История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Так росло главенство королевской власти. Именно к этой власти народ инстинктивно обращался в поисках помощи против инквизиторской тирании, становившейся всё более тяжёлой. Власть, осуществляемая инквизитором, была произвольной и бесконтрольной, так что даже с самыми чистыми намерениями она не могла избежать непопулярности. С другой стороны, она обеспечивала злым неограниченную лёгкость угнетать слабых и позволяла им удовлетворять самые низменные страсти. Народ Альби и Каркассона, доведённый до отчаяния жестокостью инквизиторов Жана Галанда и Жана Вигуро, собрал всё своё мужество и в 1280 году представил свои жалобы Филиппу Смелому. Гражданам было трудно подкрепить свои обвинения решающими доказательствами: после краткого расследования их неоднократные просьбы о вмешательстве были оставлены без внимания как необоснованные. Нужно хорошенько усвоить, что еретики играли лишь слабую роль в этом зарождающемся волнении против Святого Официума. Они были в то время полностью подавлены и просили лишь о том, чтобы тайно исповедовать свою веру. Оппозиция исходила от добрых католиков, муниципальных магистратов и крупных бюргеров; эти люди видели, как процветание страны увядает под смертельной тиранией инквизиции; они чувствовали, что больше нет безопасности ни для кого, кто рискует возбудить алчность своим богатством или вызвать ненависть своей независимостью. Введение пытки произвело на народное воображение особое впечатление ужаса; считали, что признания обычно вырывались у богатых людей безупречной веры, которых заставляли ужасно страдать. Одной из самых суровых мер был жестокий закон, поражавший конфискацией потомков еретиков: разорение, грозило всякому, как только инквизитор считал нужным поискать в своих регистрах доказательство ереси одного из его предков. Именно против этих регистров была предпринята новая попытка. Разочарованные в своей апелляции к Короне, консулы Каркассона, поддержанные несколькими видными церковнослужителями, организовали в 1283 или 1284 году заговор с целью уничтожить книги инквизиции, содержащие доносы и признания. Важность и размах этого заговора сегодня трудно определить с точностью. Показания свидетелей предлагают такие противоречия, даже в фактических пунктах, как даты, что им едва ли можно доверять. Если следует придать некоторую веру этим разоблачениям, очевидно вырванным пыткой, заговор насчитывал среди своих вождей консулов города, архидиакона Санша Морлана, епископского ординария, Гийема Брюне, других епископских чиновников и numerous членов белого духовенства; эти заговорщики были, сверх того, еретиками, причастными к секте катаров. Правдивы эти утверждения или ложны, они показывают, какой насильственный антагонизм существовал между инквизицией и местной Церковью. Весь рассказ имеет налёт басни, и можно было бы с полным правом колебаться, принимать ли его подробности; однако эта самая басня должна была иметь своим источником подлинный факт. Согласно этим свидетельствам, Бернар Гаррик был выбран орудием. Это был бывший совершенный еретик, бывший filius major, обращённый, который стал одним из приближённых инквизиции. После некоторых подходов и торга он согласился выдать регистры за сумму в двести турских ливров, которую консулы гарантировали к уплате. Как провалилась попытка, как она была раскрыта? Неизвестно; вероятно, с первых же шагов Бернар раскрыл заговор своим начальникам и привёл заговорщиков к гибели [15].

Вся община с этого момента была отдана на милость инквизиции. Святой Официум не был расположен проявлять великодушие в своём торжестве. В ходе последовавших процессов граждане обратились с новой апелляцией к Пьеру Шалю, королевскому канцлеру, посланному парижским двором с миссией ко двору Арагона и проезжавшему через Тулузу. Этот персонаж легко дал себя склонить на сторону инквизиции: 13 сентября 1283 года инквизиторы привели перед ним Бернара Гаррика, который возобновил признание, сделанное на предыдущей неделе. Бернар выучил свой урок наизусть; единственным выводом, к которому мог прийти представитель короля, было то, что Каркассон, погибшее гнездо еретиков, заслуживает самого сурового наказания. В последней инстанции жители прибегли к Гонорию IV. Они добились лишь того, что вызвали отправку письма, в котором папа выражал инквизиторам огорчение, которое он испытывал, видя, как народ Каркассона всеми силами препятствует инквизиции; он приказывал поэтому, чтобы непокорные были наказаны без различия звания и состояния. Эти инструкции хорошо доказывают, что оппозиция не перешла к еретикам.

В ответ на папские жалобы инквизиторы могли с некоторой вероятностью утверждать, что ересь, хотя и скрытая, была ещё активна. Без сомнения, сеньоры и знатные еретики были тогда почти полностью уничтожены, и их земли перешли в другие руки; тем не менее зараза сохранялась в среде бюргерства городов и у крестьян. Сверх того, пока длился катаризм, одной из самых замечательных черт этой ереси было то, что никогда не было недостатка в ревностных и преданных министрах. Готовые пожертвовать жизнью, они бродили, как могли, скрываясь среди ортодоксов, оказывая помощь и духовное наставление, при случае совершая обращения, увещевая молодых и совращая в ересь стариков. Среди страданий, усталости и опасностей они продолжали своё дело, пробираясь ночью из одного укрытия в другое, соперничая в преданности со своими учениками. Крестьяне, попавшие в руки инквизиторов, давали признания, лишённые искусства, но трогательные и даже красноречивые в своей простоте. Они признавались в скромных милостынях, поданных ими странствующим министрам: корки хлеба, рыба, куски сукна, мелкие монеты; они признавались, что строили укрытия в своих собственных хижинах для этих министров, которых затем ночью вели через опасные места. С упорной верностью они отказывались предавать своих пастырей, когда инквизитор предлагал им выбор между полным прощением и темницей или конфискацией. Так героизм верующего отвечал преданности министра. Эта верность вместе с совершенством тайной организации, лучившейся по всей стране, способствовала, как кажется, продлению удивительной неприкосновенности, которой пользовались в своих апостольских миссиях several из этих министров. Двое из самых выдающихся в то время, Раймунд Дельбок и Раймунд Гадайль, или Дидье, уже осуждённые в 1276 году инквизицией Каркассона как совершенные еретики, продолжали своё дело, странствуя и скрываясь, вплоть до катастрофы 1300 года, проявляя непрестанную активность, всегда преследуемые инквизиторами, всегда ускользающие. Имя другого, Гийема Пажеса, постоянно возвращается в признаниях об «охеретичениях» на протяжении почти столь же длительного периода. Инквизиторы могли поэтому утверждать, что вся их энергия не была излишней; но их методы были таковы, что даже лучшие намерения не могли бы уберечь невинного от того, чтобы разделить страдания виновного.

Новый инквизитор Каркассона Николя д'Абвиль действовал столь же жестоко и произвольно, как и его предшественники. Народ, измученный, составил апелляцию к королю. Тотчас инквизитор велел бросить в тюрьму нотариуса, составившего акт. Народ в своём отчаянии пренебрёг этим предупреждением; депутация была отправлена ко двору и на этот раз сумела добиться, чтобы её выслушали. 13 мая 1291 года Филипп направил своему сенешалю Каркассона письмо, отмечающее несправедливое обращение, которому инквизиция подвергала невинных. Недавно изобретённая система пыток позволяла убедить в воображаемых преступлениях живых и мёртвых, бесчестила и опустошала всю страну. Королевским чиновникам было запрещено подчиняться требованиям инквизиторов в том, что касалось арестов, если только обвиняемый не был признанным еретиком или если достойные доверия лица не свидетельствовали публично о его репутации еретика. Месяц спустя король, повторяя эти инструкции, объявил, что намерен отправить в Лангедок делегатов, облечённых полными полномочиями, чтобы установить по этому вопросу окончательную юриспруденцию. Нельзя слишком подчёркивать важность этих заявлений, поскольку они знаменуют новую фазу в отношениях светских и духовных властей. За гораздо менее дерзкие действия, чем это, вся Европа, цвет рыцарства и подонки населения, некогда получила обещание вечного спасения при условии изгнания из своих наследственных владений Раймунда Тулузского [16].

Нужно было, насколько возможно, воспротивиться этому неслыханному посягательству на инквизиторское главенство. С этой целью в сентябре 1292 года Гийем де Сен-Сен, инквизитор Каркассона, приказал всем приходским священникам своего округа произносить в течение трёх недель по воскресеньям и праздникам отлучение против всех граждан, которые будут препятствовать делу инквизиции, и против всех нотариусов, которые будут составлять акты, отменяющие признания еретиков. Эта мера не могла быть очень эффективной. Ничего не вышло также из Парламента, созванного 14 апреля 1293 года в Монпелье королевским камергером Альфонсом де Ронсейраком при содействии всех королевских чиновников и инквизиторов Тулузы и Каркассона с целью реформировать злоупотребления всех юрисдикций.

Вскоре после этого, в сентябре 1293 года, Филипп сделал новый шаг вперёд. Он предпринял попытку покрыть своей эгидой несчастных евреев. Евреи как последователи закона Моисея не подвергались инквизиторскому преследованию. Но если, однажды обращённые, они возвращались к иудаизму, если они стремились к прозелитизму среди христиан и к обращениям, они становились еретиками в глазах Церкви, попадали под юрисдикцию Святого Официума и могли быть переданы светской руке. Симулированные обращения евреев были многочисленны, определяясь либо какой-либо материальной выгодой, либо желанием избежать непрестанного преследования, тяготевшего над несчастными детьми Израиля [17]. В 1268 году Климент IV обнародовал буллу Turbato corde, приказывающую инквизиторам проявлять активность и бдительность в преследовании всех евреев, виновных в этом преступлении. Та же булла была обнародована последовательно несколькими папами с настойчивостью, показывающей важность, которую они ей придавали. В 1274 году брат Бертран де ла Рош официально называется инквизитором Прованса против еретиков и дурных христиан, принимающих иудаизм. В 1283 году брат Гийом д'Осер получает титул инквизитора еретиков и евреев-отступников Франции. Эти титулы позволяют думать, что такого рода дела составляли важную часть инквизиторской работы. Евреи, совершенно неспособные защищаться, эта юриспруденция давала широкий предлог для дурного обращения и вымогательств.

Филипп был обязан самому себе защищать евреев: в 1291 году он лишил их особых судей и предписал им вести свои процессы в королевских судах. Он поэтому предпринял их защиту самым энергичным образом. С этой целью он отправил Симону Бризтетту, сенешалю Каркассона, экземпляр буллы Turbato corde, приказывая, чтобы эта булла соблюдалась буквально, чтобы ни один еврей не был арестован по какой-либо причине, не указанной в упомянутой булле, и чтобы в случае сомнения дело передавалось в королевский совет. Он присоединил к этим инструкциям Ордонанс, постановляющий, что ни один еврей во Франции не будет арестован по требованию ни одного члена или монаха какого-либо ордена, какова бы ни была должность этого церковнослужителя, без того чтобы факт был сообщён сенешалю или бальи. Те решат, достаточно ли ясно дело, чтобы его можно было урегулировать без вмешательства королевского совета. Симон Бризтетт приказал поэтому всем чиновникам защищать евреев, не позволять, чтобы им причиняли вымогательства, которые могли бы лишить их возможности платить налоги, и не арестовывать их по мандату какого-либо магистрата, не сообщив сначала о деле ему. Трудно было более ловко ограничить инквизиторскую власть в том, что касалось преследования презираемой касты [18].

Решительное вмешательство Филиппа могло дать угнетённому населению Лангедока основание ждать от него постоянной поддержки. Но позже эти надежды были опровергнуты политикой государя, политикой колеблющейся, которую отчасти объясняют, в той мере, в какой их можно различить, изменчивые потребности его времени. В том же 1293 году мы видим, как сенешаль Каркассона приглашает Эмери, виконта Нарбоннского, исполнить приказы, содержащиеся в королевских письмах, и содействовать в своём городе работе инквизиторов. Это было, возможно, просто местное дело. Филипп на время остался верен своей позиции. К концу 1295 года появился Ордонанс, исходящий от королевского двора, применимый ко всему королевству, запрещающий арест любого гражданина по требованию монаха какого-либо ордена, какова бы ни была должность, исполняемая этим монахом, если только сенешаль или бальи округа не согласился на арест и если лицо, требующее этого ареста, не предъявило папский приказ. Этот Ордонанс был отправлен всем королевским чиновникам со строгими предписаниями повиноваться ему. Однако в случае, если обвиняемый покажется склонным к бегству, можно было его задержать, но не выдавать, до тех пор, пока двор не примет решения. Сверх того, всякое лицо, содержащееся в настоящее время под стражей в нарушение условий Ордонанса, должно быть освобождено. Эти предписания не дали результата, которого ждал Филипп: несколько месяцев спустя, в 1296 году, король жаловался сенешалю Каркассона, что большое число граждан, арестованных королевскими чиновниками, содержится без достаточных оснований в королевских тюрьмах, что причиняет беспорядок и налагает на невинных клеймо позора. Чтобы исправить это зло, всякий арест был запрещён, за исключением случаев, когда презумпция ереси была слишком сильна, чтобы можно было отложить преследование; чиновникам было приказано отвечать на требования инквизиторов такими отговорками, какие они смогут придумать. На этот раз повиновались. Около этого времени Фульк де Сен-Жорж, вице-инквизитор Каркассона, потребовав от Адама де Мароля, помощника сенешаля, ареста нескольких подозреваемых, королевский чиновник передал дело своему начальнику Анри де Элизиа, который после совещания с Робером д'Артуа, лейтенантом короля в Лангедоке и Гаскони, отклонил просьбу.

Ни один из предыдущих государей не пытался таким образом сковать инквизицию. Такая регламентация лишала Святой Официум всякой реальной власти. Действительно, у него не было собственной организации: даже его тюрьмы были королевскими и могли быть у него отняты в любой момент. Для применения материальной силы он был обязан прибегать к светской руке. В некоторых местностях, например, в Альби, он находил постоянную поддержку в епископской власти; но в других местах он не мог действовать сам. Сверх того, Филипп остерегался возбуждать недовольство своих епископов; его ордонансы и инструкции упоминали только монахов. Отказывая инквизиции в содействии королевских чиновников, он не называл явно Святой Официум. Он был тогда в начале своей ссоры с Бонифацием VIII. С января 1296 по февраль 1297 года появились знаменитые буллы Clericis laicos, Ineffabilis amoris, Exiit nos и Exiit a te, которые, дерзко посягая на светскую власть, побудили короля к сопротивлению. Эта публикация, несомненно, обострила желание, которое испытывал Филипп ослабить в своих владениях власть учреждения столь же чисто папского, как инквизиция. Этот предусмотрительный государь мог легко разглядеть важность Святого Официума как наступательного оружия в руках папы, поскольку Церковь имела полную свободу определять по своему усмотрению, что такое ересь. Бонифаций не колебался дать королю весьма ясное предупреждение. В октябре 1297 года он предписал инквизитору Каркассона начать преследование против некоторых чиновников Безье. Те стали подозрительны в ереси в глазах папы: они упорствовали под отлучением, навлечённым за то, что обложили налогами духовенство; они заявляли весьма громко, что пища не потеряла для них вкуса, как и сон не потерял своей сладости; сверх того, они осмеливались своими нечистыми устами оскорблять сам Святой престол. Такое расширение юрисдикции могло угрожать даже безопасности Филиппа: поэтому усилия, предпринятые в 1296 и 1297 годах, чтобы найти способ примирить недавние королевские Ордонансы и инквизиторский абсолютизм, освящённый обычаем, остались тщетными, чему не следует удивляться.

Однако требования итальянской политики вынудили Бонифация вскоре повернуть назад. В своём раздоре с кардиналами Джакомо и Пьетро Колонна он счёл полезным привлечь на свою сторону добрую волю Филиппа. В мае 1297 года он согласился позволить своим епископам платить десятину королю; затем в июле 1297 года буллой Noveritis он приостановил во Франции применение буллы Clericis laicos; наконец буллой Licet per speciales от июля 1298 года он отказался от высокомерной претензии, которую выставлял, — повелительно продлевать перемирие между Францией и Англией. Так было заключено перемирие с Филиппом, который, чтобы доказать свои добрые намерения в отношении Святого престола, поспешил снова бросить своих подданных на произвол инквизиторов. В Liber Sextus Декреталий, обнародованном Бонифацием 3 марта 1298 года, папа со свойственным ему высокомерием включил канон, требующий абсолютного повиновения всех светских чиновников приказам инквизиторов. Всякое сопротивление подлежало отлучению; упорство, продолженное в течение года, влекло осуждение за преступление ереси. Это был ответ на законодательство, дерзко введённое французским монархом. Филипп в этот момент был не в настроении возбуждать споры. Весьма смиренно в сентябре он направил своим представителям этот канон, к которому присоединил инструкции, требующие строгого повиновения папским приказам, ареста и заключения всех обвиняемых, указанных инквизиторами или епископами, наказания всех тех, кого эти церковнослужители осудили бы. Брат Арно Жан, инквизитор Фюмье, направил 2 марта того же года письмо евреям, уверяя их, что им нечего бояться новых суровых мер, что, по-видимому, указывает на то, что королевская защита перестала их покрывать.

Доброе согласие между королём и папой длилось до 1300 года. В этот момент ссора вспыхнула снова, с ещё большей силой. В декабре этого года статьи буллы Clericis laicos были снова включены в буллу Nuper ex rationabilibus; затем появилась короткая булла, подлинность которой оспаривается, Scire te volumus, утверждавшая подчинение Филиппа в мирских делах и тотчас вызвавшая его знаменитую реплику Sciat tua maxima fatuitas. Борьба продолжалась с постоянно растущей силой вплоть до ареста Бонифация в Ананьи 8 сентября 1303 года. Папа умер месяц спустя.

Среди этих политических превратностей участь народа Лангедока была плачевной. Николя д'Абвиль, инквизитор Каркассона, человек неумолимой строгости, с высокомерием держался абсолютного осуществления своих прерогатив. У него был достойный его помощник в лице Фулька де Сен-Жоржа, приора монастыря Альби, находившегося под юрисдикцией инквизитора. Он имел фактически второго помощника, епископа Бернара де Гастане, который любил играть роль инквизитора. Этой доброй воле способствовали фанатизм и алчность, ибо известно, что епископы Альби по особому договору с Людовиком Святым пользовались половиной конфискаций. До своего возвышения на епископство Бернар был аудитором в папской палате, что доказывает, что он был совершенным законоведом; он также щеголял покровительством искусству и литературе. Однако он всегда был в раздоре со своей паствой. Уже в 1277 году он так их вывел из себя, что его дворец был взят приступом вопящей толпой, и он сам спасся от бедствия лишь жизнью. В 1282 году он начал строительство собора Святой Цецилии, гигантского здания, наполовину церкви, наполовину крепости, которое поглотило огромные суммы и которое стимулировало его ненависть к ереси ввиду благочестивого употребления, которое можно было сделать из имущества еретиков [19].

Таким людям казалась весьма неуместной защита, оказанная Филиппом своим подданным. Еретики, естественно пользуясь всеми ограничениями, наложенными на инквизицию, удваивали активность. Они могли действительно думать, что время главенства Церкви прошло, что зарождающаяся независимость светской власти откроет эру относительной терпимости и что их преследуемая религия наконец найдёт столь долго откладывавшийся случай завоевать человечество — мечта, которую они лелеяли до конца. Более очевидным, если не более глубоким, было чувство, которое королевская политика вызвала в Каркассоне. Ордонансы, парализуя инквизицию, свидетельствовали, сверх того, о немилости Святого Официума у короля. В 1295 году несколько видных граждан, замешанных в процессах 1285 года, без труда сумели вызвать в народе открытое сопротивление. Некоторое время они управляли городом, не без большого ущерба для доминиканцев и для всех, кто осмеливался защищать монахов. Николя д'Абвиль был прямо во время проповеди изгнан со своей кафедры, осыпан камнями и преследуем с мечом в руке. В другом случае судьи королевского трибунала могли порадоваться, что вышли живыми из подобной же схватки. Что же до монахов, их били и оскорбляли, когда они появлялись на публике. Их сторонились как фактически отлучённых. Бернар Ги, очевидец, естественно приписывает всё это влиянию ереси. В действительности сегодня совершенно невозможно сказать, какая доля в этих событиях принадлежала религиозному антагонизму, и какая должна быть отнесена к логической реакции, вызванной у ортодоксов невыносимым инквизиторским угнетением.

В течение нескольких лет инквизиция была приостановлена в Каркассоне. Как только ей не хватало светской поддержки, общественное мнение было слишком сильным, и Святой Официум падал. Поэтому приостановка длилась до момента, когда перемирие между королём и папой предоставило королевскую власть в распоряжение инквизиторов. В своём отчаянии граждане отправили тогда к Бонифацию VIII депутацию во главе с Эмери Кастелем, насчитывавшую несколько францисканцев. Бонифаций выслушал их жалобы и предложил отправить епископа Виченцы с поручением провести расследование и составить отчёт; но папский референдарий, впоследствии кардинал С. Сабины, потребовал премию в десять тысяч флоринов в качестве вступительного взноса. Сумма была обещана. Затем Эмери, заручившись добрыми услугами Пьера Флотта и герцога Бургундского, счёл, что может достичь своей цели дешевле, и отказался платить. Бонифаций, узнав об этом отказе, с досадой воскликнул: «Мы знаем, кто им даёт эту дерзость; но, клянусь Богом, все короли христианского мира не спасут от костра людей Каркассона и, в особенности, отца этого Эмери Кастеля!»

Переговоры провалились. Николя д'Абвиль торжествовал. Большое число граждан было измучено этими неприятностями и с нетерпением переносило отлучение, тяготевшее над всем населением. Процветание города упало; многие предсказывали его близкое разорение. Бесполезность всякого сопротивления была отныне очевидна. Поскольку ситуация стала таким образом благоприятной для соглашения, 27 апреля 1299 года было проведено торжественное собрание. Гражданские магистраты собрались с инквизитором в присутствии епископов Альби и Безье, Бертрана де Клермона, инквизитора Тулузы, королевских чиновников, различных аббатов и других знатных лиц. Николя продиктовал условия, которые он сам ставил для испрашиваемого отпущения. Внешне он не показался слишком суровым. Люди явно еретические, или особо считающиеся таковыми, или уличенные законным доказательством, понесут свою участь. Остальным будут наложены такие епитимии, какие угодно будет выбрать епископам и аббату Фонфруада, за исключением конфискации и телесных или унизительных наказаний. Всё это было довольно умеренно с церковной точки зрения. Однако недоверие было столь глубоко укоренено, или еретическое влияние столь сильно, что народ попросил двадцать четыре часа на размышление и на следующий день принёс собранию отказ. Прошло шесть месяцев, делая с каждым днём всё более ощутимыми покинутость и изоляцию граждан. 8 октября состоялось новое собрание, на котором консулы от имени города попросили отпущения. Николя не был требователен. Епитимия, наложенная на город, включала строительство часовни в честь Людовика Святого. Часовня была воздвигнута в 1300 году и стоила девяносто турских ливров. Консулы от имени города тайно отреклись от ереси. Двенадцать самых виновных граждан были назначены для особых епитимий. Это были четыре бывших консула, четыре советника, два адвоката и два нотариуса. Эти жертвы должны были, несомненно, подвергнуться печальной участи. К счастью, сохранился приговор, вынесенный одному из зачинщиков беспорядков, Гийему Гаррику. После того как он двадцать два года гнил в ужасной темнице Каркассона, он наконец предстал перед судом, чтобы быть судимым, в 1321 году. Ввиду его долгого заключения ему дали выбор между крестовым походом и изгнанием. Сломленный старик упал на колени, благодаря Иисуса Христа и инквизиторов за оказанную ему милость. Несколько лет спустя Бернар Делисьё, ознакомившись с текстом соглашения, обнаружил, что консулы представлены в нём как признавшие помощь, оказанную всем городом явным еретикам. Он констатировал, что эти самые консулы отреклись от имени всех и что таким образом все граждане оказались не только исключены с публичных должностей, но и подвержены, в случае новых волнений, наказаниям, установленным для рецидивистов. Это разоблачение вызвало в городе такое волнение, что инквизитор Жоффруа д'Абли был вынужден 10 августа 1303 года обнародовать торжественное заявление, удостоверяющее, что он вовсе не намерен пользоваться этим оружием. Тем не менее, когда король Филипп прибыл в Каркассон в 1303 году, соглашение было объявлено незаконным: сенешаль Ги Каприе, отстранённый от должности за то, что согласился приложить свою печать к этому акту, признался, что получил за это от Николя д'Абвиля премию в тысячу турских ливров.