История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Два происшествия показывают, до какой степени инквизиция становилась тогда государственной службой. В 1340 году наместник короля в Лангедоке Луи де Пуатье, граф де Дье и де Валентинуа, в момент вступления в добрый город Тулузу нашёл ворота закрытыми. Он сошёл с коня, преклонил колени на подушку и с непокрытой головой принёс на Евангелиях двойную присягу: одной он обязывался в руках инквизиторов гарантировать привилегии инквизиции; другой клялся консулам поддерживать муниципальные свободы. Так обе власти жили на равной ноге и требовали одинаковых гарантий — гарантий весьма иллюзорных, одно упоминание о которых заставило бы улыбнуться от жалости самого Бернара Ги. В 1368 году, когда королевские доходы, истощённые войнами против Англии и опустошениями Больших компаний, перестали покрывать жалованье инквизитора Каркассона, королевский казначей Пьер Сантисс приказал консулам взыскать налог в двадцать шесть ливров турнуа, чтобы пополнить требуемую сумму. Давно уже конфискации перестали оплачивать расходы инквизиции; инквизитор как королевский чиновник должен был получать жалованье, если не от государства, то по крайней мере от города.

Полное порабощение всех церковных учреждений и упадок инквизиции, низведённой со своего высокого положения, освещаются одним фактом, произошедшим в 1361 году. В этот момент, однако, королевская власть пала очень низко. Король Иоанн, пленник англичан, умер в Лондоне 8 апреля. Юный Карл V должен был быть коронован лишь 19 мая. Королевство было почти низведено до анархии как иностранным вторжением, так и внутренними раздорами. Тем не менее 16 апреля маршал Арно д'Оденеам, наместник короля в Лангедоке, созвал в Ниме собрание Трёх сословий под председательством архиепископа Нарбоннского. Одним из вопросов, подлежавших обсуждению, была распря, возникшая между архиепископом Тулузским и инквизитором: последнему было запрещено исполнение его обязанностей под тем предлогом, что инквизиция, учреждённая некогда по требованию провинции Лангедок, стала вредной. Все прелаты, за исключением Эмери, епископа Вивье, приняли сторону архиепископа. Представители Тулузы просили допустить их к обсуждению, чтобы поддержать требование инквизитора. Никто, по-видимому, не сомневался в компетенции маршала, делегата короны. Судья вынес решение, противное притязаниям архиепископа.

В самом Каркассоне, где доминиканцы некогда осуществляли столь властный деспотизм, их перестали бояться. В 1354 году кузнец по имени Юг дошёл до дерзости, устроив свою кузницу рядом с церковью доминиканцев. Он занимался своим шумным ремеслом с такой энергией, что богослужения прерывались, а занятия нарушались. Увещевания и угрозы были тщетны. Монахам пришлось обратиться с призывом не к епископу или инквизитору, а к королю, который соизволил послать своему сенешалю формальный приказ перенести кузницу или запретить Югу работать в ней.

К концу века в Реймсе предстали различные дела, в которых обнаружилось пренебрежение к инквизиции. Юрисдикция королевского суда, Парламента, признавалась тогда высшей властью в религиозных вопросах. В 1383 году возник спор между городскими магистратами и архиепископом по поводу проступков богохульства, рассмотрение которых требовали обе стороны. Дело уладилось конкордатом, признавшим юрисдикцию архиепископа. Но двадцать лет спустя ссора возобновилась по делу Друэ Ларжеля, виновного в том, что он произносил о Страстях и Деве Марии богохульные и окрашенные ересью речи. Вопрос был представлен Парламенту, который вынес решение в пользу архиепископа. Во всём ходе дела нигде нет упоминания о правах на вмешательство, которые могла бы требовать инквизиция. Святой Офици, как видно, был тогда практически уничтожен. Однако оказывается, что Реймс был как раз местопребыванием инквизиционного суда: в 1419 году Пьер Флоре был там инквизитором; он произнёс 13 октября надгробную проповедь на похоронах Жана Бесстрашного Бургундского и вызвал большой скандал, побуждая Филиппа Доброго не мстить за убийство отца. В Тулузе ещё в 1423 году инквизиция проявляла своё существование по поводу дела о богохульстве. Стало обычаем представлять инквизитору имена всех кандидатов, успешно прошедших муниципальные выборы, дабы инквизитор удостоверился, что никто не подозревается в ереси. Среди капитулов, избранных в 1423 году, находился некий Франсуа Альбер, чей выбор был осуждён действующим инквизитором Бартоломе Гискаром. Новый капитул имел, в самом деле, обыкновение пересыпать свои речи ругательствами вроде «Голова Божья» и «Чрево Божье». Граждане заменили его Пьером де Сарла. Альбер подал апелляцию в Парламент, который одобрил действие инквизитора.

Высшая власть Парламента проявляется ещё очевиднее в деле Мари дю Канеш из Камбре. Я уже имел случай упоминать об этом факте. Мари дю Канеш утверждала, что даже после принесения присяги она не обязана говорить правду в ущерб своей чести: её преследовали за ересь епископ Камбрейский и брат Николя де Перонн, который именовал себя делегатом генерального или провинциального инквизитора Парижа. Подвергнутая строгому штрафу, она подала апелляцию архиепископу Реймсскому, который в качестве митрополита опубликовал грамоты о приостановке дела. Епископ и инквизитор подали апелляцию в Парламент на решение архиепископа. Последний утверждал, что в то время во Франции не было инквизитора, и приводил тысячу тонких различий. Парламент не колеблясь принял к рассмотрению вопрос столь чисто духовный. Он не остановился на доводах архиепископа и ясно заявил, что епископ и инквизитор отнюдь не имели права не повиноваться вызову архиепископа, отзывавшего дело в свой собственный суд. Соответственно он приговорил их к судебным издержкам. Так древнее верховенство епископской юрисдикции вновь утвердилось, господствуя над инквизиционной юрисдикцией.

Великий раскол, за которым последовали соборы Констанцский и Базельский, немало способствовал потрясению папской власти, на которой покоился авторитет инквизиции. Карл VII неизменно держался по отношению к Риму непокорной позиции. Прагматической санкцией, обнародованной им в 1438 году, он обеспечил независимость галликанской церкви и укрепил юрисдикцию Парламента. Когда Людовик XI в 1461 году отменил эту Прагматику, Парламент обратился к королю с ремонстрациями, которые являются обвинительным актом, на редкость резким, против пороков римского двора. Парламент продолжал пользоваться отменённым актом, как если бы он ещё имел силу закона. Людовик со своей стороны мерами, принятыми в 1463, 1470, 1472, 1474, 1475 и 1479 годах, мало-помалу восстановил принципы Прагматики. Если бы Франциск I, сговариваясь с Львом X, чтобы получить долю добычи церкви, не смел, своим конкордатом 1516 года, всё с лица Прагматики, — быть может, Франция благодаря этому драгоценному юридическому оружию освободилась бы от римской власти. Франциск так хорошо знал, какое противодействие вызовет его решение, что целый год колебался, прежде чем представить его на регистрацию Парламенту. Парламент отложил эту формальность до другого года. Наконец кардинал Дюпра, который вёл переговоры о конкордате, имел достаточно влияния, чтобы получить желаемую санкцию. В ходе обсуждения университет не побоялся публично протестовать против этой меры и объединиться с Парламентом, чтобы подать апелляцию к будущему вселенскому собору [4].

Пока длилась оппозиция римскому господству, Парижский университет сильно способствовал унижению инквизиции. Он вытеснил Святой Офици в рассмотрении учений и в познании преступлений ереси. Он пользовался большим авторитетом в силу своей прежней славы, которую достойно поддерживал непрерывный ряд ревностных и учёных магистров. Это было национальное учреждение, которым клирики и миряне могли одинаково гордиться и которое одно время, казалось, было близко к тому, чтобы соперничать с Парламентом и стать одной из властей государства. В ужасной анархии, вызванной безумием Карла VI, он дерзко присвоил себе право вмешиваться в общественные дела, и это вмешательство было хорошо принято. В 1411 году король, находившийся тогда в руках бургундцев, потребовал от университета отлучения арманьяков. Он с готовностью откликнулся на это желание. В 1412 году он представил королю ремонстрацию по поводу расстройства финансов. Поддержанный парижанами, он не сказал ни слова, чтобы добиться в 1413 году отставки финансистов и лихоимствующих чиновников, за исключением канцлера. Придворные, весьма недовольные, осмеяли этих теологов, назвав их библиотечными крысами. В том же году университет в согласии с Парламентом на время восстановил мир между враждебными партиями страны. Герцог Гиеннский, наследник престола, в сопровождении герцогов Беррийского, Бургундского, Баварского и Барского торжественно поблагодарил собравшийся факультет, признав тем самым виртуально в нём одну из великих опор государства. Однако депутация, которую он отправил в 1415 году для протеста против чрезмерных налогов, угнетавших народ, была принята дурно. Герцог Гиеннский, раздражённый участием, которое университет принял без ведома двора в низложении Иоанна XXIII на Констанцском соборе, сухо заявил ораторам, что они вмешиваются в дела, превышающие их компетенцию. Когда глава депутации попытался возразить, герцог велел немедленно его арестовать и продержал в тюрьме несколько дней.

Если это мимолётное притязание соперничать с Парламентом в управлении общественными делами не было осуществлено, университет тем не менее осуществлял в теологических вопросах верховную власть. Он был естественно призван поставлять — в целом или через делегации — экспертов, чьи познания должны были направлять епископов и инквизиторов в решении спорных случаев. Поскольку старые ереси угасали и рождались новые, вошло в обычай представлять университету всё, что отклонялось от православия. Решение учёного собрания принималось как окончательное. Речь шла чаще всего о схоластических тонкостях, к которым я вернусь далее при изучении серьёзных споров о непорочном зачатии, номинализме и реализме, споров, в которых университет принимал важное участие. Иногда также вопросы были чисто практического порядка. Так, в 1432 году некий несчастный, имевший неосторожность сказать брату Пьеру де Вуа, делегированному инквизитору Эврё, что инквизиционные вызовы — просто злоупотребление, — оскорблённый чиновник подал жалобу в университет. Он выиграл дело; ему вручили торжественное решение, гласившее, что речи, на которые он жаловался, дерзки, скандальны и обнаруживают склонность к мятежу; следовательно, человек, говоривший таким образом, заслуживал наказания. При этом не было сказано, что эти речи заражены ересью; Бернар Ги или Николя д'Абвиль никогда не требовали бы решения такого рода, но бросили бы правонарушителя в тюрьму.

Дело францисканца-обсерванта Жана Витрие показывает, до какой степени в 1498 году университет заменил собой инквизицию. В эпоху волнений и непокорности, предшествовавших Реформации, Витрие, скромный монах, опередил Лютера ещё более, чем это сделал Жан де Везель, хотя в суровости своего аскетизма он учил, что женщина должна скорее нарушить супружескую верность, чем пост. В своих проповедях в Турне он побуждал народ вытаскивать священников и их сожительниц из домов и осыпать их оскорблениями; он утверждал, что слушать мессы священников, преданных беспорядку, — смертный грех. Отпущения грехов и индульгенции были плодами ада, которые верующие не должны покупать, ибо у них было другое дело, чем содержать дома разврата. Не следовало даже просить заступничества святых. Это были старые ереси: первый же попавшийся инквизитор мог бы быстро принудить человека, державшего такие речи, выбрать между отречением и костром. Прелаты и магистраты Турне передали дело в университет: тот с трудом извлёк из проповедей Витрие шестнадцать положений, которые удовольствовался осудить.

Чтобы показать, как власть университета возрастала по мере упадка власти папства, приведём более знаменательное решение, вынесенное в 1502 году. Александр VI наложил десятину на духовенство Франции под предлогом ведения войны против турок. Это был обычный предлог. Духовенство, с которым предварительно не посоветовались, отказалось платить. Папа ответил всеобщим отлучением. Прелаты обратились к университету с вопросом, действительно ли это папское отлучение и должны ли подвергшиеся ему церковнослужители воздерживаться от богослужения. Единогласно и без колебаний университет дал отрицательный ответ. Если бы обстоятельства пожелали, чтобы подобный дух независимости утвердился в Германии, ещё один шаг на этом пути сделал бы излишним усилие Лютера.

Не следует, однако, думать, что инквизиция, сколь бы ни была она низведена со своего прежнего величия, перестала существовать или так или иначе исполнять свои обязанности. Папы были заинтересованы в сохранении учреждения; должность инквизитора была ещё источником влияния и иногда выгоды: поэтому на неё горячо домогались. В 1414 году два кандидата оспаривали пост в Тулузе; в 1424 году Каркассон стал театром постыдной ссоры между двумя соперниками. Епархия Женевы также была предметом борьбы, которой традиционное соперничество двух нищенствующих орденов придало особую остроту. Вспоминается решение, которым в 1290 году Николай IV присоединил, вместе с другими французскими кантонами, кантон Женевы к инквизиционной провинции Безансона, владению доминиканцев. Женева, подчинявшаяся в церковном отношении митрополии Вьенны, зависимости францисканской инквизиции Прованса, была трактуема как таковая Григорием XI в 1375 году. Когда в 1409 году был назначен Понс Фёжейрон, Женева не оказалась упомянутой в списке епархий, подчинённых новому инквизитору. Мартин V, возобновляя мандат Понса (1418), исправил это упущение. Инквизитор начал осуществлять свои полномочия в городе. Тотчас возникла угроза постыдной ссоры между двумя орденами. Доминиканцы подали апелляцию Мартину, который вернул им Женеву в 1419 году. Однако в 1434 году, когда Евгений IV в свою очередь подтвердил мандат Понса Фёжейрона, имя Женевы снова было вписано в список. Без сомнения, доминиканцы вторично добились успеха, ибо в 1472 году, при Сиксте IV, когда произошёл внезапный подъём инквизиционной деятельности и брат Жан Вайлетт был утверждён в должности инквизитора Прованса с теми же полномочиями, какие имел Понс Фёжейрон, Женева была опущена в списке епархий, подчинённых юрисдикции нового инквизитора. В то же время доминиканцы Виктор Руфи и Клод Руфи были назначены в Женеву и Лозанну. В 1491 году другой доминиканец, Франсуа Гране, был поставлен в Женеву.

Однако этот столь горячо искомый пост не приносил никакого законного дохода. В страшной смуте XV века корона отменила жалованья. В 1409 году Александр V уведомил своего легата, кардинала С. Сусанны, о необходимости изыскать способ покрыть расходы инквизитора, его коллеги, его нотариуса и его слуги. Он предложил, чтобы налог в триста золотых флоринов был взыскан с иудеев Авиньона, или чтобы каждый епископ оплачивал расходы на пребывание инквизитора, когда тот переезжает из одной епархии в другую; или же чтобы каждый епископ вносил ежегодный взнос в десять флоринов, изъятых из завещательных даров на благочестивые дела. Неизвестно, какой из этих проектов был принят. Без сомнения, все они были признаны бесплодными, ибо в 1418 году Мартин V написал архиепископу Нарбоннскому, чтобы тот искал какое-нибудь средство для покрытия неотложных расходов инквизиции. В подобных обстоятельствах какую привлекательность могла иметь эта должность? Быть может, ответ на этот вопрос найдётся в петиции, подписанной в том же 1418 году гражданами Авиньона в пользу иудеев. Покровительство, оказанное авиньонскими папами гонимому племени, сделало город иудейским центром. Они оказывали там услуги, которые население ценило, но их беспрестанно притесняли инквизиторы, затевавшие против них преследования без оснований, но, быть может, не без выгоды. Мартин благосклонно выслушал просьбу. Таково было падение инквизиции, что папа дал иудеям право назначать асессора, обязанного заседать рядом с инквизитором во всяком деле, их касающемся.