человеку право лишать учителей права преподавать во всем Союзе. Ведь для того, чтобы выдать педагогу такого типа волчий билет, надо обладать и полномочиями, и сведениями, и ответственностью несравненно большими, чем те, какими располагает директор сельского техникума. Ни профессиональная, ни партийная организации не принимали участия в дисквалификации учительницы Соммер. Просто директор Иванов словно вымазал дегтем ворота у квартиры учительницы, а сделать это несравненно легче, чем руководить техникумом и исправлять ошибки учителей.

В нашей стране растет чудесная, жизнерадостная молодежь, и бодрая, веселая, радостная энергия разлита повсюду. Вся наша система воспитания к труду гонит прочь уныние, маловерие, меланхолию... Однако это не значит, что всюду вместе с ними изгнана и пошлость. Человек в футляре ухитряется опошлить и жизнерадостность. Он превращает радость в казенную повинность и зорко следит глазами унтера Пришибеева, все ли смеются по команде, им самим придуманной. Сам он лишен способности смеяться. Он может лишь в беспредельной услужливости корчить гримасы смеха. Это он опошляет нашу прекрасную жизнь, объявляя грусть контрреволюцией. Ему нужны не живые люди, неприятные чиновнику своей разносторонностью, своей индивидуальностью, а штампованные весельчаки, у которых нарисована одинаковая улыбка. Изгнав грусть, он не подозревает, что сам он вызывает чувство грусти. Грустно, директор Иванов, что у нас есть еще чеховские педагоги в футлярах...».

Заславский Д. «Разрешите погрустить!» // Правда. 1935 № 222 (13 авг.).

И обязательный отклик через месяц по результатам статьи:

«По следам материалов “Правды“

“Разрешите погрустить!“

„Прокуратура Удмуртской АССР сообщает, что факты, изложенные в фельетоне тов. Заславского “Разрешите погрустить!“ (“Правда“, 13 августа) полностью подтвердились.

Директор Якшур-Бодьинского педагогического техникума Иванов привлечен к уголовной ответственности. Заведующий районным отделом народного образования Халтурин, редактор местной газеты “Сталинья“ Ившин и инспектор Наркомпроса УАССР Горбушина привлечены к партийной ответственности.

Преподавательница Соммер приказом Наркомпроса УАССР восстановлена на работе».

Правда. 1935 № 244 (4 сент.).

Ядвига с дочерью Таней. Ижевск, 1935 г. Фото из личного архива автора

После увольнения в июне 1935 года Ядвига отправила дочку в Беднодемьяновск к отцу и сорвалась в Москву. Она поселилась у Эдварды, на Фурманном, а поскольку письма с описанием травли отправляла в высокие инстанции еще из Якшур-Бодьи, стала обивать пороги, пытаясь узнать – есть ли по ним какое-то движение.

Конечно, никто не ожидал такого оглушительного результата.

Вернувшись в конце августа в Якшур-Бодью, сразу после восстановления в педтехникуме, она подала заявление об уходе.

На самом деле К.Н. Иванов был снят с поста директора лишь в апреле 1937 года и 21 июня арестован. Но не по делу Ядвиги, конечно. Умер Иванов в лагере от болезни в ноябре 1940 года. Теперь он считается известным и уважаемым удмуртским литератором и педагогом.

Странное время! Власть карала, но при счастливом повороте фортуны могла и защитить. Самый завзятый злодей Давид Заславский (иначе его не назвать – беспощадное партийное перо) творил добрые дела, а «известный» литератор преследовал молодую учительницу за Есенина и «грустные» мотивы.

Кто-то, заметив добрые дела, скажет: какой же Заславский злодей? А кто-то, наоборот, не заметит добрые и напишет, что Иванов – гонитель и негодяй.

И те, и другие – правы и неправы одновременно. Как бы то ни было, но именно Заславский спас Ядвигу в ситуации, когда она, как минимум, могла потерять сначала работу, а потом разлучиться с профессией и получить поражение в правах.

Но Иванова после статьи в «Правде» все же отдали под суд, который состоялся в Якшур-Бодье 25 сентября. Ядвига была вызвана в качестве свидетеля.

Она так описывала свою поездку в письме дочери:

«В тот день была ужасная погода и путешествие мое было не из легких. Туда пришлось ехать поездом – на автобус билета мне не дали. Приехала на Узгинку в два часа ночи. Темно – хоть глаз выколи, небо все обложено тучами. Села я в тележку почтовика, со мной какая-то женщина с ребенком. Было очень страшно, потому что ни мы, ни возчик ничего не видели. Один разок опрокинулись, хорошо, что не в грязь.

На другой день поехала грузовиком. Так мы ехали до Ижевска шесть часов вместо двух. Каждый подъем брали с боем. Ехали все время под дождем – грязь невылазная. Хорошо, что Андреевская дала мне шубу для Юры (который работает в Ижевске в редакции газеты “Дась лу“), так что было тепло, и я не промокла (я ее надела сверх пальто)».

Ее бывшего начальника приговорили к одному году принудительных работ. Фактически это означало, что он оставался на прежнем рабочем месте, и у него просто ежемесячно вычитали четверть зарплаты в пользу государства. Однако Иванов решением суда остался недоволен и решил судиться дальше, поэтому подал апелляцию в ижевский суд.

Ученики в Бодье встретили Ядвигу очень тепло – после ее ухода у них так и не было преподавателя по русскому языку. Теперь она работала в Ижевске: в Медрабфаке (вела три группы 4-го курса), в Музыкально-художественном техникуме и в Театральной студии. Занятия шли в две смены. В студии занятия затягивались до 11 часов вечера. Обедала в столовой. С ней были дочка и мама, бабушка Тани, жили все в одной комнате.

Ученица 6«а» школы № 23 г. Ижевска Таня Соммер (слева – первая). Фото из газеты «Егит большевик», Ижевск, 1937 № 48 (20 мая)

Газета «Молодой большевик», Ижевск, 1937 № 19 (14 февр.)

Три года Ядвига проработала в Ижевске. Но ей надоела школа, и она решила кардинально переменить свою жизнь. Забрала дочь и уехала в другой город. И с 1 сентября 1938 года стала преподавателем методики литературы в Ярославском государственном педагогическом институте[135].

Театр имени Ф.Г. Волкова. Ярославль, 13.09.1938 г. Фото из личного архива автора

То же фото после обработки.

Жизнь и мнения Ms Эдварды

Жизнь – это закономерная, сознательная белая дорога, со вспышками счастья, творческой работой ума и с неизбежно ожидающим нас бессмертием, если мы будем не случайными песчинками, а чувствующими свою связь со всем человечеством, которое точно часть тебя – останется жить, когда ты умрешь.

хх

Я всему предпочитаю письма. Когда я умру, пусть мне положат на грудь письмо, которое я, может, всю жизнь ждала, но прочесть не успела. И будет – too late.

Том первый – стернианский

Глава I (11 сентября 1926, суббота)

Совершенно очевидно для меня, что Ядвиге нужен Питер[136].— А мне нужна она, как было всегда и, верно, останется впредь.—

Я здесь живу недели три, занятия начнутся 15 сентября. Педагоги наши еще не вернулись из Лондона, куда они ездят каждое лето. Пока даю уроки, живу у Любы, которая еще не вернулась из отпуска, и занята поисками квартиры для меня и мамы, которая должна приехать сюда.—

Хотя:

На костер разожженных созвездий

Взвесть не позволю мою одичавшую, дряхлую мать…

Маяковский

Но взять ее в Питер необходимо для ее же блага, и для согласного процветания всей нашей благородной семьи.

Подруги

Катюшка[137] мне еще не писала из Москвы. Так не годится! Она мерзавка. Проездом из Киева в Питер остановилась на неделю в Москве – у отца и у Люси[138]. Видела и Нюсю[139], – всю шайку, словом, но Катюшка еще оставалась тогда в Киеве.— Интересно, как Ядвиге понравился Володя?[140] Я о нем очень хорошего мнения.—

Романы бывают не от чувственности, а от идеологии

От Кати из Киева получила потрясающую характеристику Борькиной Тамары[141], – вскрыто ее социальное содержание. И выражение «жеманная самочка» – самое мягкое о ней.—

Тамара, неуклюже совращаемая Борей ко всякой пакости, – начиная и кончая опиумом, – подурнела и похудела на двадцать фунтов. И, страшась родительского недоумения и вспышек гнева со стороны родителей же на своего возлюбленного (упорно не дающих благословения на ее брак с «соблазнителем»), спешно уехала поправляться к двум почтенным теткам в деревню.— О таких вещах я могу писать только Эренбурговским стилем. Пошлее оригинала – повторяет в жизни себя – любовь Жанны Нэй[142], причем Борька – Халыбьев![143] И все это не так хорошо, как жалобно. Продолжаю.—

Эдварда. Ленинград, 6.04.1926 г. Фото из личного архива Е.И. Хатовой

По отъезде Тамары Боря вызвал меня на длинный сантиментальный разговор о моей к нему любви в детстве и о моих письмах к нему. Разговор длился дня два – перманентно. И он был мне ужасно жалок, то есть Боря, но в хорошем смысле.— Но после этого разговора у меня возникла реакция, вследствие которой я решила больше его не видать. Неуважение к нему смешалось с отвращением, хотя я ему не желаю зла. Эта оговорка нужна для дальнейшего.

— У Тамары есть брат, мой старый приятель, – художник.— Он ненавидит Борю всеми фибрами души, так как считает, что Боря нечестно поступает с Тамарой. Брата зовут Фима[144]. Предполагая, что я люблю Тамару, Фима пришел ко мне и изложил, что он жаждет вендетты.

Дело в том, что во время отсутствия Тамары обнаружилось тщательно скрываемое полтора года обстоятельство, что она курит опиум. Я предложила Фиме послать Тамару в Питер, беря на себя заботу о ней.— Тамара во время своего пребывания в деревне писала мне ежедневно и жаловалась, что она погибла и несчастна.—

Я решила «спасти» Тамару и повлиять на нее, чтоб она рассталась с Борей – бросила Киев, начала учиться и стала человеком. Затем Катя и Володя приехали в Киев, и мы были перманентно вместе – с утра до вечера. И была у меня нежная дружба с Катей и товарищеская – с Володей.— Они тоже приедут ко мне на Рождество.

Тамара. Надпись на обороте: «Эдвардочка – посылаю [нрзб.] – себя комическую, но более ли менее похожую. Подарено весною 30 г.». Осень 1928 г. Фото из личного архива Е.И. Хатовой

Ко мне поступает предложение от матери Тамары – прийти к ней поговорить.— Я пошла к ней, и это уже было в день моего отъезда.— Она мне рассказала свою биографию, плакала (она очень хорошая и красивая) и благодарила, что я хочу помочь вырвать Тамару из «этого омута». Сцена была трагичная и трогательная.

— А вечером мама и Катя проводили меня на вокзал, и я уехала в Москву.— У Бори не была недели три, и, конечно, зайти к нему, после или до матери Тамары, – прощаться (ведь я больше в Киев не приеду), – мне не хотелось.

— После моего отъезда приехала Тамара. Катя ее встретила у Фимы и написала, что не стоит ее «спасать», что она «Ванда = эпигонка и т. д.», а также выразила полнейший скепсис моему мнению о Боре и сказала своей матери, что я в него влюблена.— Так не понять! Так исказить!—

Короче, Боре писать я не собираюсь, а Тамаре – пока тоже нет.— Боря мне говорил, что получил письмо от Ядвиги без указания адреса. Предполагая, что он не будет все равно ей отвечать. Он предатель, я уверена, что Тамара письма Ядвиги к нему знает наизусть.

— О, как Ядвига ошибается, считая себя одной с ним породы.— Я не люблю в Ядвиге этой метафизики какой-то.— Романы бывают не от чувственности, а от идеологии.— Она любила Борю не потому, что он как-то мистически подходил к ней, а потому, что ее идеология была – «je m'en fiche»[145]. И он отвечал такому состоянию, но теперь, когда уж не под этим знаком она живет, когда из плена-склепа Ленкаранского она снова к жизни воззвана, теперь – жизнь, знание, а не «je m'en fiche». С таким в корне неправильным, гнилым и дешевым девизом, конечно, нет самого главного, чего нет и у Бори, – внутренней и внешней оправданности своего прозябания.— С таким девизом хорошо повеситься, а не жить.

А жизнь – это не цепь случайностей (как острил Василий Розанов – все же оправданный литературным талантом своим). Жизнь – это закономерная, сознательная белая дорога, со вспышками счастья, творческой работой ума и с неизбежно ожидающим нас бессмертием, если мы будем не случайными песчинками, а чувствующими свою связь со всем человечеством, которое точно часть тебя – останется жить, когда ты умрешь. А Боря – это подполье, и те, кто любят его, – обладают соответствующими идеологиями.—

Когда, при пробуждении себя в пятнадцать лет, я чувствовала ненависть к мещанству, любовь к книге и живописи, когда я порывалась быть оригинальной и самостоятельной в жизни своей и шла, порывая с мещанством, до конца – в том, что считала правильным, – последовательно и самоотверженно.— Тогда я любила Борю, – он тогда отвечал моей идеологии и давал мне то, что мне нужно было.

Я могла в 18 лет иметь роман с Ч-вым, так как мне тогда было – «наплевать».— И этот скульптор-проходимец, парикмахер из Парижа, вполне отвечал моей идеологии.— И я могла в Питере любить Альтмана[146], так как он воплощал для меня филологию, чего алкала моя душа, и что стало для меня синонимом жизни.— И характерно, – почти полное отсутствие романов в эпоху Бори, многие десятки романов – в эпоху Ч-ва, и два года целомудрия до встречи с Альтманом, и, думаю, и впредь.—

А то, что Боря неблагороден, – совершенно естественно. При жизни, которую он выбрал себе, человек, ставший нечестным по отношению к себе самому, лукавый раб, перестает быть честным и с окружающими – положение его такое. А также, пользуясь терминологией Кати (и таким образом, захватывая ее область), он – буржуазен, его идеалы – мещанские. Можно вспомнить Вичку. Тот – богема, и, несмотря ни на что, – художник (духовно и двояко). Боря – мелкобуржуазное отродье, и он нам чужд даже социально. Он и не интеллигент. Это тип провинциального советского служащего – в стороне от широкого течения жизни, узко личного, не работающего интеллектом и сытого – дешевым развратником с глупыми девчонками.—

И Ядвига должна перестать говорить о нем мистически, что «любит его навеки».— Ведь это вздор, ведь он чужой и чуждый человек, умеющий только сантиментальничать, умасливать поэзией прошлого, и внушать свои биндюжнические понятия о любви – вечной и т. п.— Это звучит, конечно, очень подкупающе и очень трогательно и для него, и для Ядвиги, но это, по-моему, с его стороны лишь грязное какое-то щекотанье. И я понимаю Ядвигу, что она могла ему поддаться в беседе. Со мной ведь тоже самое было, когда я с ним говорила. Ведь мы другие, чем Катя, его безжалостно презирающая.