Под одной обложкой

79

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 318–319.

80

Ходотов Николай Николаевич (1878–1932) – русский и советский актер, драматург.

81

Робакидзе Григол Титович (1880–1962) – грузинский писатель. 26 сентября 1920 г. выступил со «Словом о новой русской поэзии» на поэтическом вечере Мандельштама и Эренбурга в Тифлисской консерватории. В 1931 г. уехал в Германию, стал невозвращенцем. В годы Второй мировой войны жил в Берлине, в 1945 г. переехал в Швейцарию.

82

Зданевич Илья Михайлович (1894–1975) – поэт, драматург, прозаик, критик, художник-график, издатель, типограф. Теоретик русского футуризма. В 1921 г. переехал в Париж. Был директором фирмы «Шанель» в 30-е гг.

83

Вероятно: Зданевич И.М. ЗгА Якабы. аслааблИчья питЕрка дЕйстф. дЕйства читвЕртая. [Тифлис: б. и., 1920].

84

Письмо зав. канцелярией Полномочного представителя РСФСР в Грузии – Министерству иностранных дел Грузинской Демократической республики с просьбой выдать пропуск для проезда во Владикавказ И.Г. Эренбургу, Л.М. Козинцевой-Эренбург, А.Э. Мандельштаму, О.Э. Мандельштаму, Я.И. Соммер, командированным в Москву. Нота Полномочного Представителя Р.С.Ф.С.Р. в Грузии в Министерство иностранных дел Грузинской Демократической Республики № 2062 от 29 сентября 1920 г. о выдаче пропусков на проезд из Тифлиса в Москву О.Э. Мандельштаму и другим лицам В Министерство иностранных дел Грузинской Демократической Республики 29 сентября ‹192›0 № 2062 По поручению врид Полномочного Представителя Р.С.Ф.С.Р. в Грузии прошу вас не отказать выдать пропуска на выезд из Тифлиса во Владикавказ гр.: 1. И.Г. Эренбургу; 2. Л.М. Козинцевой-Эренбург; 3. А.Э. Мандельштаму; 4. О.Э. Мандельштаму; 5. Я.И. Соммер, командированным Полномочным Представительством Р.С.Ф.С.Р. в Грузии в Москву. Заведующий канцелярией Полномочного Представителя Р.С.Ф.С.Р. в Грузии. (Нерлер П.М. Слово и дело Осипа Мандельштама : книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М.: Петровский парк, 2010. с. 24). «…Посол сказал мне, что я поеду из Тбилиси в Москву как дипломатический курьер. Это не было ни почетной синекурой, ни маскировкой, чтобы пересечь границу, нет, я должен был отвезти пакет с почтой и три огромных тюка, снабженных множеством печатей. <…> Из Тбилиси я отправился с семью лицами; одни из них в документе именовались “сопровождающими” (Люба, Ядвига, братья Мандельштамы и весьма серьезный товарищ, возвращавшийся, кажется, из Англии); другие числились моей “охраной” – краснофлотец и молоденький актер Художественного театра. <…> Сначала дорога была идиллической. Мы ужинали в духане и заночевали в пути; все мои попутчики, как “сопровождающие”, так и “охрана”, спокойно спали, а я бодрствовал, прижимая к себе заветный пакет. Утром мы поехали дальше; сверкали снега, внизу шумели горные реки, паслись отары овец. <…> Осип Эмильевич читал стихи нашим попутчицам» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 321).

85

«Я пишу всего-навсего о двух коротких неделях осени 1920 года, когда грузинские друзья приютили, пригрели нас. Друзей этих уже нет, остается поклониться горам Грузии. Яшвили и Табидзе проводили нас по Военно-Грузинской дороге до первого привала, и сейчас еще в моих ушах звучит высокий, пронзительный голос Тициана: На холмах Грузии лежит ночная мгла; Шумит Арагва предо мною. Мне грустно и легко; печаль моя светла; Печаль моя полна тобою...» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 320).

86

Подъем по Военно-Грузинской дороге через Крестовый перевал и Дарьяльское ущелье к переходу «Верхний Ларс». Автомобили того времени на крутых грунтово-гравийных серпантинах и при подъеме на перевал развивали среднюю скорость 15–20 км/ч. Время в пути должно было занять 11–14 часов.

87

«Ночью мы въехали во Владикавказ; нас отвезли в гостиницу, где полгода назад помещались деникинцы; все было загажено, поломано; стекол в окнах не было, и нас обдувал холодный ветер. Город напоминал фронт. Обыватели шли на службу озабоченные, настороженные; они не понимали, что гражданская война идет к концу, и по привычке гадали, кто завтра ворвется в город. Я начал обсуждать с представителями горсовета и военным командованием, как нам добраться до Минеральных Вод: поезда не ходили, по дороге шли стычки с небольшими отрядами белых. Мы съели борщ в столовой, где обедали руководящие товарищи; нам даже выдали три буханки хлеба. Под вечер было решено отправить до Минеральных Вод бронепоезд. Однако бронепоезда не оказалось, и к бронепаровозу прицепили два обыкновенных вагона. Охрана на этот раз была посерьезнее: красноармейцы с пулеметами. <…> Когда мы отъехали сорок или пятьдесят километров, поезд остановился. Мы услышали выстрелы. Затараторил пулемет. Военные сказали, что белые разобрали путь и собираются напасть на поезд; мы должны взять винтовки и стрелять. Все это вывело из себя Осипа Эмильевича, который чувствовал к любому виду оружия непреодолимое отвращение. В его голове созрел фантастический план: он с Любой уйдет в горы… Люба не поддалась его увещаниям, а белых скоро отогнали. На станции Минеральные Воды люди неделями ждали посадки. Красноармейцы помогли мне пробиться к вагону; кто-то кричал: “Дипломатический курьер!”, но это не действовало. Можно было с таким же успехом кричать “римский папа” или “Шаляпин”…» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 322).

88

«На четвертый или на пятый день нас ожидали новые неприятности: где-то между Ростовом и Харьковом к поезду подошли махновцы. Я знал по опыту, что это значит. Но теперь у меня почта, заветный пакет… Что мне делать? Товарищ, возвращавшийся из Англии, вез в термосе горячий чай, а в дорожной фляжке коньяк; он мне говорил: “Выпейте, и все обойдется…”» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 323). Упоминание Харькова здесь, видимо, является ошибочным.

89

Поездка на север в октябре 1920 г. должна была проходить по следующему маршруту: Кавказский участок (Владикавказ – Беслан – Минводы – Армавир – Тихорецкая – Ростов), и после него поезд уходил по единственной безопасной на тот момент дороге – Ростов-на-Дону – Лихая, и далее вдоль Дона: Лихая – Царицын или Поворино; затем поезд поворачивал на северо-восток, уходя вглубь Поволжья подальше от украинского фронта: Поворино – Козлов и далее на север через Тамбовскую губернию: Козлов – Рязань – Москва (до Рязанского вокзала). Такой обходной маршрут увеличивал время в пути с привычных 2–3 дней до 1,5–2 недель из-за дефицита дров и угля, разрушенных путей и приоритета воинских эшелонов. Таким образом, если считать, что выезд из Тифлиса состоялся после 29 сентября, в Москву они прибыли между 10 и 15 октября. Обычно в то время пассажирские поезда шли со средней скоростью около 18–22 км/ч, тогда время в пути составило бы 80–95 часов (~3–5 суток). Итоговый баланс за все путешествие 1919–1920 гг. (без учета прибавки от движения по «Восточному объезду») будет таков: железные дороги: ~160 часов; водный транспорт: ~85 часов; автомобиль: ~13 часов. Общее время в движении: от 258 до 290 часов (около 11–12 суток чистой езды). Реальное время с учетом многодневных пересадок, проверок документов и ожидания составило от трех до четырех недель. Общее расстояние по суше и воде примерно: 4530 километров. Восточный объезд в 1920 г. увеличивал расстояние на 250–300 километров, так что итоговый результат: около 4800 километров, а общее время в пути увеличивается соответственно от четырех до шести недель.

90

1920 г. считается самым сухим годом за все время регулярных измерений в городе; зимой наступившего 1921 г. не было сильных морозов, а снежный покров был неустойчив, весна пришла рано – уже в марте. Может быть, Москва показалась заснеженной по контрасту с Крымом.

91

Спектакль по пьесе Э. Скриба и Э. Легуве, поставленный А.Я. Таировым в московском Камерном театре. Спектакль был в репертуаре театра около тридцати лет.

92

Спектакль по пьесе В. Маяковского в театре Вс. Мейерхольда.

93

Экстер Александра Александровна (Григорович; 1882–1949) – русско-французская художница, сценограф, педагог, костюмер, книжный график. Руководила студией живописи в Киеве в 1918–1920 гг. Студию посещали: Григорий Козинцев, Сергей Юткевич, Алексей Каплер, Александр Тышлер, Исаак Рабинович. С 1923 г. жила за границей.

94

Блюмкин Яков Григорьевич (1900–1929) – левый эсер, сотрудник ВЧК–ОГПУ. Ссора Мандельштама с Блюмкиным произошла еще в 1918 г. С тех пор Блюмкин угрожал Мандельштаму расправой. «Мы доехали до Москвы. Я прижимал пакет к груди, как младенца. Пассажиры постепенно разошлись, а я стоял над тюками. Под вечер Александру Эмильевичу и краснофлотцу удалось нанять телегу, на которую мы положили багаж (пакет с почтой я нес в руке). Мы шли вслед за телегой; больше всего это напоминало деревенские похороны. Осип Эмильевич уже успел с кем-то поговорить по телефону, нашел ночевку для себя и брата и объявил нам, что вечером мы должны прийти в Дом печати на Никитском бульваре – там дают бутерброды. <…> Вечером мы пошли в Дом печати; я увидел многих знакомых. В буфете действительно давали крохотные ломтики черного хлеба с красной икрой и воблой; кроме того, там можно было получить чай, который благоухал не то яблоками, не то мятой, разумеется, без сахара. Все это было восхитительным, и я сразу погрузился в литературный спор, кто больше соответствует действительности – футуристы или имажинисты. Несколько огорчил нас инцидент с Мандельштамом. Он сидел в другом углу комнаты. Вдруг вскочил Блюмкин и завопил: “Я тебя сейчас застрелю!” Он направил револьвер на Мандельштама. Осип Эмильевич вскрикнул. Револьвер удалось вышибить из руки Блюмкина, и все кончилось благополучно» (Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 1. с. 323).

95

Гостиница и меблированные комнаты «Княжий двор» на Волхонке, дом 14 (в здании ныне размещается Галерея искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков, отдел ГМИИ им. А.С. Пушкина). В 1903–1904 гг. там жил отец Эренбурга.

96

«Советская» версия. О судьбе архива см. Послесловие.

97

«Среди писателей. В Москву приехал из Парижа Илья Эренбург. В последнее время писатель работает над книгой исторических биографий ученых, художников, революционеров, мыслителей, которые опередят свою эпоху. В издательстве Ленгиза печатается новая книга Эренбурга “Рвач“, а в издательстве “Круг“ – книга под названием “Лето 2925 г.“. В настоящее время Эренбург прочтет две лекции в кино-кабинете РАХН. Для иллюстрации этих лекций о кино писатель привез ряд отрывков из неопубликованных еще работ лучших французских мастеров: “Наполеон“ Гэнса, “Нана“ Ренуара, “Ниточная Мануфактура“ и проч.» // Вечерняя Москва. 1926 № 122 (29.05).

98

«В устных рассказах Я.И. Соммер был такой эпизод: “Я как-то готовила на мангале и никак не могла отвязаться от какой-то бродячей собаки; наконец, не выдержав, я на нее замахнулась. И надо же было в этот момент появиться И.Г. Он долго и свирепо ругал меня – как можно обижать животных?“» (Минувшее-17. с. 168).

99

Эпизод со стихами Твардовского, скорее всего, относится к 1932 г., так как в 1926 г. Твардовский только начал печататься в смоленских изданиях, и стихи его вряд ли могли заинтересовать московскую редакцию. Первые публикации Твардовского в московской печати датируются 1929 г. (Минувшее-17. с. 168).

100

Строки стихотворения «О Москве» (1913), впервые напечатанные в сборнике «Будни» (Париж, 1913), запрещенном в царской России.

101

Поэзия Шандора Петефи (1823–1849) подвергалась нападкам венгерских критиков и в консервативных журналах (за революционные идеи и радикализм), и в либеральных (за вульгарность и дурновкусие) (Минувшее-17. с. 169).

102

Роман Эренбурга «Рвач» в 1925 г. был издан в Париже, в СССР его издание было запрещено. Полный текст романа опубликован в СССР лишь в 1991 г.

103

Фрагмент романа «Лето 1925 года» был напечатан в «Красной нови» (1926 № 5) под названием «Лето 1925 года в Париже»; полностью роман был опубликован издательством «Круг» в 1926 г. (Минувшее-17. с. 169).

104

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. т. 2. М., 1990. с. 264.

105

«29 декабря 1972 г. Я.И. Соммер рассказывала это так: “Когда я в 1926 пришла к И.Г. в Проточный переулок, где он жил с Тихоном Ивановичем в одной комнате (я перед тем остриглась, а раньше носила длинные волосы), И.Г. сказал Сорокину: “Вот, смотри, как Ядвига Иосифовна постриглась“, а Тихон сказал: “Я вообще не люблю стриженых женщин“» (Минувшее-17. с. 169).

106

М. Волошин вспоминал М. Кудашеву в Коктебеле: Майя всю осень 1919 года «была бурно влюблена в Эренбурга, топилась, травилась и т. д. весь ритуал Майиной влюбленности…» (Волошин М.А. т. 12. Письма 1918–1924. с. 316).

107

«Майя – влюбилась? Майя всегда влюблена» // Цветаева А. Воспоминания. Изд. 2-е, доп. М., 1974. с. 433.

108

«В начале августа из Парижа в Москву приезжает Илья Эренбург. Он пробудет в СССР около двух месяцев и предпримет поездку по Союзу, в частности, на Урал и в Сибирь» // Вечерняя Москва. 1932 № 140 (18.06).

109

«В устном рассказе Я.И. Соммер была такая подробность: “Эренбургу тогда задавали много вопросов. Спросили, в частности, видел ли он Ленина. Он сказал, что да, видел в Париже и сразу же стал говорить о смерти Ленина, о его похоронах, и говорить, так сказать, со вздохом, как тогда считалось необходимым говорить“» (Минувшее-17. с. 169).

110

К сестрам Рае и Зинаиде Лерт, у которых остановилась Ядвига (Петровка, д. 19, кв. 3).

111

Экономка, персонаж книги Л.Н. Толстого «Детство. Отрочество. Юность».

112

Речь идет о Дениз Монробер (Лекаш – по мужу, в браке в 1923–1936; 1905–1975?) – парижской актрисе; Дениз была подругой Эренбурга в 1930-е. (Минувшее-17. с. 169).

113

Ярославский государственный педагогический институт: 1.09.1938 – 22.12.1956 – преподаватель методики литературы; 22.12 1956 – 1.09.1962 – доцент; уволена в связи с переходом на пенсию.

114

Ошибка. Ядвига выехала в Москву из Ярославля не в мае 1945 г., а 5 мая 1944 г. сроком на одну неделю. Целью поездки были поиски научного руководителя и утверждение темы диссертации. Так что «военная» встреча с Эренбургом произошла между 6 и 13 мая 1944 г.

115

Рассказ о встрече из письма Ядвиги к дочери от 17.05.1944: «Долго ли мука сея будет? Спрашивала в Москве Эренбурга, он в ответ рассказал анекдот о шофере Жукова, который долго собирался спросить генерала, когда кончится война, только дожидался, когда тот будет в хорошем настроении. Наконец, дождался. Но только что шофер хотел открыть рот, как Жуков сам обращается к нему с вопросом: “Как думаешь, Сидоренко, скоро ли кончится война?“»

116

Таня: 17.08.1945. «Сегодня здесь выступает Эренбург – постараемся с мамой увидеть его, и она познакомит меня с ним. Я несколько робею». Август 1945. «Сюда приехал Эренбург. Мама познакомила меня с ним и его женой. Она – светская женщина, умная, любезная – но и только. Он – очень усталый человек, скептик и пессимист. У мамы сейчас еще осталось от старого чувства. Хочет в воскресенье позвать их к нам и хлопочет, чтобы угостить, – транжирит деньги. Он большой человек и особенный – человек, из-за которого лет пять–десять тому назад (даже) женщины могли терять головы, он знает науку страсти нежной. Я теперь поняла, что она не пустяк, а очень серьезная и захватывающая вещь. Уметь седлать приятное одним жестом, словом. Я много за ним наблюдала, он меня интересует. А так как на меня не много обращают внимания, то я имею возможность наблюдать. Устал он безумно, как о кошмаре думает о выступлении, и они уже не то, что его некоторые прекрасные статьи. С таким же интересом слежу за собой – несмотря на свою большую застенчивость, я совсем свободно держусь. Странно – чем бы это объяснить? Сообщил интересную вещь о Шолохове. Его судьба – судьба Есенина – спился и погиб. Один сам кончил, а этот просто погиб – глубокая и большая моральная депрессия. Жаль его и советскую литературу, которая в нем потеряла свое лучшее. Антисемит и пьяница уже не напишет ничего. Эренбург глубоко его жалеет, она [Л.М.] говорит с озлоблением».

117

Фаня (Фейга) Фишман – девочка-подросток, пережившая Холокост, которая обрела вторую семью и спасение, став приемной дочерью И.И. Эренбург.

118

Статья начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрова «Товарищ Эренбург упрощает» (Правда. 1945. 14 апреля), которая стала ответом Сталина на полученное им секретное донесение от 29.03.1945 г. начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР В. Абакумова о публичных выступлениях Эренбурга в Москве после поездки в Восточную Пруссию с обвинениями в адрес Красной армии (мародерство, самоуправство, насилия и т. д.). В статье Эренбурга обвиняли в том, что он упрощает ситуацию, называет всех немцев разбойниками и требует равной ответственности всего немецкого народа за преступления. Эренбургу вменяли в вину те обобщения, против которых он сам выступал. 15.04.1945 г. Эренбург написал письмо Сталину: «…Накануне победы я увидел в "Правде" оценку моей работы, которая меня глубоко огорчила. Вы понимаете, Иосиф Виссарионович, что я испытываю. Статья, напечатанная в ц[ентральном] о[ргане], естественно, создает вокруг меня атмосферу отчуждения и моральной изоляции. Я верю в Вашу справедливость и прошу Вас решить заслужено ли это мной. Я прошу Вас также решить, должен ли я довести до победы работу писателя-публициста или в интересах государства должен ее оборвать» («Мы предчувствовали полыханье...» : Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Июнь 1941 – сентябрь 1945 г. : Док. и комментарии. М.: РОССПЭН, 2015. т. 2, кн. 2. с. 331).

119

Таня: 21.08.1945. «Была на беседе Эренбурга с местными писателями, слушала и всячески запоминала. Эренбург говорил, что напишут хороший роман о войне люди, участвовавшие в ней непосредственно. Напишут не сразу, а когда материал уложится и будет временная перспектива. Очень интересный ответ Толстого Андрееву приводил. Тот спросил его вызывающе: что нужно делать, чтобы хорошо писать? Толстой ответил: 1) не пишете ради денег; 2) не пишите о том, что вам не интересно; 3) если вы задумали книгу и можете ее не написать – не пишите. Это последнее мне очень понравилось: значит, литература – это необходимость, это потребность. Я на этом же вечере открыла в Эренбурге поэта – у него удивительно сильные и удивительно мучительные стихи. Мучительные до боли. Они меня доводят до сердцебиения – совершенно буквально. Я переписала некоторые ненапечатанные стихи и, пока переписывала, почувствовала, что мне становится плохо. Конечно, тут еще прибавилось вечное курение моей мамы, но не так же оно на меня действует».

120

Общие размышления Тани после встреч с Эренбургом: Август–сентябрь 1945. «У великих наших классиков, революционеров (у русских) всегда была вера в прекрасное будущее. Они черпали эту веру в сознании силы и величия народа, в вере в народ. Меня это поражает. Ведь почти у всех есть мысли, высказывания об этом. Грустно лишь то, что, возможно, это прекрасное от нас так же далеко, как и от них. Но даже тогда мы должны делать все, чтобы его приблизить. Может быть, наши дети хоть немного да застанут счастье на земле. Я столкнулась недавно с глубоким пессимизмом в этом вопросе у Эренбурга. Для него атомная бомба возвещает будущее. Это страшно. Если строить, зная, что это скоро разрушат, опускаются руки. Или лучше не заглядывать так далеко, а думать о счастье в настоящем. Тогда получится вольтеровское: “Будем возделывать свой сад“. Этого мало, хотя это составная часть счастья всего человечества. Если бы все люди возделывали свой сад и не вмешивались в дела других! Может быть, когда-нибудь это и будет».

121

Воспоминания Тани, включенные в «Записки», редактировались, возможно, Б. Фрезинским, и некоторые рассказы расположены не в тех местах, где они должны были быть. Так, разговор о Шолохове и столкновении с ним отнесены к 1946 г., хотя, судя по письму Тани, это произошло в 1945 г. Поэтому здесь приводятся дополнительно воспоминания в том виде, как они были написаны Таней летом 1975 г.: «Об Эренбурге я помню довольно мало. Он приехал в Ярославль летом, когда я была там на каникулах. В тот же день, когда он приехал, мы пришли к нему в гостиницу в номер Люкс. По-моему, это было на той улице, на которой рынок. Мы позвонили ему по телефону снизу из гостиницы, причем какой-то молодой человек был первым и не пускал нас, боясь, что мы влезем вне очереди. Эренбург сразу позвал нас к себе в номер, очень просто. Мы пришли, там сидел этот молодой человек. Мы познакомились с Любой и И.Г. Он мне показался очень похожим на фотографии и очень низеньким. Люба вела себя (как я теперь понимаю) очень по-светски, т. е. непринужденно, дружески, с нею сразу стало легко. Приехали они, по-моему, на машине (иного транспорта И.Г. тогда не признавал). Обратно они уехали на виллисе из воинской части и долго ждали, когда его починят. С тех пор мы с ними почти не расставались в Ярославле. Ходили гулять по Ярославлю, почему-то помню больше всего их на новой Ярославской набережной. И.Г. ворчал, что памятники разрушаются, попросил зайти посмотреть церковь внутри. Я не была там в церкви, не знаю, были ли там какие-нибудь фрески. Надо мной он все подтрунивал, относился несколько иронически, только поражался, что все постарели, вот у Ядвиги такая взрослая дочь. Были мы на его лекции в Волковском театре. Собралось довольно много народу, только почему-то мне помнится, что в зале было темно. Что говорил Эренбург я не помню. По-моему, это было после статьи Александрова, и он несколько раз с некоторой обидой вспомнил эту статью. По ее поводу он начал говорить о том, что наши люди очень отходчивы, что немцу на фронте страшны первые три километра (по дороге в плен). Рассказал историю о своем шофере, у которого в Киеве погибла вся семья в гетто, но когда им почему-то пришлось везти немца и тот попросил сигарету, то шофер дал ему закурить. И И.Г. приводил несколько раз его фразу что-то насчет того, что раз уж мы победили и не убили, то надо их теперь кормить. Вот это для Эренбурга было мудростью. Теперь другое время – раньше мы требовали смерти немецким оккупантам, теперь вступают в права другие чувства и другие обязанности. Это собственно и было ответом Александрову. Вечером мы были в союзе писателей Ярославля, где И.Г. беседовал с писателями. И читал свои стихи, говорил о своих стихах, что пишет их редко, очень занят (во время войны писал по пять статей в день), но о стихах все-таки не забывает. Читал военные стихи, отвечал на вопросы. Помню только один, мне показавшийся очень глупым, но очень задевший И.Г. Кто-то сказал, что он слышал мнение писателей, что И.Г. пишет стихи для отдыха, что дескать этот жанр для него пустяки. И.Г. сказал, что для отдыха он клеит коробки, может их показать, если к нему придут домой, а стихи, да еще такие, т. е. военные, достаточно грустные и горькие, для отдыха не пишут. Его это, видно, всерьез задело, он к этой теме возвращался и позднее. Из разговоров помню отзыв о Симонове, с которым ездил на фронт, что тот ужасно не вынослив и вечно ныл по поводу отсутствия комфорта. Не помню, когда он рассказывал о своей домработнице. Он говорил, что она ужасно завидует и ненавидит их всех за то, что они живут лучше, чем ее деревенские родственники. Рассказывал о девочке, присланной бойцами, с просьбой ее пристроить куда-нибудь. Они нашли ее в какой-то разбитой деревне. Эренбурги девочку пристроили какому-то генералу, который хотел взять ребенка, но через некоторое время посетили ее и увидели, что девочке очень плохо, и забрали ее себе. Так она и осталась у них. Старуха возненавидела ее еще сильнее, т. к. – вот какое счастье этой деревенской дурехе привалило. А девчонка стала их приемной дочкой. Надо сказать, что воспитатели они были очень не АХ. Из Ирины эта девочка вообще веревки вила, Любу слушалась очень мало, а И.Г. с ней только играл. Помню разговор об антисемитизме. Эренбург рассказывал о Шолохове, о его каких-то антисемитских штучках в присутствии И.Г., чуть ли не у него дома. После того, как Шолохов ушел, к нему бросились какие-то люди с возмущениями. Но И.Г. был обижен и на них – почему не вмешались, почему соболезнуют задним числом. Он говорил – им же легко возразить – они русские. С тех пор я это очень запомнила, хотя при мне никто и никогда не позволял антисемитских выпадов – не было случая проявить. О Шолохове И.Г. сказал, что это единственный антисемит, которого ему жаль, т. к. талантливый человек совершенно спивается. Когда Эренбурги были у нас, я их кормила варениками с вишнями и слишком была поглощена хозяйственными заботами, чтобы слушать и запоминать беседу. Эренбург все надо мной подтрунивал и говорил, что если мы подружимся, то он будет надо мной всегда трунить».