Под одной обложкой

43

Трощенко Екатерина Дмитриевна (18.11.1902, Киев – июнь 1944) – литературный критик, литературовед. Из рабочей семьи. Писала стихи. После окончания школы работала в райкоме комсомола. Училась на литературном отделении этнологического факультета 1-го Московского университета (1925–1930). Одновременно работала в журнале «Смена», где появились ее первые публикации. Печаталась как профессиональный литературный критик с 1929 г. (журналы «Октябрь», «На литературном посту», «Красная новь», «Литературная газета»). В 1929 г. публиковалась у О. Мандельштама в «Московском комсомольце». Принадлежала к группе РАПП. В августе 1936 г. исключена из партии и из Союза писателей в ходе кампании, сопровождавшей судебный процесс над «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». Вместе с мужем приехала в Воронеж осенью 1939 г., преподавала русский язык и литературу в средней школе, читала курс лекций по истории советской литературы в Воронежском государственном пединституте. Осенью 1941 г. переехала с мужем в Саратов, где работала в редакции газеты «Коммунист». Позднее была отозвана в Москву для руководства литературно-критическим отделом в газете «Литература и искусство». В 1943 г. редактор книги поэм И.Г. Эренбурга «Свобода». По рассказам Ядвиги, Трощенко была сбита машиной в 1943 г. и через полгода умерла в Москве. Похоронена на Новодевичьем кладбище (указ. д. р.: 1903).

44

Селивановский Алексей Павлович (1900–1938) – литературный критик, журналист. Один из видных деятелей РАПП. В 1931–1932 гг. – главный редактор «Литературной газеты». В ряде статей резко нападал на И. Эренбурга. Погиб в годы репрессий.

45

Вероятный маршрут: выход из Ростова-на-Дону по реке Дон в Азовское море, затем вдоль Крымского полуострова с заходом в Коктебельскую бухту. С учетом скорости грузопассажирских пароходов того времени: 8–10 узлов (15–18 км/ч), время в пути составило 30–36 часов (~1,5 суток).

46

«Волошин меня ласково встретил; я сбивчиво рассказал о путевых приключениях. Глаза у Макса были, как всегда, приветливые и далекие. Он заговорил о судьбе России, о предсказаниях пророка Иезекииля. Пришла мать Волошина, Пра, и его оборвала: "Макс, хватит! Они голодные, им не до твоих историй..." Она принесла сковородку с картошкой» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 301).

47

Волошина-Кириенко Елена Оттобальдовна (урожд. Глазер; 1850–1923) – мать М.А. Волошина. В 1893 г. приобрела участок земли в Коктебеле. В 1901–1913 гг. в два этапа происходило строительство ставшего знаменитым дома Волошина,

48

Цемах Татьяна Давидовна (1890–1943) – сотрудница Карадагской биостанции, поэтесса. В 1920-е гг. уехала в Германию, затем вернулась в СССР. Работала по основной профессии – врачом-бактериологом.

49

Кудашева Мария Павловна (урожд. Кювилье; 1895–1985). Мать – Мекка Кювилье, сын – Сергей (1917–1941).

50

Волошин М.А. – Гроссману Л.П. 5/18.11.1919. «Дом наш полн: с нами зимует одна моя давнишняя приятельница: французская поэтесса (очень талантливая – Майя), теперь княгиня Кудашева (с семьей), Ася Цветаева (сестра Марины). Пока живет Мандельштам, но скоро собирается ехать в Одессу» (Волошин М.А. Собрание сочинений. т. 12. Письма 1918–1924 / Сост. А.В. Лавров; Подгот. текста Н.В. Котрелева, А.В. Лаврова, Г.В. Петровой, Р.П. Хрулевой. М.: Эллис Лак, 2013. с. 268).

51

Имеется в виду роман Г. Грина «Комедианты».

52

Мандельштам Александр Эмильевич (1892–1942). Эренбург вспоминает его как человека доброго, вполне реального, «который не раз помогал и своему брату и нам» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 305).

53

«Вскоре после нашего приезда я обменял рваный парижский пиджак на дрова; зима была суровая, все время дул ледяной норд-ост. Я топил печь, и в комнате мы не мерзли. Но никогда, кажется, я не знал такого постоянного, неуемного голода, как в Коктебеле. Часто я варил суп на стручках перца. <...> Макс был скорее мрачен, исчезло прежнее легкомыслие; и все же он часто дурачился, мистифицировал; получалось смешно, но я не смеялся. Иногда мы подолгу беседовали...» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 302–303).

54

10.05 (27.04).1920. «Вересаев выступает во ФЛАКе с чтением своей драмы "В священном лесу" (среди слушателей Эренбург и Я. Соммер)» (Дневник М.А. Волошина – https://voloshin.rhga.ru).

55

Из письма Ядвиги внуку Григорию, который в это время служил в армии в горах: «На меня горы производили всегда удручающее впечатление. Мне мила была холмистая, хоть и выжженная солнцем местность вокруг Коктебеля и под Феодосией, которую И.Г., к моему удивлению, воспринимал как преддверие Дантова ада. Но когда мы очутились на Кавказе, проезжали по Военно-Грузинской дороге и позже с Андреем [старшим братом] в Азербайджане я просто заболевала – до того меня давили горы» (28.06.1974).

56

2.05 (19.04).1920. «На заседании Культурно-просветительной Лиги при Коктебельском кооперативе (председатель Н. Манасеина, секретарь А. Новицкий) И. Эренбург предлагает устроить детскую площадку – открытую часа по три в день. Г. Стамов заявляет, что может собрать группу детей, даже с платой на расходы по устройству» (Дневник М.А. Волошина).

57

Чарская Лидия Алексеевна (1875–1937) – детская писательница и поэтесса.

58

Лукашевич Клавдия Владимировна (1859–1931) – детская писательница и педагог.

59

«Ваня и Крокодил». Приложение к журналу «Нива» за 1917 г. или первое книжное издание: Приключения Крокодила Крокодиловича. Пг., 1919.

60

1-я половина июня 1920. «Эренбург и Соммер устраивают детскую площадку на берегу против дачи Волошиных, занимаясь с 20–25 детьми лепкой из глины, рисованием, чтением стихов и сказок (Чуковского, Андерсена), подвижными играми (среди детей – Д. Стамов)» (Купченко В.П. Труды и дни Максимилиана Волошина : летопись жизни и творчества, 1917–1932. СПб.; Симферополь, 2007. с. 100).

61

Гинцбург Моисей Исаакович (псевдоним – Даян Моисей Исаакович; 1877–1940) – советский философ, критик, психолог, журналист, автор статей по еврейской истории.

62

Ядвига путает двух сестер. Арусе в это время было уже тринадцать лет, но у нее была четырехлетняя сестра.

63

Аруся – Раиса Моисеевна Гинцбург (1907 (д. р. по надгробию: 1908) – 1965) – поэтесса, переводчица. Автор воспоминаний о Волошине.

64

«Когда Люба заболела сыпняком, Вересаев к нам часто приходил, и я с ним подолгу беседовал» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 305).

65

«Ухаживать за Любой мне помогала Ядвига; но она сама была хрупкой, двадцатилетней девушкой. Болезнь проходила тяжело. <…> Тоненькая смуглая Ядвига, похожая на героиню итальянских неореалистических фильмов, с утра до ночи стирала белье» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 305–306).

66

1-я декада июля 1920. «Соммер совершает попытку самоубийства, бросившись ночью в море; М. Волошин ее вытаскивает, а затем, в присутствии Эренбурга и Козинцевой, пытается с помощью пассов снять ее тоску, развязав астральные узлы. Мандельштам и Эренбург решают пробираться из белого Крыма в советскую Москву» (Труды и дни Максимилиана Волошина. с. 101).

67

Череда попыток свести счеты с жизнью среди жительниц Коктебеля не могла не вызвать иронических оценок. Из письма М.А. Волошина С.Я. Эфрону от 28 июня / 11 июля: «Жизнь коктебельская идет обычными сериями малых катастроф и великих паник. <…> Тонула Майя... Не топилась, но поплыла в море за дровами для Эренбурга, начала тонуть и вопить: Макс! Макс! Это было в 5 час<ов> утра. Я вскочил. Прибежала Ева [Ева Самойловна Бобровская (Фригоф; 1885–1956) – супруга академика и писателя В.А. Обручева], дубасила в дверь ... К Майе приплыли я и Варвара Павловна [Безобразова] и спасли ее. В результате оказалось только, что мы все втроем купались вместе без костюмов, и Майя, голенькая, висела у меня на шее и истерически хохотала. Самое же позорное было то, что в том месте, где она тонула, можно было свободно стоять на ногах, т<ак> к<ак> была отмель от речки. “Барыня еще поживет“... Выяснилось тоже, что, когда она тонула, она все время зорко следила, достаточно ли я быстро бегу, и обиделась, т<ак> к<ак> ей показалось, что я велел Еве затворить за собой дверь. Ева блаженствовала от романтических переживаний, лежала весь день с сердцебиением и писала дневник. На следующий день она обличала меня за Эренбурга, но была переубеждена и пошла обличать его. Потом пришла обличать Пра, но Пра кратко предложила ей переехать на другую дачу. Теперь по ночам можно слышать чьи-то девичьи вопли: “Прошу в моей смерти Эренбурга не винить...“ и подражание всплеску воды. Топиться от Эренбурга стало очень в моде» (Волошин М.А. т. 12. Письма 1918–1924. с. 315–316).

68

Эфрон Сергей Яковлевич (1893–1941) – муж Марины Цветаевой.

69

Хранится в волошинском фонде ИРЛИ (СПб.); в 1970-е В.П. Купченко передал тексты этих писем Б. Фрезинскому (Минувшее-17. с. 166).

70

1-я половина июля 1920. «Ввиду участившихся краж по дачам Е.О. просит Эренбурга убирать на ночь вещи (взятые, в основном, у нее) с террасы. Поскольку эти просьбы не действуют, она однажды уносит кастрюльку, затем таз – однако, ничего не меняется». 19 (06).07.1920. «В ночь на 7 июля Е.О., в воспитательных целях “крадет“ с террасы Эренбурга кресло, умывальник и молоко». 20 (07).07.1920. «Обнаружив на сей раз пропажу вещей с террасы, Эренбург днем заявил, что у них с женой украдены также (“на много тысяч“) их собственные вещи». ок. 29 (16).07.1920. «Е.О. признается Эренбургу в своей мистификации, что вызывает его жестокую обиду» (Труды и дни Максимилиана Волошина. с. 101–102). «Эренбург передает Е.О. через Майю Кудашеву записку следующего содержания: “Ввиду проявленного Вами остроумия, которого мы понять не в силах, тем более в данном состоянии, мы принуждены покинуть Ваш дом. К сожалению, у меня сейчас нет денег. Я оставляю Вам в обеспечение золотую брошку, которую Вы получите от Майи. Будьте любезны указать, сколько я Вам должен за комнаты, а также за разбитую чашку и 1 тарелку, и унесенную (Вами?) кастрюльку. Теперь назначьте время, когда Вы придете принять инвентарь, дабы я мог в это время быть вне дома и избежать встречи с Вами и с Максом, ибо это разрушительно действует на наше здоровье“. В тот же день он переселяется со своими спутницами на дачу Харламова». На что последовал ответ Е.О.: «Ввиду того, что 6 июня вместе с моими исчезнувшими вещами, в краже которых я созналась, было украдено, как Вы жаловались, на много тысяч Ваших вещей и Ядвиги Иосифовны, а украсть явно могла опять-таки только я, считаю все расходы с Вами поконченными. Что касается инвентаря, то могу принять его только от Вас лично, не желая подвергать неприятным объяснениям Люб<овь> Мих<айловну> и Яд<вигу> Ос<иповну>, которая взяла на себя в защиту Вас подвиг героической лжи и одна пострадала, в чем я чувствую себя глубоко перед нею виноватой» (Волошин М.А. т. 12. Письма 1918–1924. с. 318). И далее Е.О. отказывается как от денег, так и от приемки «инвентаря» (всегда верила гостям на слово) и желает Эренбургу «скорее прийти в нормальное состояние». Эренбург в записке (без обращения) настаивает на уплате и соглашается лично передать взятые вещи и книги М.А., но просит придти за ними к нему, так как «не привык входить в дом людей, оскорбивших его». ок. 30 (17).07.1920. «Е.О., посетив Эренбургов, пишет о нехватке тарелки, чашки, корзинки, рубашки М.А. “Две террасы и полки в шкафу загрязнены и закопчены до невозможности“, требует починки мангалка. За две комнаты с 16 июня по 16 июля с него причитается 3000 р. В ответной записке без обращения Эренбург просит прислать счет за утраченные вещи, на словах прося передать, что “ничего белиться и чиститься не будет“». ок. 31 (18).07.1920. «В трех записках б. д. Е.О. настаивает на возмещении и исправлении всех убытков, выставив, в заключение, счет в 19 000 р.». 7.08 (25.07).1920. «И. Эренбург пишет “г<оспо>же Волошиной“ о получении ее счета и заверяет, что не позднее 1 августа поедет в город для продажи вещей и заплатит сполна. Считает все ее претензии способами унизить себя; прилагает 19 тысяч руб. Просит сообщить, сколько он “должен еще за ремонт скамеек, чистку уборной“, а также известить, что он возместил все убытки». 8.08 (26.07).1920. «В этот день (?) Е.О. пишет Эренбургу расписку в получении денег и подтверждает, что он никаких даров – “насильственных или добровольных“ – от нее не принимал. (На об., между прочим, помета, что за 10,5 фунтов хлеба заплачено 2100 р.)». 1-я пятидневка авг. 1920. «Е.О. снова пишет Эренбургу, прося, чтобы дети с его площадки (человек 18–25) “не ходили к ней во двор за известной надобностью“, так как “очистка сортира стоит теперь тысячи“. Одновременно Е.О. пишет на машинке (б. д.) заявление в Коктебельский Просветительный комитет, прося перенести детскую площадку в другое место, так как дети загадили отхожее место, лазят по деревьям, моют руки в бочке с водой, мешают утреннему купанию женщин» (Труды и дни Максимилиана Волошина. с. 102–103).

71

Эренбург И.Г. – Соммер Я.И. Конец июня 1920. Коктебель – Феодосия, Константину Федоровичу, г-ну Богаевскому. Итальянская ул., дом Дуранде (для Волошина) Ядвига Иосифовна, Любе хуже. Вчера вечером у нея было 40°, сегодня утром 39,3, а в 1 ч. уже 40. Жар она переносит очень мучительно (боль в теле, тошнота). Вересаев вчера ничего не нашел, кроме расширения селезенки (он предполагает хроническое). Возможно, что это один из тифов. Посоветуйтесь, что делать, если Долгов не заедет. Говорят, что доктор Благая собирается сюда – ей комната готова. Здесь ничего нельзя достать, если придется поддерживать действие сердца, нет сулемы, камфары и шприца. Нужно пытаться раздобыть это в Феодосии. Также очень нужна клизма. Если нужно купить, с суммой не считайтесь. Поговорите с Благой и с Рах<иль> Саул<овной>… И.Э. (ИРЛИ ОР. ф. 562. оп. 6. № 285).

72

Письмо Эренбурга было ответом на послание Волошина (июнь). В нем М.А. писал, что пребывание Эренбурга в Коктебеле «кончилось тем, чего я ожидал давно: ссорой со мной. С начала года я почувствовал, что раздражаю тебя всем строем своей души, понимал опасность и старался реже видеться. С летними жарами и с северо-востоком твое раздражение должно было разразиться. Предлог – совершенно случаен, так как ни в замысле, ни в исполнении маминой мистификации я участия не принимал. <…> Я тебя в свое время принял и полюбил со всеми колючими, резкими и нетерпимыми сторонами. При мне не раз они обращались на других. Из-за того, что сейчас они обращены на меня, я не изменю моих отношений к тебе. Моя дружба далека стороны сантиментальной, в которой мы глубоко чужды друг другу. По отношению к тебе она выражалась только реальными и действиями, и услугами, когда ты в них нуждался. Когда теперешнее наваждение пройдет, ты всегда найдешь во мне прежнюю действенную любовь. Что оно со временем пройдет, я не сомневаюсь, но, зная тебя, думаю, что не скоро, только после того как ты покинешь Коктебель и Крым. До свиданья. Крепко обнимаю тебя». Публикации данного текста имеют небольшие различия – сост. Последовал ответ Эренбурга: Начало июня 1920. <Коктебель>. «Я не считаю нужным отвечать на твое письмо. Я оставляю на твоей совести указание на реальные услуги. Отныне твоя “действенная любовь“ тобою же приравнена к кастрюлькам, топору и проч<ему> “инвентарю“ Ел<ены> Отт<обальдовны>. Верь, что с глубоким отвращением вспоминаю я о каждой обращенной к тебе просьбе. Впрочем, сие дело прошлое и писать сейчас об этом не стоит. Но вот что я должен тебе решительно и прямо заявить. То, что ты говорил обо мне и Ядвиге Иос<ифовне Соммер> – ложь и очень нехорошая. Я великолепно помню твои анекдоты о прикосновении к Гумилеву. Если человеку всепонимающему и долготерпеливому позволительно прибегать в известных случаях к подобным урокам, то тем более мне – “колючему“ и “нетерпимому“. Посему приглашаю тебя заняться иными темами и одновременно с “объятьями“ и пр<очими> сластями письма не расточать вещей стыдных и недобросовестных. Не “любви“, не “понимания“, но хоть известную долю порядочности» (ИРЛИ ОР. ф. 562. оп. 3. ед. хр. 1339. л. 1).

73

Об этом воспоминания Эм. Миндлина «Необыкновенные собеседники» (М., 1968. с. 26–29), оспоренные Н.Я. Мандельштам. 10.08.1920. «Штаб Врангеля переезжает из Севастополя в Феодосию – для лучшего руководства десантами на Кубань. В этот день (?) Кудашева и Миндлин, придя к вечеру из Феодосии, приносят весть об аресте Мандельштама, прося помочь его освобождению. M.А. отнекивается, считая, что это простое недоразумение, и уступает только после прихода к нему, с той же просьбой, Эренбурга». «Напрасно я им доказывал, что сейчас я не могу ехать в Феодосию, т. к. у меня болит рука и я никого из влиятельных лиц в Добрармии не знаю. В конце концов было решено: я напишу под диктовку письмо начальнику контрразведки <...> и только подпишусь» (Дневник М.А. Волошина. с. 11–12). «Я хочу рассеять еще одну легенду – ту, что пустил Эренбург, – будто из врангелевской тюрьмы Мандельштама спас Волошин. На самом деле было так: до Коктебеля дошел слух об аресте Мандельштама, случившемся перед самым отъездом в Грузию (на первый транспорт он опоздал из-за ареста и потому поехал на дикой “азовской скорлупе“). Эренбург бросился к Волошину и с огромным трудом заставил его сдвинуться с места и поехать в Феодосию, чтобы спасти арестованного. В те годы, как и потом, впрочем, ничего не стоило отправить на тот свет случайно попавшегося человека. Связи у Волошина были огромные: он был местной достопримечательностью. Волошин проканителил несколько дней, а когда он явился в Феодосию, Мандельштама уже выпустили на свободу. Своим освобождением он обязан полковнику Цыгальскому, которому посвящена главка в “Шуме времени“. <…> Со слов Мандельштама я знаю, что Цыгальский отличался редкостной добротой, а Мандельштам научил меня больше всего ценить именно это качество в людях. Что же касается до Волошина, я думаю, что никакого обмана не было. Вернувшись, он просто сказал Эренбургу, что Мандельштам выпущен, а Эренбург решил, что вытащил его Волошин» (Мандельштам Н.Я. Вторая книга. с. 77–78).

74

«В устном рассказе Я.И. Соммер были дополнительные подробности: “В наш вагон ворвались три казака – и сейчас помню двоих: один был огромный краснорожий детина в тулупе, другой – мрачнолицый офицер. Ворвались они с криком: “Жиды, вылезайте с поезда!“ Никто не пошевелился. Тогда они выкинули из вагона И. Рабиновича (у него была очень характерная еврейская внешность), а затем стали проверять у всех документы. Проверка шла медленно (только офицер был грамотный). Все были подавлены, и тут раздался человеческий вопрос: “А что вам нужно от нас?“ Ответ был прост – нам нужно ехать в этом вагоне. – “А сколько вас?“ – “Вот, трое“. Им уступили полвагона, и мы поехали. И. Рабиновича вернули живого; оказалось, что его не собирались расстреливать“» (Минувшее-17. с. 167).

75

«Путь из Феодосии в Москву лежал тогда через меньшевистскую Грузию, которая торговала с белым Крымом, и где было советское посольство. Из Феодосии в Грузию отправлялся ценный товар – поваренная соль. Я говорю о его ценности отнюдь не шутя: в то время соль продавалась на рынках стаканами, как потом сахар. Один предприимчивый феодосиец решил доставить в Поти соль; ею нагрузили большую дряхлую баржу. На буксире должен был отправиться владелец соли. После длительных и сложных переговоров, в которых мои покровители говорили и о поэзии, и о рублях, капитан буксира и владелец соли согласились взять на баржу меня, Любу и Ядвигу. Белые, разумеется, осматривали уходящие суда, и мы должны были прибыть на баржу накануне, а до того, как выйдем в открытое море, сидеть тихо в душном трюме, где лежала драгоценная соль. Это не было самым приятным местом, но нам дали хлеб и помидоры, а соли было сколько угодно, и мы не роптали. Пришлось пережить несколько неприятных минут: над нами прогрохотали сапоги офицеров, проверявших, нет ли на барже пассажиров. Я вспомнил строчку Волошина: “Застыть, как соль“, – и, кажется, застыл. Шаги стали приглушенными, как уходящая гроза. <…> Был конец сентября, то есть время, когда на Черном море часто бывают штормы. Мы проплыли несколько часов среди идиллии: сияло солнце, белели барашки волн, и баржу лениво покачивало. Мы радовались, что вырвались из Крыма, и ели хлеб с солью. Шторм начался внезапно; мы не поняли, что происходит, когда высокая волна переплеснула палубу. Мы легли в самом защищенном месте и покрылись брезентом. Шторм крепчал; навалилась быстрая южная ночь. На барже было три или четыре матроса. Они нам сказали, что дела плохи: мы находимся далеко от берега, вода попала в трюм и груз теперь чересчур тяжелый. Они ругали капитана буксира, владельца соли, белых, красных, грузин и вообще все на свете. Мы пробовали уснуть, но это было невозможно – несмотря на брезент, нас заливало; хотя баржа, по словам матросов, была перегружена, ее швыряло, как крохотную лодку. А волны росли. Я старался припомнить различные смешные истории, и мы не унывали. Самое неприятное было, однако, впереди. Капитан буксира решил бросить баржу: боялся, что она может разбить буксир. Нам это прокричали в рупор и предложили по канату добираться до буксира. Мы были, однако, не спортсменами, а людьми, сильно отощавшими от супа на перце <…>; перейти на буксир среди сильных волн мы, разумеется, не могли и решили остаться – будь что будет. <…> Я не раз в жизни замечал, что страх – капризное чувство, зачастую не связанное с рассудком. <…> Ни я, ни мои молоденькие попутчицы не испугались мысли, что мы останемся в разъяренном море на дырявой барже и пойдем ко дну вместе с драгоценной солью. Мы разговаривали, шутили, и если дрожали, то не от страха, а от холода: промокли насквозь. Капитан все же не бросил баржу. Когда мы благополучно причалили к Сухуми, он сказал Любе, что пожалел ее. По-моему, это было восточным комплиментом. На буксире находился владелец соли, и он отстоял свой товар» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 314–315).

76

Морской переход через Черное море с севера на юго-восток вдоль побережья Кавказа в Абхазию. При той же средней скорости (15–18 км/ч) время в пути: 36–43 часа (~1,8 суток).

77

Путешествие вдоль грузинского (колхидского) побережья на юг в порт Поти. При скорости 15–18 км/ч время в пути: 6–7 часов.

78

«Бывают все-таки в жизни те счастливые случайности, на которые иногда ссылаются писатели, приклеивая к безвыходной истории благополучнейшую развязку. Навстречу нам по Головинскому проспекту шел Осип Эмильевич Мандельштам. Мы обрадовались ему, он – нам. Он уже чувствовал под ногами почву и деловито сказал: “Сейчас мы пойдем к Тициану Табидзе, и он нас поведет в замечательный духан…” Мандельштам рассказал нам о своих злоключениях. В Батуми опасались эпидемии чумы, и квартал, в котором нашли комнату Осип Эмильевич и его брат, был оцеплен. Мандельштам гадал, от чего он умрет: от романтической чумы или от вульгарного голода. Его размышления были прерваны меньшевистскими охранниками, которые отвели Осипа Эмильевича в тюрьму. <…> Случайно в Батуми приехали грузинские поэты и прочитали в газете, что “двойной агент Осип Мандельштам” выдает себя за поэта. Они добились освобождения Осипа Эмильевича. Рассказав все это, Мандельштам не стал философствовать над особенностями эпохи, а повел нас к Тициану Табидзе, который восторженно вскрикивал, обнимал всех, читал стихи, а потом побежал за своим другом Паоло Яшвили. Мы обомлели, увидав на столе духана различные яства, о существовании которых успели давно позабыть. <…> На следующее утро я пошел с Мандельштамом в советское посольство. Нас ласково приняли, обещали переправить в Россию; придется, однако, подождать неделю-другую. Паоло устроил нас в старой, замызганной гостинице. Свободных комнат в городе не было, и нам пришлось поместиться в одном номере: братья Мандельштамы, Люба, Ядвига и я. Осип Эмильевич от кровати отказался: боялся клопов и микробов; спал он на высоком столе. Когда рассветало, я видел над собой его профиль: спал он на спине, и спал торжественно. Мы прожили в Тбилиси две недели» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 316–317).