История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Однако удалось добраться до этих несчастных: они рассказали о пытках, которым их подвергли. Были составлены списки с именами всех граждан, которых их принудили обвинить в ереси. Эти списки ходили по стране и вызвали всеобщую тревогу благодаря францисканцам, деятельно способствовавшим их распространению. Со своей стороны инквизитор Жоффруа д'Абли был на высоте обстоятельств. Он вызвал Пекиньи к себе и возбудил против него процесс за чинение препятствий инквизиции. Пекиньи отказался явиться на вызов, и Жоффруа отлучил его 29 сентября. Отлучение, поспешно переданное в Париж, было там произнесено доминиканцами. Этот дерзкий шаг дал всем понять серьёзность конфликта, возникшего между Церковью и государством. Консулы и народ Альби направили королеве настоятельную петицию, умоляя её добиться от короля, чтобы он не покинул их, отозвав Реформаторов, которые уже сделали столько добра и на которых покоилась последняя надежда угнетённых. Были также, но тщетно, попытки помешать обнародованию приговора об отлучении. В Кастре 13 октября Жан Риколь, священник церкви Святой Марии, огласил его с кафедры, как было его обязанностью; тотчас арестованный делегатом королевского вигье Альби, он был притащен в монастырь францисканцев. Там ему угрожали, с ним дурно обращались; монахи пытались всеми средствами побудить его снять отлучение. Это было серьёзное посягательство на церковную неприкосновенность; но признали бесполезность подобных методов. Власть Пекиньи была парализована, пока отлучение не было снято; а оно могло быть снято лишь человеком, который его произнёс, или самим папой [25].

Избрание Бенедикта XI 21 октября омрачило на мгновение прояснившийся горизонт. Будучи сам доминиканцем, он был неизбежно хорошо расположен к инквизиции. Чтобы не потерять то немногое, что было достигнуто, нужно было удвоить усилия; но, даже при самом лучшем раскладе, процесс в римской курии был делом дорогостоящим. Пекиньи апеллировал к папе: он написал из Парижа 29 октября городам Лангедока, испрашивая их поддержки в преследовании, которое он навлёк на себя ради их дела. Бернар Делисьё поспешно занялся получением запрошенной помощи. Благодаря его энергии три города, Каркассон, Альби и Корд, заключили союз и обязались предоставить сумму в три тысячи ливров. Каркассон должен был дать половину, остальное должны были внести два других города. Субсидии должны были продолжаться в тех же пропорциях, пока длится процесс. После смерти Пекиньи то же обещание было возобновлено его сыну Рено. Но поскольку дело затягивалось, три города устали. Бернар, собравший некоторые деньги под свою личную ответственность, остался обременён тяжёлыми обязательствами; тщетно он добивался от неблагодарных городов возврата того, что ему причиталось.

Таким образом, ссора на некоторое время была перенесена в Рим. Пекиньи отправился в Италию. Король и муниципалитеты Каркассона и Альби присоединили к нему делегатов, поручив им защищать его дело. Его противником был Гийом де Морьер, инквизитор Тулузы, посланный туда, чтобы вести дело против него. Бенедикт вскоре показал, на чью сторону клонятся его симпатии. В Перудже, в то время как папа председательствовал на торжествах Пятидесятницы 17 мая 1304 года, Пекиньи рискнул войти в церковь. Бенедикт увидел его и, указывая на него пальцем, сказал магистру церемоний П. де Брайда: «Выгоните мне этого патарена!» Магистр церемоний поспешил повиноваться. Инцидент был знаменательным. После смерти Бенедикта и Пекиньи Жоффруа д'Абли велел включить в документы процесса нотариальный и удостоверенный акт, рассказывающий об этом факте. Итальянский климат был очень вреден для людей по ту сторону Альп. Морьер умер в Перудже; Пекиньи последовал за ним в Абруццо 29 сентября 1304 года, в годовщину своего отлучения. Оставаясь год под отлучением за чинение препятствий инквизиции, он был юридически еретиком. Его погребение в освящённой земле можно объяснить лишь смертью Бенедикта, последовавшей незадолго до того. Жоффруа д'Абли потребовал, чтобы кости Пекиньи были выкопаны и сожжены. Сын покойного, однако, продолжал апелляцию и старался реабилитировать память своего отца. Дело тянулось до того дня, когда Климент V передал его комиссии из трёх кардиналов. Те одинаково терпеливо выслушали обе стороны, предавшиеся бесконечным прениям. Наконец 23 июля 1308 года кардиналы объявили своё решение. Они заявили, что отлучение было незаслуженным и несправедливым и что следует опубликовать его отмену повсюду, где оно было объявлено. Жоффруа тщетно пытался апеллировать. Это было полное оправдание всего, что было сказано или сделано против инквизиции. Значение этого приговора было ещё усилено резкими словами Климента, отказавшегося выслушать представления инквизитора: «Это ложь! Страна никогда не хотела восставать; именно действия инквизиции толкнули её на зло». С другой стороны, один кардинал заявил Жоффруа, что народ был приведён в ярость в течение пятидесяти лет излишествами предыдущих инквизиторов, которые отвечали на попытки реформ накоплением новых злодеяний.

Бенедикт XI дал другие доказательства своей пристрастности. Правда, отвечая на жалобы угнетённого народа, он назначил комиссию кардиналов, поручив им провести расследование; но не сохранилось никаких следов их работы, которая, по-видимому, была прервана его смертью 7 июля 1304 года. Мало вероятно, чтобы назначенные им комиссары составили отчёт, неблагоприятный для инквизиции: он, действительно, выдал свои предубеждения, приказав министру Аквитании под угрозой конфискации и лишения прав арестовать без предупреждения брата Бернара и отправить его под надёжной охраной в папскую курию как покровителя еретиков и предполагаемого еретика. Первые граждане Альби, включая вигье Г. де Пезенша и королевского судью Гайяра Этьена, которые стремились содействовать Пекиньи, также были затронуты решением папы. Министр Аквитании поручил исполнение приказа брату Жану Риго. Тот исполнил его в июне 1304 года в монастыре Каркассона и добавил отлучение, поскольку Бернар, поддерживаемый деятельной симпатией народа, медлил явиться на вызов папы. Бернар так и не предстал. Любопытный факт, в котором проявляются францисканские тенденции: министр снял с Бернара отлучение, и провинциальный капитул ордена в Але решил, что он исполнил свой долг. Возможно, однако, смерть Бенедикта в июле способствовала тому, чтобы успокоить монахов относительно непосредственных последствий их сопротивления.

Однако Филипп Красивый наконец сдержал своё обещание лично посетить свои южные провинции и на месте исправить беды, на которые его подданные жаловались так долго. Он ждал благоприятного исхода своих переговоров с Бенедиктом по поводу снятия отлучения, наложенного Бонифацием VIII на его подданных и его главных агентов. Он добился этого 13 мая 1304 года, за исключением цензуры, наложенной на Гийома де Ногаре и Шьярру Колонна. Поэтому, когда он прибыл в Тулузу в день Рождества 1303 года, он отнюдь не был расположен будить без серьёзного повода предубеждения папы. Из Альби и Каркассона настоящие стада граждан сбежались к нему навстречу, громко требуя правосудия и защиты. Пекиньи красноречиво говорил в их пользу. Инквизиторы были представлены Гийомом Пьером, провинциалом доминиканцев. Бернар Делисьё играл преобладающую роль в обсуждении. Именно тогда он произнёс это памятное слово, что святой Пётр и святой Павел были бы признаны виновными в ереси, если бы на них испробовали инквизиторские методы. Когда епископ Осерский, возмущённый, сурово выразил своё неодобрение, Бернар дерзко настаивал, что говорит правду. Монах Николя, доминиканский исповедник короля, подозревался в опасном влиянии в пользу инквизиции. Бернар постарался его дискредитировать, обвинив в том, что он выдаёт фламандцам все тайны королевского совета. С другой стороны, Жоффруа д'Абли, инквизитор Каркассона, снискал в этот момент благосклонность Филиппа, начав ловкие переговоры, чтобы привести к примирению с Римом [26].

Филипп терпеливо выслушал обе стороны и закрепил свои выводы в эдикте от 13 января 1304 года, который весьма походил на компромисс. Было сказано, что король прибыл в Лангедок, чтобы умиротворить страну, взволнованную действиями инквизиции, и что он имел продолжительные беседы со всеми лицами, имеющими право выразить мнение. Соответственно, узники инквизиции будут посещены королевскими делегатами в сопровождении инквизиторов; тюрьмы будут хорошо охраняться, но пленным не будут причинять страданий. Что касается узников, ещё не судимых, процессы будут завершены под совместным надзором епископов и инквизиторов. Это сотрудничество должно было отныне быть законом повсюду, кроме Альби, где епископ, ставший подозрительным, будет заменён Арно Новелли, цистерцианским аббатом Фонфруада. Королевским чиновникам давался формальный приказ содействовать любым способом и по любому требованию инквизиторам и епископским ординариям, а также защищать от всякого ущерба и всякого насилия особу, церкви и жилища доминиканцев.

В Альби перемена произвела ожидаемый эффект. Больше не находили еретиков; больше не было необходимости начинать новые преследования. Однако, отказавшись остановиться на каком-либо проекте реформы, кроме своего прежнего замысла склонить инквизицию под епископский надзор, король вызвал живое разочарование. Жители утверждали, и не без основания, что если доминиканцы действовали хорошо, то не подобает наносить им оскорбление, присоединяя к ним власть епископа: если же, напротив, они были виновны, то следовало заменить их другими. На присутствие короля в стране возлагали столько надежд, что результат, признанный недостаточным, вызвал всеобщее смятение.

Умы не были успокоены и мерой, которую Филипп принял затем. Когда он посещал Каркассон, его попросили пойти увидеть несчастных узников, преследование которых было главной причиной волнений. Он отказался и послал вместо себя своего брата Людовика. Ещё более прискорбно то, что граждане задумали, чтобы снискать благоволение короля и доказать ему свою верность, поднести ему серебряные чеканные сосуды. Эти предметы ещё находились в руках ювелиров Монпелье, когда король и его свита прибыли в Каркассон. Поэтому дары были отправлены после отъезда Филиппа в Безье, где их ему и поднесли. Половина предназначалась королю, другая — королеве. Та приняла. Но Филипп, не довольствуясь отказом за себя, узнав, что королева приняла, обязал её вернуть дар. Это привело в отчаяние консулов Каркассона. Дары, подносимые муниципалитетами государю, были столь обычны, милостивое принятие было делом столь естественным, что отказ в этих обстоятельствах, казалось, указывал на враждебные намерения короля. Впрочем, едва ли были основания верить в добрые расположения Филиппа после инцидента, вызванного Элиасом Патрисом. Этот важный гражданин Каркассона во время проезда короля ясно заявил ему, что, не получив от него скорого правосудия против инквизиции, город будет вынужден искать другого сюзерена. Филипп прогнал дерзкого из своего присутствия; тотчас граждане, повинуясь приказам Патриса, сняли все украшения с улиц. Воображая, что король, склонённый на сторону доминиканцев, собирается лишить их своей защиты, они боялись быть оставленными на милость инквизиции. В своём смятении они заявили, что, если не найдут другого господина, расположенного их защитить, они сожгут город и будут искать убежища вместе со всеми жителями в другом месте. Затем, после совещания с братом Бернаром, они поспешно решили принести свой оммаж Феррану, сыну короля Майорки. Младшая ветвь дома Арагона, царившая над Балеарскими островами, владела остатками прежних французских владений каталонцев, включая Монпелье и Перпиньян. Она имела старые права на большую часть страны, и её власть могла быть принята гражданами охотнее, чем иноземное господство, которому они были подчинены против своей воли. Если бы вся область договорилась передать свой оммаж этим сюзеренам, Филиппу пришлось бы для их подчинения вести борьбу с неопределённым исходом из-за постоянных затруднений, которые ему причиняла, с другой стороны, затяжная враждебность фламандцев. Проект был представлен людям Альби, которые наотрез отказались к нему присоединиться. Таково было отчаяние граждан Каркассона, что без помощи они упорствовали в своём решении. Король Майорки и его сын были в Монпелье и принимали французский двор, который они сопровождали до Нима. Ферран с жадностью выслушал сделанные ему предложения и попросил брата Бернара сопровождать его в Перпиньян. Бернар отправился туда, неся письмо, подписанное консулами, которое он благоразумно уничтожил в пути. Король Майорки, узнав о предложении, сурово наказал своего слишком честолюбивого отпрыска, дал ему пощёчину и оттаскал за волосы. Затем, чтобы снискать благоволение своего соседа, он раскрыл заговор Филиппу [27].

Без сомнения, столь безумный проект не мог представлять реальной опасности: тем не менее отношения между южными провинциями и Короной были слишком натянуты, чтобы король не извлёк из них примерного мщения. Трибунал, собравшийся в Каркассоне, заседал летом 1305 года и в ходе следствия щедро применял пытку. Альби, не участвовавший в заговоре, избежал расследования, подкупив за тысячу ливров сенешаля Жана д'Альне; но наказание, наложенное на монастырь францисканцев, показывает, с каким рвением доминиканцы мстили за обиды, которые претерпели. Город Лимoux был замешан в дело. Он должен был уплатить штраф; его вольности были отменены, и сорок его граждан повешены. Что же до Каркассона, его восемь консулов во главе с Элиасом Патрисом и семь других граждан были повешены в своих официальных одеждах; город был лишён своей автономии и поражён огромным штрафом в шестьдесят тысяч ливров, каковой приговор он тщетно обжаловал в Парламенте. Бернар Ги с дикой радостью замечает, что те, кто каркал как вороны против доминиканцев, были сами отданы воронам. Эмери Кастель по этому случаю пытался добиться правосудия за ущерб, нанесённый памяти и состоянию его отца. Он спасся бегством, был схвачен, долго томился в тюрьме и наконец добился мира ценой тяжёлого выкупа. Королевская казна собрала прекрасный урожай штрафов, наложенных на всех, кого можно было обвинить в соучастии. Брат Бернар, дерзко принявший руководство депутацией граждан Альби, приехавших в Париж, чтобы заявить о своей невиновности, был быстро извещён об открытии заговора братом Дюраном, исповедником королевы. Узнав от него, что Альби не замешан в репрессиях, делегаты уехали, покинув Бернара. Тот по требованию короля был арестован по приказу Климента V и отведён в Лион. Оттуда папская курия увезла его в Бордо. Затем, когда она отправилась в Пуатье, его заперли в монастыре Сен-Жюньен в Лиможе. В мае 1307 года по настояниям Климента Филипп обнародовал грамоты об амнистии и простил Каркассону остаток неуплаченного штрафа. В течение Великого поста 1308 года Бернару разрешили приехать в Пуатье. Когда король прибыл в этот город, Бернар живо пожаловался ему на свой арест и на суровые меры, поразившие невинных, как и виновных. Ему ещё не было позволено покинуть папскую курию, которую он затем сопровождал в Авиньон. Наконец он получил помилование с согласия короля: возможно, крупные суммы, уплаченные трём кардиналам его друзьями из Альби, способствовали отчасти этому прощению. Он вернулся в Тулузу и с тех пор держался благоразумной сдержанности. Без сомнения, его неутомимое рвение было успокоено опасностями, из которых он столь тяжело выбрался. Реформа инквизиции была решительно предпринята Климентом V, и Бернар мог думать, что отныне сможет жить спокойно [28].

Смерть Бенедикта XI в июле 1304 года дала новые надежды жертвам инквизиции. Междуцарствие около года предшествовало избранию его преемника Климента V (5 июня 1305 года). В этот период коллегии кардиналов была представлена петиция семнадцатью церковными братствами Альби, среди которых были каноники собора, каноники церкви Сен-Сальви, монастырь Гайяка и др. Эти люди настоятельно умоляли вмешательство Священной коллегии, чтобы отвести страшные опасности, угрожавшие общине. Страна, заявляли они, католическая. Народ ортодоксален, он любит в своём сердце римскую религию и исповедует её устами. Однако раздоры между ним и инквизиторами столь остры, что он доходит до ярости и горит желанием предать мечу тех, кого научился считать своими врагами. — Разумеется, инквизиторы воспользовались реакцией, последовавшей за бесплодным предательством Каркассона, а также переменой, произошедшей в позиции короля. С этого времени Филипп больше не вмешивался, кроме как чтобы торопить своих представителей применять с новым усердием законы против еретиков и следить за сохранением гражданских ограничений, поражавших потомков осуждённых. Не только предательство Каркассона делало его враждебным всякому вмешательству. С 1307 года ему нужна была для осуществления своих замыслов против тамплиеров помощь инквизиции; он не мог поэтому рисковать ни бороться с ней, ни ограничивать её полномочия.

Священная коллегия, всецело поглощённая предвыборными интригами, не обратила никакого внимания на смиренную молитву альбийского духовенства. Но когда этот год волнений завершился торжеством французской партии и избранием Климента V, можно было с некоторым основанием рассчитывать на осуществление надежд, задуманных при смерти его предшественника. Бертран де Го, кардинал-архиепископ Бордоский, был гасконцем по рождению и, хотя подданный англичан, знал лучше итальянцев беды и нужды Лангедока. Едва весть о его избрании дошла до Альби, как брат Бернар принялся организовывать миссию, порученную представить папе от имени города необходимость спасительного вмешательства. Когда Климент посетил Тулузу, к нему привели жён узников, и они нарисовали ему энергичную картину своих бед. Как только он был посвящён в Лионе, жалобы хлынули потоком и были поддержаны двумя доминиканцами, Бертраном Бланом и Франсуа Эмериком, не менее ревностными, чем представители Альби, в порицании злоупотреблений инквизиции. Жоффруа д'Абли примчался из Каркассона, чтобы защищаться, в такой спешке, что не оставил никого на своём посту и должен был отправить из Лиона 29 сентября 1305 года Жану де Фогу и Жеральду де Блюмаку мандат действовать вместо него. В этом послании, где его пылкий фанатизм даёт себе волю, он называет отвратительными зверями, жестокими зверями тех, кто опустошает виноградник Господень и кого нужно травить до самых их логовищ и уничтожать с безжалостной строгостью [29].

Его усилия в защиту инквизиции были тем более тщетны, что народ Альби подкупил кардинала Раймунда де Го, племянника папы, за две тысячи турских ливров, кардинала Санта-Кроче по той же цене и кардинала Фьера Колонна за пятьсот ливров. 13 марта 1306 года Климент поручил двум кардиналам, Пьеру де Сан-Витале (впоследствии де Палестрина) и Беранже де Сент-Нере и Ашилле (впоследствии де Фраскати), объехать Лангедок, провести расследования и сделать такие временные изменения, какие сочтут полезными. Население Каркассона, Альби и Корда предложило доказать, что добрые католики были принуждены признать ересь насилием пытки и ужасами тюрьмы; что, сверх того, регистры инквизиции перегружены и фальсифицированы. До полного завершения расследования инквизиторам было запрещено подвергать какого-либо гражданина строгому заключению или пытке без участия епархиального епископа; аббат Фонфруада был делегирован вместо епископа Альби.

16 апреля 1306 года кардиналы провели публичное заседание в Каркассоне в присутствии всех местных нотаблей. Консулы города и делегаты Альби изложили свои жалобы и были поддержаны двумя доминиканцами, Бланом и Эмериком, теми самыми, которые предстали перед папой. С другой стороны, Жоффруа д'Абли и представитель епископа Альби сами защищали своё дело; они жаловались на народные восстания и дурное обращение, которому подверглись. После выслушивания обеих сторон кардиналы отложили продолжение процесса до 25 января, которое должно было состояться в Бордо. Города Каркассон, Альби и Корд были приглашены отправить каждый в этот город по четыре уполномоченных, поручив им следить за делом. Поскольку эта роль была одной из самых опасных, кардиналы заверили этих делегатов от строгостей инквизиции на всё время их обязанностей. Это была не лишняя предосторожность: Эмери Кастель, один из представителей Каркассона, оказался в такой большой опасности, что должен был в сентябре 1308 года просить Климента запретить инквизиторам специальной буллой всякое посягательство на его особу до конца процесса. Ещё большие опасности угрожали свидетелям, вызванным доказать фальсификацию регистров. Они были связаны молчанием клятвами, которые подвергали их костру, если они раскроют свои прежние показания. У кардиналов попросили освободить их от этих клятв.

Мы не знаем продолжения этого дела, принявшего таким образом вид тяжбы между народом и инквизицией. Однако кардиналы, прежде чем продолжить путешествие, доказали своими действиями, что были убеждены в правдивости обвинений. Они посетили тюрьму Каркассона и велели представить себе сорок узников, среди которых были три женщины. Некоторые из этих несчастных были больны, другие изнурены возрастом, недостатком пищи, недостатком постелей, жестоким обращением стражей. Кардиналы были тронуты до такой степени, что прогнали всех тюремщиков и слуг, кроме начальника. Затем они поместили тюрьму под надзор епископа Каркассона. Все новые чиновники должны были поклясться никогда не содержать узника вне присутствия третьего лица, никогда не красть пищу, предназначенную для тех, кто был у них под стражей. Один из кардиналов посетил тюрьму епископа Альби. Ему сказали только хорошее о тюремщиках; но он возмутился участью узников. Многие были обременены цепями; все жили в тесных и тёмных камерах, где некоторые из них были заперты по пять лет и более, всё ещё ожидая суда. Он приказал разбить все цепи, дать свет темницам и построить в течение месяца новые камеры, менее непригодные для жизни. Что касается улучшения инквизиторской процедуры, единственным правилом, которое наложили кардиналы, было подтверждение порядка, введённого Филиппом, требующего участия епархиального епископа в действиях инквизитора. Это положение было отменено Климентом 12 августа 1308 года буллой, в которой он извинялся, заявляя, что кардиналы превысили его намерения.

Таким образом, существование зла признавалось, но Церковь отступала перед применением средств исправления. После стольких лет борьбы дарованное облегчение было иллюзорным. Даже в том, что касалось этого вопиющего, непростительного злоупотребления — длительного содержания в этих ужасных темницах узников, не признанных виновными и не осуждённых, — Климент оказался бессилен осуществить реформу, которая могла бы примениться к самым скандальным случаям. Эти инквизиторы хранили в своих архивах буллу Иннокентия IV, разрешающую им бесконечно откладывать вынесение приговора, если они сочтут эту отсрочку полезной для веры. Известно, что они широко ею пользовались. Среди узников, арестованных в 1299 году епископом Альби, многие ещё не были судимы, когда кардинал Сан-Витале инспектировал епископские тюрьмы. Этот визит не имел никакого результата. Пять лет спустя, в 1310 году, Климент написал епископу Альби и Жоффруа д'Абли, что граждане Альби, которых он назвал, обращались к нему с неоднократными апелляциями, чтобы после более чем восьми лет заключения увидеть наконец свои процессы завершёнными приговором или оправданием. Он приказывал поэтому, чтобы процессы были немедленно завершены и приговоры представлены для подтверждения кардиналам Палестрины и Фраскати, его прежним комиссарам. Бертран де Борд, епископ Альби, и Жоффруа д'Абли пренебрегли этим приказом и утверждали, что, поскольку некоторые из названных узников умерли до составления акта, папское письмо было, по-видимому, получено обманным путём. Год или два спустя Климент узнал об этом неповиновении; он написал тогда Жерару, епископу Альби, и Жоффруа, повторяя повелительно свои приказы и предписывая им судить живых и мёртвых. Жоффруа остался не менее упорным в своём сопротивлении.

Не сохранилось документов об участи большинства этих несчастных, которые, вероятно, гнили до самой смерти в темницах, не будучи судимы; мы рассказали в предыдущей главе, что сталось с некоторыми из них. После исчезновения Климента и его кардиналов, когда больше нечего было опасаться вмешательства, в 1319 году двое из выживших, Гийем Салавер и Изарн Колли, были вытащены из темницы, чтобы быть допрошенными вновь. Один подтвердил свои признания, другой отрёкся от своих, которые были вырваны пыткой. Шесть месяцев спустя Гийем Кальвери из Корда, заключённый в 1301 году, был передан светской руке за то, что отрёкся от своего признания (вероятно, перед кардиналами Климента). Гийем Салавер был приговорён лишь к ношению крестов ввиду его девятнадцати лет заключения без суда. Вплоть до 1328 года встречаются удостоверенные копии, составленные по приказу королевского судьи Каркассона, содержащие описи личного имущества Раймунда Кальвери и Жана Бодье, двух из узников 1299–1300 годов: что показывает, что их дело всё ещё было предметом тяжбы. Ещё один факт свидетельствует об упорном сопротивлении инквизиции. Это дело Гийема Гаррика, содержавшегося в тюрьме за соучастие в попытке, предпринятой в 1284 году в Каркассоне с целью уничтожить регистры. Королевские письма, датированные 1312 годом, заявляют, что, ввиду заслуг и благочестия узника, Климент V дарует ему полное прощение, что соответственно король передаёт Гаррику и его потомкам замок Монтейра, ранее конфискованный. Однако инквизиция не выпустила добычу. Она откладывала повиновение до 1321 года; затем она вытащила несчастного из тюрьмы, и Бернар Ги, ввиду его раскаяния, имел снисхождение приговорить старика лишь к вечному изгнанию с обязательством покинуть Францию в течение тридцати дней.