История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Ободрённая бездействием инквизиции, временно парализованной, катарская пропаганда снова взялась за дело с новой силой. В 1299 году Безьеский собор встревожил всех, объявив, что в стране появились совершенные еретики, и приказав тщательно их разыскивать. В Альби епископ Бернар был, как обычно, в раздоре со своей паствой, которая судилась с ним в королевском суде за защиту своих прав. Случай был удобный. Он призвал на помощь инквизиторов Николя д'Абвиля и Бертрана де Клермона. К концу 1299 года город был взбудоражен арестом двадцати пяти самых богатых и уважаемых граждан, которых их регулярное присутствие на мессе и соблюдение всех религиозных обязанностей подняли выше всяких подозрений. Процессы велись с необычной быстротой. Видя, как те, кто сначала отрицал, были приведены к признанию и раскрытию имён своих единоверцев, следует думать, как думало общественное мнение, что пытка применялась без стеснения. Впрочем, на неё есть намёки в окончательном приговоре Гийему Кальвери, одной из жертв, и это доказательство снимает все сомнения. Отречение спасало жертв от костра, но приговор к пожизненному заключению в цепях был сомнительным преимуществом для осуждённых. Numerous другие оставались бесконечно в тюрьме, ожидая приговора.

Вся страна была созрела для восстания. Возобновление раздора между Филиппом и Бонифацием вскоре дало надежду, что Корона поддержит усилия преследуемых. За неимением этой помощи население, доведённое до отчаяния, без колебаний обратилось бы к любому другому государю, расположенному выслушать его жалобы. Арест и процесс епископа Памье, обвинённого в измене в 1301 году, красноречиво свидетельствовали о состоянии умов в Лангедоке. Французы были там ещё ненавистными чужаками; король был деспотом другой расы. Недовольный народ был готов принести свой оммаж Англии или Арагону, как только увидит свою выгоду в измене. Чтобы хорошо понять изменчивую политику Филиппа, нужно точно отдавать себе отчёт в хрупкости связи, соединявшей тогда Южную Францию с королями Парижа.

Преследования в Альби вызвали всеобщий ужас. Жертвы, действительно, повсеместно считались добрыми католиками. Только богатство определило выбор грабителей. Повсюду были убеждены, что такие инквизиторы, как Жан де Фог, Гийем де Мюльсон, Жан де Сен-Сен, Жан Галанд, Николя д'Абвиль и Фульк де Сен-Жорж, не слушали никаких угрызений совести, когда речь шла о получении угрозами или пытками свидетельств, нужных им, чтобы ограбить какого-нибудь богатого гражданина. Говорили даже, что их регистры фальсифицированы и заполнены подложными показаниями, изготовленными с этой целью. Несколько лет назад доминиканец брат Жан Мартен призвал к вмешательству Пьера де Монбрена, архиепископа Нарбоннского (умершего в 1286 году), чтобы положить конец этой несправедливости. Было начато расследование, установившее точность обвинений. Можно было констатировать, что мёртвые были особой добычей этих стервятников, которые задолго подготовили свои преступления. Свирепая ортодоксия Маршалов Веры не защитила даже Ги де Леви де Мирпуа от этой посмертной атаки. Когда Готье де Монбрен, епископ Каркассона, умер, инквизиторы извлекли из своих регистров доказательство, что он поклонялся еретикам и позволил «охеретичить» себя на смертном одре. К счастью, в этом последнем деле архиепископ оказался знающим, что один из свидетелей, Журден Ферруа, отсутствовал в то время, когда, согласно его предполагаемому свидетельству, он заявлял, что присутствовал при акте поклонения. Брат Жан Мартен торопил архиепископа уничтожить все регистры и отстранить доминиканцев от их должностей. Прелат сделал усилие в этом направлении при римском дворе и удовольствовался пока обнародованием нескольких мандатов и секвестром некоторых книг. Вероятно, во время этой бури инквизиторы Каркассона и Тулузы, Николя д'Абвиль и Пьер де Мюльсон, узнав, что их вот-вот уличат в мошенничестве, удалились, унеся свои регистры, в надёжное убежище Пруй. Там они принялись переписывать протоколы, опуская компрометирующие подлоги, которые они ловко вводили в обложки, вырванные из старых томов.

Около этого времени представился случай, подтвердивший народную веру в инквизиторскую несправедливость. Его результаты были гораздо важнее, чем предвидели те, кто начал дело. Не пустой угрозой была клятва, данная разочарованным Бонифацием VIII, сжечь отца Эмери Кастеля. Николя д'Абвиль был вполне расположен стать послушным орудием папского гнева; Бонифаций дал ему необходимые устные инструкции. Кастель Фабри, отец, был гражданином Каркассона, замечательным своим благочестием и благожелательностью не меньше, чем богатством. Друг ордена францисканцев, он должным образом принял таинства перед смертью в 1278 году из рук этих монахов, шестеро из которых бодрствовали у него до последнего момента. Он был погребён на кладбище францисканцев. Но процесс графа де Фуа показал нам, с какой лёгкостью инквизиция, мало стесняясь угрызениями совести, умела достигать своих целей. Николя не составило труда найти или изготовить нужные ему свидетельства [20]. Внезапно в 1300 году народ Каркассона услышал, как во всех приходских церквях читают ошеломляющее объявление. Граждане, желающие защитить память Кастель Фабри, приглашаются явиться в назначенный день перед инквизицией, поскольку покойный уличен в том, что позволил «охеретичить» себя на смертном одре. Момент был выбран хорошо: Эмери Кастель, сын, отсутствовал. Францисканцы, которых обвиняемый, без сомнения, щедро одарил в своём завещании, сочли себя обязанными взять на себя его защиту. После быстрого совещания они решили отправить своего лектора Бернара де Лигосси, или Делисьё, за инструкциями к генеральному капитулу, тогда собравшемуся в Марселе. Ввиду обычного антагонизма, существовавшего между различными нищенствующими орденами, это дело имело вид заговора против францисканцев. Жена Эмери Кастеля позаботилась о расходах на поездку. Бернар вернулся, ободрённый провинциалом защищать память покойного. Элеазар де Клермон, синдик монастыря, был присоединён к нему в качестве помощника хранителем Нарбонны. Однако Николя уже вынес приговор. Когда Бернар и Элеазар явились 4 июля 1300 года, чтобы предложить свидетельство монахов, бодрствовавших у умирающего, Николя не дал им времени сесть и отказался их выслушать. Когда они настаивали на том, чтобы добиться выслушивания их свидетелей, инквизитор покинул зал. Во второй половине дня оба францисканца вернулись, чтобы потребовать свидетельство, констатирующее предложение и отклонение их просьбы; они нашли дверь инквизиции закрытой.

Следующим шагом, который предстояло предпринять, была апелляция к папе и просьба об апелляционном обращении; но это было нелёгким делом. Ужас, внушённый Николя, был столь всеобщим, что доктор Декреталий Жан де Бенн, к которому они обратились, чтобы составить акт, согласился лишь при обещании, что его имя будет сохранено в тайне. Девятнадцать лет спустя Бернар на своём процессе отказался раскрыть это имя, пока его не принудили к тому силой. Ещё труднее было найти нотариуса, готового удостоверить апелляцию. Все нотариусы Каркассона отказались; пришлось искать довольно далеко человека закона, так что документ был готов лишь 16 июля. Этот шаг считался всеми столь серьёзным, что заключение апелляции помещало не только труп Кастель Фабри, но и всех апеллянтов и весь монастырь францисканцев под защиту Святого престола. Когда пришли представить акт Николя, нашли, как и прежде, дверь закрытой, и не удалось его увидеть. Соответственно, апелляцию прочитали на улице и оставили прибитой к двери. Она была снята инквизицией, помещена в архивы и предъявлена как обвинение против Бернара в 1319 году. Других подробностей этого дела не сохранилось. Очевидно, что апелляция осталась без последствий, поскольку счета Арно Ассалита показывают, что в 1322–1323 годах королевская казна ещё получала доход с владений, конфискованных у Кастель Фабри. С другой стороны, в 1329 году инквизиция, чья ненависть ещё не утихла, приказала выкопать кости Риксенды, жены осуждённого [21].

Это дело Кастель Фабри, возможно, прошло бы незамеченным, как тысячи других, если бы оно не вызвало конфликт между инквизицией и лектором монастыря Каркассона. Бернар Делисьё не был обычным человеком. Один современник уверяет даже, что во всём ордене францисканцев мало кто ему равнялся. Принятый в орден в 1282 году, он был назначен лектором, то есть профессором, каковой сан доказывает, в каком почёте было его знание. Нищенствующие были очень внимательны в выборе лиц, которым доверяли эти должности. Сверх того, известно, что он был в сношениях с самыми замечательными людьми эпохи, среди прочих с Раймундом Луллия и Арно де Вильнёвом. Его красноречие делало его весьма востребованным проповедником; его влияние на умы позволяло ему направлять тех, с кем он находился в контакте; его воодушевлённое рвение давало ему возможность приносить все жертвы делу, которое однажды завоевало его симпатии. Он не был расслаблен в своих религиозных принципах и не делал уступок обстоятельствам. Поэтому, когда произошёл раскол в самом его ордене, он ради своей погибели принял сторону духовных францисканцев с тем же презрением к личной выгоде, какое проявил в своих столкновениях с инквизицией. Он не требовал терпимости и горячо желал истребления ереси; но опыт и наблюдение дали ему уверенность, что в руках доминиканцев инквизиция была лишь орудием угнетения и вымогательства. Он воображал, что, переданный францисканцам, Святой Официум сохранит свою полезность, освободившись от своих пороков. Бонифаций VIII, как известно, чтобы положить конец подобным злоупотреблениям, заменил около этого времени доминиканцами францисканских инквизиторов Падуи и Виченцы. Зависть и антагонизм, существовавшие между двумя орденами, казалось, позволяли в Лангедоке испробовать обратную операцию. С надеждой облегчить страдания народа Бернар посвятил себя этому делу на годы, подвергаясь ненависти, преследованию и неблагодарности. Те, чьим интересам он стремился служить, позволили, чтобы он дошёл до того, что продал ради них свою библиотеку и покрыл себя долгами; враждебность, которую он возбудил с другой стороны, преследовала его без передышки до самой смерти. По крайней мере, он сохранил в этой борьбе симпатии своего ордена, который по всему Лангедоку всегда показывал себя врагом доминиканской инквизиции. Уже в 1291 году францисканцы попытались в Каркассоне вмешаться в дела о ереси; они получили резкий выговор от Филиппа Красивого по настоянию инквизитора Гийома де Сен-Сена. В 1298 году они поддержали апелляцию, направленную жителями Каркассона к Бонифацию VIII. Пока длились усилия Бернара, мы видим монастыри францисканцев служащими центром сплочения оппозиции. Именно там Бернар произносил свои пламенные проповеди, там проводились собрания, где организовывалось сопротивление. В ходе волнений в Каркассоне Фульк де Сен-Жорж отправился с двадцатью пятью людьми в монастырь францисканцев, чтобы вызвать противников инквизиции. Монахи отказались его принять и велели звонить в колокол; разъярённая толпа собралась, в то время как изнутри монастыря на непрошеных гостей сыпался град камней и ругательств. Фульк и его люди отступили, слишком счастливые, что так дёшево отделались.

Напрасно инквизиторы жаловались францисканским прелатам и обвиняли Бернара в том, что он чинит препятствия Святому Официуму. Они не могли бы добиться ничего, кроме видимости процесса, на котором их враг предстал бы с письмами, удостоверяющими его невиновность. Доминиканцы утверждали, что единственным побуждением рвения францисканцев была зависть; францисканцы отвечали, что их друзья были особыми жертвами инквизиторского преследования. Исповедник короля Филиппа был доминиканцем, исповедник королевы Жанны — францисканцем: оба придворных монаха принимали сторону за или против инквизиции с рвением, делавшим их важными факторами в конфликте. Вечная враждебность двух орденов всегда ставила их в оппозицию по всем пунктам догмы или дисциплины. Этот вопрос о Святом Официуме открывал для ненависти самое широкое поле и безграничные перспективы.

Удар, нанесённый по предполагаемым еретикам Альби в декабре 1299 года и в первые месяцы 1300 года, вызвал всеобщее смятение. Такое дело не могло остаться незамеченным. Ссора между королём Филиппом и Бонифацием только что возобновилась; король не мог не желать дать почувствовать своим подданным, что Корона умеет их защищать. По совету своего совета было предписано расследование и поручено епископам Безье и Магелона; но инквизиторы с высокомерием воспротивились и отказались позволить нарушить тайны своего учреждения. Эта неудача не была способна успокоить народ. В 1301 году Филипп отправил в Лангедок двух чиновников, облечённых абсолютными полномочиями, которых он назвал Реформаторами. Ввиду растущего расширения королевской власти часто случалось, что делегаты посылались таким образом специально для розыска и исправления злоупотреблений. В данном случае те, кто прибыл в Лангедок, имели, по-видимому, главной целью арест епископа Памье, обвинённого в измене. Предлогом, которым прикрыли их миссию, была реформа инквизиторских злоупотреблений. Один из них, Жан де Пекиньи, видам Амьена, был человеком, известным своей честностью и проницательностью; другой был Ришар Непве, архидиакон Лизьё, о котором мало говорится в последующие годы и о котором известно лишь, что он без шума вкрался в вакантное епископство Безье. Однако он должен был до известной степени исполнить свою задачу. Бернар Ги рассказывает, что тот умер в 1309 году от проказы, наказания, посланного Богом за его враждебность к инквизиции [22].

Реформаторы обосновались в Тулузе, где Фульк де Сен-Жорж был инквизитором до Михайлова дня (29 сентября) 1300 года. Вскоре они собрали против него numerous уничтожающих свидетельств: его обвиняли не только в том, что он пытал невинных, чтобы вырвать у них деньги, но и в том, что он арестовывал женщин, чью добродетель не мог победить иначе. Делегаты, посланные из Альби, сбежались толпой, приводя женщин и детей узников, требуя правосудия у представителей короля и обещая разоблачения при условии, что Реформаторы выдадут охранные грамоты для обеспечения безопасности свидетелей. Таков был ужас, внушённый инквизицией, что никто не осмеливался свидетельствовать против неё! Епископ Альби также явился оправдываться. По возвращении на свою епископскую кафедру он получил приём, показывающий чувства его паствы к нему, чувства, которые граждане, ободрённые приходом Реформаторов, больше не боялись выражать. При его приближении толпа мужчин и женщин бросилась из ворот и встретила его криками: «Смерть, смерть предателю!» Правда ли, как рассказывают, что он переносил угрозы и оскорбления с терпением, достойным Христа, и приказал людям своего эскорта держать меч в ножнах? Достоверно то, что с ним очень дурно обошлись, и он не без труда добрался до своего дворца. Был составлен заговор, чтобы поджечь его, а затем, воспользовавшись беспорядком, освободить узников; но мужество заговорщиков ослабло, и проект был оставлен.

Ещё более угрожающим было решение нескольких граждан, которые обязались нотариальным актом преследовать епископа и Николя д'Абвиля перед королевским судом. Следствием этого процесса был секвестр мирских имуществ епископа; впоследствии огромный штраф в двадцать тысяч ливров лишил его, в пользу короля, части его дурно приобретённых доходов. Бернар Делисьё горько упрекал Филиппа за то, что тот предпочёл деньги правосудию. Бернар де Кастане сохранял свою кафедру до 1308 года среди тысячи трудностей. В это время, не считая, что при Клименте V времена должны стать лучше, он добился своего перевода в Пюи. Одним из первых симптомов реакции при Иоанне XXII (декабрь 1310 года) было назначение этого прелата кардиналом Порто, которое он, впрочем, сохранял лишь восемь месяцев, ибо умер в августе 1317 года [23].

Однако Реформаторы вызвали Бернара Делисьё, тогда поглощённого своими мирными обязанностями лектора в монастыре Нарбонны. Без сомнения, он уже обратил на себя внимание в деле Кастель Фабри и казался ценным союзником в предстоящей борьбе. По его собственному рассказу, он пригласил Пекиньи оставить инквизицию в покое, поскольку опыт показал, что против неё ничего нельзя сделать. Тем не менее, вызванный в Тулузу по делу, касающемуся приорства Дорад, затем вынужденный отправиться в Париж по поводу завещания Людовика, епископа Тулузского, он согласился, по совету Пекиньи, сопровождать депутацию, отправленную гражданами Альби к королю, чтобы просить вмешательства государя. Двор был в Санлисе. Посланцы отправились туда, а также Пекиньи, который приехал оправдываться, и брат Фульк с несколькими доминиканцами, желавшими установить полную невиновность инквизиторов. Битва разыгралась перед королём. Бернар настоятельно просил начать расследование, на время которого инквизиторы будут отстранены от должностей, или объявить доминиканцев неизбираемыми на эти должности до окончательного решения Святого престола. Поддержанный братом Гийомом, доминиканским исповедником короля, Фульк выдвинул обвинения против Пекиньи, но не смог привести доказательств. Пекиньи ответил обвинениями против Фулька. Тогда была назначена комиссия в составе архиепископа Нарбоннского и коннетабля Франции с поручением выслушать обе стороны. После зрелого обсуждения отчёт был благоприятен для Пекиньи. Тогда король принял меру неслыханной дерзости: он отстранил инквизитора. Сначала он потребовал отзыва Фулька у провинциала доминиканцев Парижа, который один имел право его объявить. Тот созвал капитул, который удовольствовался назначением помощника инквизитора и приказом Фульку оставаться на своём посту до середины следующего Великого поста, чтобы завершить текущие процессы. Филипп, живо раздражённый этим решением, выразил свой гнев в суровых письмах к своему капеллану и к епископу Тулузскому, горько упрекая последнего за то, что тот советовал принять эти условия. Но он не удовольствовался словами: 8 декабря 1301 года он написал епископу, инквизитору Тулузы, сенешалям Тулузы и Альби, объявляя им, что крики и мольбы его подданных, прелатов и церковнослужителей, графов, баронов и других людей высокого звания убеждают его в существовании обвинений, выдвинутых против Фулька, виновного, по его мнению, в преступлениях, от которых человечество приходит в ужас. Этот инквизитор сокрушал народ вымогательствами и угнетением; он имел обыкновение начинать свои процедуры с пыток невообразимой жестокости, принуждая таким образом к признаниям тех, кого подозревал. Когда это средство не удавалось, он подкупал свидетелей и побуждал их к лжесвидетельству. Его гнусные эксцессы посеяли повсюду такой ужас, что следовало опасаться восстания, если promptly не remedy его злоупотреблениям. Некоторые ещё пытались, без успеха, воспротивиться отстранению Фулька. Но граждане мало выиграли от назначения его преемника Гийома де Морьера, который сменил его ранее в приорстве Альби. Фульк был награждён важным приорством Авиньона. Позже он умер бедным в Лионе и считался своим орденом мучеником.

Филипп не удовольствовался тем, что избавился от Фулька; он решил ввести реформы. Эта попытка была одновременно проявлением королевского главенства и образцом всех усилий, предпринятых впоследствии для обуздания злоупотреблений инквизиции. Естественно, что эта мера приняла форму восстановления епископской власти, тогда столь глубоко падшей. Прежде всего тюрьма, которую Корона велела построить в Тулузе на своём собственном домене, но для использования инквизицией, должна была быть передана под надзор чиновника, выбранного одновременно епископом и инквизитором; в случае разногласия между ними должность передавалась сенешалю. Инквизитор лишался права производить произвольные аресты. Он был обязан советоваться с епископом; если оба не приходили к согласию, вопрос решался большинством голосов собранием, составленным из представителей епископства и францисканских и доминиканских монастырей. После этих предварительных действий аресты должны были производиться только сенешалем, если только речь не шла об иностранных еретиках, бегства которых следовало опасаться. Освобождение под залог должно было решаться так же, как арест. Ни епископ один, ни инквизитор один не могли требовать повиновения. ««Мы не потерпим», — говорил король, — чтобы жизнь наших подданных была отдана на усмотрение одного человека, который, даже если им не движет алчность, рискует быть недостаточно осведомлённым». Как ни неполными казались впоследствии эти реформы, они произвели в тот момент хорошее впечатление. По крайней мере на время инквизиция была парализована. Аресты, происходившие прежде каждую неделю, тотчас прекратились. В течение 1302 года эти положения были включены в общий Ордонанс: законодательство 1293 года в пользу евреев также было обнародовано вновь. Филипп позаботился одновременно явить достаточную заботу об уничтожении ереси, опубликовав вторично строгий эдикт Людовика Святого. Когда Гийом де Морьер был назначен в тулузскую инквизицию, король написал сенешалю, предписывая предоставить королевские тюрьмы в распоряжение инквизитора, выплачивать ему обычные вознаграждения и содействовать ему во всём до нового распоряжения.

Эта регламентация принесла мало пользы Альби, ибо в этом городе именно инквизиторские процедуры, проводимые самим епископом, вызвали весь беспорядок. Граждане Альби ещё томились в тюрьме инквизиции Каркассона. Многочисленная депутация, составленная из мужчин и женщин, была отправлена к королю; её сопровождали два францисканца, Жан-Эктор и Бертран де Вильдель. На этот раз снова присутствовал Бернар Делисьё. Он был весьма кстати выбран представлять орден перед королём, который просил мнения монахов по поводу своего раздора с папой Бонифацием. Все эти персонажи последовали за королём в Пьерфон, затем в Компьень. Филипп дал им добрые слова, обещал вскоре приехать в Лангедок, чтобы уладить дела, и утешил их даром в тысячу ливров, каковую щедрость он вполне мог себе позволить, поскольку конфискованные имущества узников были в его руках и не были возвращены.

Всё это, как можно думать, мало удовлетворяло угнетённых. Народ также не был успокоен отстранением Николя д'Абвиля, ибо его преемником в инквизиции Каркассона стал Жоффруа д'Абли, человек столь же энергичный и столь же безжалостный, как Николя. Новый инквизитор привёз королевские письма от 1 января 1303 года, предписывающие всем чиновникам оказывать ему повиновение. Народный гнев становился всё более угрожающим. Поскольку Альби не имел штатных местных инквизиторов и находился в округе инквизиции Каркассона, недовольство обрушилось на доминиканцев, считавшихся представителями ненавистного трибунала. В первое воскресенье Адвента, 2 декабря 1302 года, монахи, придя, как обычно, проповедовать в церквях, были грубо выброшены и осыпаны криками: «Смерть предателям!» Они могли считать себя счастливыми, что добрались до своего монастыря. Это положение сохранялось несколько лет; монахи едва осмеливались показываться на улицах; они никогда не были избавлены от оскорблений. Все милостыни, все права погребения им отказывались; народ не хотел даже присутствовать на мессе, служимой в их церкви. Имена Доминика и Петра Мученика были стёрты на распятии, помещённом у главных ворот города, и заменены именами Пекиньи, Непве и двух граждан, бывших вождями восстания, Арно Гарсиа и Пьера Проби де Кастра.

Альбийские узники всё ещё не видели приближения часа освобождения. Бернар Делисьё побудил Пекиньи приехать в Каркассон, чтобы изучить дело на месте. Летом 1303 года Пекиньи отправился туда и увидел, как навстречу ему вышла толпа людей из Альби, мужчин и женщин, умоляющих его освободить их. В ходе своего расследования он нашёл мирный договор, составленный в 1299 году между Николя д'Абвилем и консулами Каркассона. В пламенной проповеди брат Бернар сообщил его текст народу. Когда узнали его условия, гнев стал исступлением. Вспыхнули мятежи; были разрушены дома нескольких бывших консулов и дома людей, считавшихся друзьями инквизиции. Церковь доминиканцев была осаждена, окна разбиты, статуи портала сброшены, монахи избиты. Нарушить тюрьмы инквизиции было делом весьма серьёзным; кажется, Пекиньи желал увидеть, как отразят разъярённую толпу, прежде чем рискнуть на этот дерзкий акт. Когда он на него решился, он настолько ожидал сопротивления, что с согласия Бернара собрал в монастыре францисканцев восемьдесят человек и искусных рабочих, готовых в случае необходимости взломать темницы. Вмешательство этих помощников не понадобилось: Жоффруа д'Абли уступил. В августе 1303 года Пекиньи велел вывести из их темниц альбийских узников не для того, чтобы освободить их от всякого преследования, но, чтобы перевести в королевские тюрьмы. Он отказался последовать совету Бернара, предлагавшего отвести их к королю. Возможно, какое-то время с ними обращались менее сурово, но они не извлекли из этой перемены прочной выгоды. Когти инквизиции не легко выпускали свою добычу. Святой Официум вернул своих узников; в дальнейшем будет видно, что он держал их до конца [24].