История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Инквизиция Безансона, по-видимому, была вначале независима от парижской. После неудачи первой попытки утвердиться в этом городе в 1233 году Святой Офици, кажется, обосновался там лишь в 1247 году, когда Иннокентий IV приказал безансонскому приору отправить монахов по Бургундии и Лотарингии для искоренения ереси. На следующий год Жан, граф Бургундский, потребовал более энергичных действий, но, по-видимому, не пожелал содействовать им своими средствами, ибо в 1255 году доминиканцы просили освободить их от неблагодарной задачи, в которой, за недостатком средств, они не могли надеяться на успех. Александр IV удовлетворил их просьбу. Имеются некоторые свидетельства, показывающие инквизицию действующей в этом городе около 1283 года. В 1290 году Николай IV приказал парижскому провинциалу выбрать трёх инквизиторов, которым поручалось действовать в епархиях Безансона, Женевы, Лозанны, Сиона, Меца, Туля и Вердена. Лотарингия, французские кантоны Швейцарии и Франш-Конте были таким образом подчинены инквизиции Франции — распоряжение, которое, по-видимому, сохранялось более века.

Осталось мало следов трудов Святого Офици на обширной территории, простирающейся между Бискайским заливом и Рейном. Судя по результатам, преследователи не уклонялись от своих обязанностей. Катаризм, медленно, но беспощадно истреблённый в Лангедоке, не сумел укорениться на Севере. Постоянно говорят о беглецах, покидающих Тулузу и Каркассон в поисках надёжного убежища в Ломбардии или даже в Сицилии; никогда не видно, чтобы они укрывались в Турени или Шампани. Не наблюдается также, чтобы самые ревностные миссионеры катаризма когда-либо стремились вести прозелитизм за пределами Севенн. Мы располагаем случайно, в одном сборнике формул, несколькими документами, исходящими от брата Симона Дюваля в 1277 и 1278 годах. Эти тексты позволяют бросить быстрый взгляд на процедуру инквизитора и оценить деятельность, которую требовало исполнение его обязанностей. Он именует себя inquisiteur in regno Franciæ — титул, указывающий, что его делегация простиралась на всю часть королевства, расположенную к северу от Лангедока. Он заявляет, что действует именем апостольской власти и королевской властью, показывая тем самым, что Филипп Смелый должным образом пожаловал ему право требовать, в случае нужды, содействия всех светских сил. 28 ноября 1277 года он публично объявляет, что два каноника из Льежа, Сюже де Вербанк и Берне де Нивиль, подозреваемые в ереси, бежали. Он вызывает их на суд 23 января следующего года в Сен-Кантен-де-Вермандуа. Это дело, по-видимому, было отложено, ибо 4 января 1278 года брат Дюваль созывает народ и духовенство Кана на проповедь 23 числа того же месяца. В этом городе он имел по крайней мере удовольствие обнаружить иудейку-отступницу, которая бежала; имеется прокламация, которой он приглашает всех граждан содействовать в её розысках Копену, сержанту бальи Кана, которому поручено преследовать беглянку. Брат Дюваль занимался тогда, без сомнения, широким дознанием, ибо 5 июля он созывал на свою проповедь 7-го числа народ и духовенство Орлеана. Две недели спустя он был обратно в Нормандии и обнаружил близ Эврё гнездо еретиков: имеется вызов, датированный 21 июля, приглашающий явиться перед ним тринадцать жителей соседней деревушки. Эти фрагментарные и разрозненные документы свидетельствуют, что существование инквизитора было деятельным и что его труд не всегда был потерян. В феврале 1285 года юный Филипп Красивый предписывает письмом своим представителям в Шампани и Бри содействовать инквизитору брату Гийому Оксеррскому. Без сомнения, обе названные провинции должны были стать театром инквизиционных операций.

Инквизиторы Франции жаловались, что их дело затрудняется правом убежища, тогда повсеместно соблюдавшимся. Всякий преступник, которому удавалось войти в церковь, находил там убежище. Ни один чиновник не смел преследовать его там или произвести арест внутри священной ограды. Нарушение этого иммунитета влекло за собой отлучение, которое могло быть снято лишь ценой примерного наказания. Еретики не замедлили воспользоваться защитой, предлагаемой их особам самой Церковью, с которой они боролись. Вследствие ревности, существовавшей между светским духовенством и инквизиторами, следует полагать, что не было предпринято никаких усилий для пресечения этого злоупотребления. Мартин IV, к которому обратились по этому поводу, обнародовал в 1281 году буллу, адресованную всем прелатам Франции. Не подобало, говорил он, чтобы это злоупотребление правом убежища терпелось долее; в подобном случае инквизиторы должны были иметь полную возможность отомстить за веру; вместо того чтобы препятствовать исполнению их долга, надлежало всячески помогать им в этом. Эта булла упоминает, среди прочих еретиков, иудеев-отступников или плохо обращённых. Это значит, что эта злосчастная секта в значительной мере была предметом инквизиционного рвения. Действительно, множество этих несчастных были сожжены или подвергнуты различным епитимьям в Париже с 1307 по 1310 год.

Был один разряд преступников, который мог бы предоставить обширное поле для деятельности инквизиции, если бы Святой Офици оказался в состоянии обнаружить их проступки. По канонам, всякий, кто в течение года находился под отлучением, не подчинившись и не испросив отпущения, объявлялся подозреваемым в ереси. Так, в 1297 году мы видим, как Бонифаций VIII приглашает инквизиторов Каркассона преследовать на этом основании власти Безье. Страна изобиловала этими отлучёнными: священники и прелаты злоупотребляли анафемой для служения своим личным интересам; поэтому народ стал нечувствителен к этому наказанию, тем более что чаще всего для получения отпущения приходилось жертвовать правами, от которых самые покорные сыны Церкви не согласились бы отказаться. Это растущее презрение к епископской цензуре не имело оправдания, но инквизиторы, по-видимому, отнюдь не были расположены самопроизвольно оказывать содействие светскому духовенству. С другой стороны, и последнее не испрашивало их вмешательства. В 1301 году Реймсский собор постановил начать процедуры по подозрению в ереси против тех, кто оставался под отлучением два года. В 1303 году тот же собор пригласил всех подсудных явиться самим и очиститься от тяготевших над ними подозрений. Но эта формальность должна была быть исполнена перед судом епископа, а не перед инквизиторами. Без сомнения, взаимная ревность была слишком сильна, чтобы можно было объединить две соперничающие юрисдикции в одном деле.

В 1308 году речь идёт о гражданине Суассона, Этьене де Вербери, обвинённом перед инквизитором в том, что он произносил богохульные речи о теле Христовом. Обвиняемый сослался на своё состояние опьянения, и с ним обошлись снисходительно. Вскоре после этого состоялось первое настоящее аутодафе, которое, насколько нам известно, было совершено в Париже. Это было 31 мая 1310 года. Один иудей-вероотступник был сожжён; но главной жертвой была Маргарита Эно, прозванная Порете, о которой мы осведомлены достаточно точно.

Эта бегинка-клиричка была во Франции первой апостолкой немецкой секты Братьев Свободного Духа, которую мы изучим более полно в дальнейшем. Её главное заблуждение состояло в утверждении, что душа, поглощённая божественной любовью, может без греха и без угрызений совести уступать всем требованиям плоти. Сверх того, она исповедовала недостаточное почтение к жертве, совершаемой на алтаре. Для распространения этих учений она написала книгу, которую Ги II, епископ Камбрейский, осудил и сжёг как еретическую до 1303 года. Прелат милосердно пощадил автора, не преминув, однако, запретить ей под угрозой костра распространять впредь свою книгу и свои учения. Несмотря на это предостережение, она продолжала распространять осуждённую книгу среди скромного населения, которое обозначали именем бегардов. Её привели к преемнику Ги, Филиппу де Мариньи, и к лотарингскому инквизитору. И на этот раз она вышла из преследования невредимой. Неутомимая в своей миссии, она дошла до дерзости предложить запрещённый том Жану, епископу Шалонскому. В 1308 году она распространила свою пропаганду до Парижа и попала в руки инквизитора, брата Гийома Парижского. Вызванная им принести присягу до своего допроса, она наотрез отказалась. Инквизитор был, вероятно, слишком поглощён делом тамплиеров, чтобы иметь возможность быстро свершить правосудие. Обвиняемая, отлучённая вследствие отказа от присяги, оставалась под тяжестью этого отлучения восемнадцать месяцев в темнице инквизиции. Это было бы достаточным основанием, чтобы осудить её как нераскаянную еретичку; но её прежние действия делали её еретичкой-рецидивисткой. Вместо того чтобы созвать, по обычаю Лангедока, собрание экспертов, инквизитор представил письменный доклад о деле канонистам университета. Те 30 мая единогласно заявили, что, если изложенные факты верны, женщина была еретичкой-рецидивисткой и должна быть передана светской руке. Соответственно, 31 мая она была передана, после обычного призыва к милосердию, в руки парижского прево, который велел сжечь её на следующий день. Пламенное благочестие, которое она проявила на костре, растрогало народ до слёз. Один ученик Маргариты также сыграл роль в этой трагедии. Это был клирик из епархии Бове по имени Гион де Крессонессар. Он стремился вырвать Маргариту из когтей инквизиции; арестованный в свою очередь, он также в течение восемнадцати месяцев заключения отказывался принести предварительную присягу. По-видимому, заключение окончательно помутило его рассудок, ибо в конце концов он поразил инквизитора, провозгласив себя Ангелом Филадельфийским, посланным Богом как единственно способный спасти человечество. Тщетно инквизитор указывал ему, что это миссия, предназначенная одному папе: Гион не пожелал ничего уступить от своих притязаний и был признан виновным в ереси. Однако по причине, которую не уточняет приговор, он был осуждён лишь на лишение сана и пожизненное заключение.

Второе дело, следы которого сохранились, — это дело сеньора де Партене (1323). Мы уже упоминали об этом процессе, который в наших глазах имеет особую важность; он раскрывает, в самом деле, огромную и почти безответственную власть, осуществляемую в то время инквизицией. Партене, самый могущественный дворянин Пуату, обозначенный как еретик братом Морисом, парижским инквизитором, был немедленно брошен королём в тюрьму Тампля. Все его владения были секвестрованы в ожидании исхода дела. Партене, к его счастью, обладал обширным кругом друзей и влиятельных родственников; один из них, епископ Нойонский, энергично взялся его защищать. Обвиняемому удалось доставить папе апелляцию, в которой он разоблачал личную ненависть, питаемую к нему братом Морисом. Он был отправлен под хорошей охраной в Авиньон, где его друзьям удалось добиться, чтобы Иоанн XXII дал в качестве асессоров инквизитору для рассмотрения дела нескольких епископов. После бесконечных проволочек Партене был наконец освобождён, не без того, однако, чтобы не были употреблены, без сомнения, всевозможные средства, чтобы пробить брешь в его состоянии. Если такого человека могли арестовать по одному лишь доносу раздражённого монаха, каким же опасностям подвергались люди меньшего значения? Это дело, современное последним трудам Бернара Ги в Тулузе, знаменует апогей инквизиции во Франции. Отныне мы будем наблюдать упадок учреждения.

Тем не менее ещё в течение нескольких лет в Каркассоне наблюдалось некоторое развёртывание деятельности, где Анри де Шарне показал себя достойным соперником инквизиторов. 16 января 1328 года при содействии Пьера Брюни он совершил аутодафе в Памье. Тридцати пяти лицам было разрешено снять кресты, двенадцать были освобождены из заключения с ношением крестов, шестеро получили прощение, семеро были приговорены, вместе с четырьмя лжесвидетелями, к пожизненному заключению; восьмерым были назначены произвольные епитимьи; четверо умерших были также осуждены; один монах и один священник были лишены сана. Поскольку епархия Памье, одна давшая это аутодафе, была невелика, число приговоров доказывает, что работа велась активно. 12 декабря того же года Анри де Шарне провёл аутодафе в Нарбонне, где была решена участь около сорока правонарушителей. 7 января 1329 года — другое аутодафе в Памье; 19 мая — четвёртое в Безье; 8 сентября — пятое в Каркассоне, где шесть несчастных были сожжены, а двадцать один другой приговорён к пожизненному заключению. Вскоре после этого три жертвы были сожжены в Альби; к концу года состоялось шестое аутодафе в местности, которая не названа, где восемь жителей были приговорены к простому заключению, трое — к заключению в кандалах и двое других — к костру. Приблизительно в то же время, по-видимому, инквизиторы иногда оказывались в конфликте с королевскими чиновниками: в 1334 году инквизиторы жаловались Филиппу Валуа на то, что встречают противодействие при исполнении своих обязанностей. Филипп предписал сенешалям Нима, Тулузы и Каркассона, чтобы они предоставили инквизиции полное пользование её прежними привилегиями.

Эта деятельность продолжалась ещё некоторое время; но реестры, которые могли бы дать о ней подробности, все погибли. Случайно сохранились счета сенешальства Тулузы за 1337 год. Благодаря этим документам можно убедиться, что Пьер Брюни, инквизитор, отнюдь не оставался бездеятельным. Сборщик конфискаций перечисляет владения тридцати еретиков, доходы с которых он тогда получал; он упоминает аутодафе, расходы на которое он оплатил; он констатирует, что заключённые в инквизиционных тюрьмах насчитывают восемьдесят два человека. Но так как содержание этих осуждённых в течение одиннадцати месяцев достигает суммы в триста шестьдесят пять ливров четырнадцать су, легко подсчитать, исходя из трёх денье в день на человека, что их число должно было составлять в среднем девяносто. Вскоре после этого страшные превратности Столетней войны замедлили энергию инквизиторов. Известно, однако, что аутодафе состоялись в Каркассоне в 1340, 1337 и 1383 годах и что ещё одно было совершено в Тулузе в 1374 году. Должность инквизитора продолжала замещаться; но значение функций всё уменьшалось. Так, Пьер де Меркальм, провинциал Тулузы с 1330 по 1363 год, занимал одновременно, более двух лет, должность инквизитора. Значит, она уже не была поглощающей.

В это время мало говорят об инквизиции на севере Франции. Борьба с англичанами должна была сильно затруднять действие Святого Официа. Однако он не пренебрегал своими обязанностями, как доказывает жалоба, направленная Клименту VI в 1351 году парижским провинциалом: обычай исключать из делегации, вверенной инквизиторам, владения Карла Анжуйского лишает, говорит он, провинции Турень и Мэн благодеяний Святого Официа и в то же время позволяет ереси процветать на этих территориях. Тотчас папа распространил на эти области юрисдикцию брата Гийома Шевалье и юрисдикцию будущих инквизиторов.

При Карле Мудром, после восстановления мира, инквизиция обрела больше свободы. Бегарды, или Братья Свободного Духа, не были обескуражены мученичеством Маргариты Порете: они всегда существовали втайне. В сентябре 1365 года Урбан V дал знать прелатам и инквизиторам всей Франции, что эти еретики деятельно трудятся над распространением своих заблуждений. Он послал епископу Парижскому подробные сведения об их учениях и о местностях, где их можно обнаружить; эти сведения должны были быть сообщены прелатом его собратьям и инквизиции. Неизвестно, был ли дан немедленный ответ на этот призыв; но видно, что в 1372 году брат Жак де Мор, инквизитор бугров, деятельно трудился над искоренением этой ереси. Приверженцы секты называли её Братством Бедности; народ обычно называл их тюрелюпенами. Как и в Германии, они отличались особыми одеяниями и в изобилии распространяли свои учения в сочинениях, написанных на местном наречии. Карл V наградил даром в пятьдесят ливров труды инквизитора и получил за своё рвение благодарность Григория XI. Результатом дела было то, что на свином рынке, за воротами Сен-Оноре, были сожжены книги и одежды еретиков, а также главная поборница секты Жанна Добантон. Товарищ этой жертвы умер в своей тюрьме и таким образом избежал костра. Его труп сохранялся в негашёной извести пятнадцать дней, чтобы оба соучастника могли быть преданы пламени вместе. Это зрелище было довольно редким, и редкость увеличивала его значение, как свидетельствуют эти вирши современного хроникёра:

В год MCCCLXXII, говорю вам, для всеобщего сведения, Были тюрелюпены приговорены к сожжению, За то, что они обманывали народ Ложными ересями, — епископ тому свидетель.

Однако секта проявляла упорство, особенно в Германии, как мы увидим далее. В начале следующего века канцлер Жерсон считает её ещё столь грозной, что неоднократно борется за уничтожение её заблуждений. Мистическое вольномыслие этого учения имело в себе нечто опасно соблазнительное. Жерсон особенно тревожился, видя эти теории изложенными с невероятной тонкостью в книге, написанной некоей Марией Валансьенской. В мае 1421 года двадцать пять приверженцев этого братства были осуждены в Дуэ епископом Аррасским. Двадцать из них отреклись и подверглись в качестве епитимьи ношению крестов, изгнанию или заключению. Остальные пять остались непоколебимыми и понесли свои заблуждения на костёр[3].

В 1381 году брат Жак де Мор принёс в жертву более именитую жертву — Юга Обрио. Бургундец по рождению, Обрио благодаря своей энергии и заслугам сумел завоевать доверие мудрого короля Карла, который сделал его парижским прево. Он исполнял эту должность с твёрдостью, пример которой не подал ни один из его предшественников. Ему город был обязан своей первой сетью сточных канав, а также строительством Бастилии, предназначенной служить крепостью против англичан. Он наложил известные ограничения на процветающее ремесло девиц лёгкого поведения. Своим хорошим управлением он сумел завоевать уважение и привязанность народа. Но он навлёк на себя непримиримую ненависть университета, пренебрегши привилегиями, которые учёное сословие в предыдущем веке считало необходимыми для своего существования. В кровавой насмешке, строя Пти-Шатле, он дал двум отвратительным темницам имена двух важных кварталов, занятых университетом, — Кло Прюно и улицы дю Фуэн; темницы, говорил он, предназначены для студентов. При энергичном правлении Карла V университет был вынужден молчать. Но после смерти короля в 1380 году он с нетерпением ждал момента отомстить. Случай не замедлил представиться.

Соперничество, столкнувшее герцогов Беррийского и Бургундского, позволило завербовать первого в число врагов бургундца Обрио. Правление принцев, одновременно слабое и деспотическое, порождало беспорядок. 25 ноября 1380 года народ восстал против иудеев, разграбил их дома и насильно крестил детей. Обрио навлёк на себя гнев Церкви, потребовав, чтобы дети были возвращены родителям. Коалиция, образованная таким образом против прево, стала столь сильной, что двор не мог ей противостоять. 21 января 1381 года Обрио был вызван на суд перед епископом и инквизитором. Он пренебрёг явкой по вызову; тогда отлучение, которым каралось его упорство, было опубликовано во всех церквях Парижа. Эта мера вынудила его подчиниться. Когда он предстал перед инквизитором 1 февраля, его немедленно бросили в епископскую тюрьму, и началось следствие по его делу. Обвинения были в целом легковесны, за исключением двух: дело об иудейских детях и освобождение узника, обвинённого в ереси и заключённого в Шатле инквизитором. Вот некоторые из других деяний, вменявшихся ему в вину. Однажды один из его сержантов, чтобы оправдать опоздание, заявил, что ждал в церкви, дабы «увидеть Бога», то есть присутствовать при возношении даров. Обрио будто бы ответил ему в гневе: «Шут, разве ты не знаешь, что я имею больше власти, чтобы наказать его, чем Бог — чтобы ему помочь?» В другой раз кто-то сказал, что идёт «увидеть Бога» на мессе, которую служил Сильвестр де ла Сервель, епископ Кутанский; Обрио ответил, что Бог не может позволить, чтобы такой человек манипулировал Им. Столь велико было озлобление врагов прево, что на основании этих ничтожных обвинений он был тотчас приговорён к костру, без предоставления ему привилегии, которой пользовались все еретики, — спасти свою жизнь отречением. Однако принцы вмешались и добились для него этой милости. Он не мог пожаловаться, что его заставили ждать неподобающе долго. 17 мая состоялось торжественное аутодафе. На помосте, воздвигнутом перед Нотр-Дам, Обрио смиренно исповедал и отрёкся от ересей, в которых был признан виновным. Пока ему читали приговор, осуждавший его на пожизненное заключение — наказание, влекущее, разумеется, конфискацию имущества, — весёлые школяры университета осыпали его оскорблениями, распевая хромые куплеты. Затем его отвели в темницу епископской тюрьмы, где он оставался до 1382 года. В этот момент, когда вспыхнуло восстание майотенов, первой мыслью народа был его прежний прево. Взломали дверь тюрьмы, вырвали Обрио из его темницы и поставили во главе восставших. Он принял этот пост; но в тот же вечер бежал и отправился в свою родную Бургундию, где его деятельная и полная приключений жизнь завершилась в мирной безвестности. История этого человека поучительна: в ней видно, каким ценным орудием была инквизиция для удовлетворения ненависти. Впрочем, роль, которую сыграл Святой Офици в политических борьбах, заслуживает по своей важности того, чтобы её изучили подробно. Поэтому мы вернёмся к ней далее.

После этого события об инквизиции Парижа почти больше не слышно, хотя она не перестала существовать. В 1388 году Тома д'Апули своим красноречием привлекал к себе восхищённую толпу; его слушали с благоговением, когда он учил, что единственный закон Евангелия — любовь и что, следовательно, таинства, призывание святых и все изобретения обычной теологии — вещи бесполезные. Он написал книгу, где изливал ругательства против грехов прелатов и пап и где утверждал, полагаясь на Вечное Евангелие, что царство Святого Духа сменило царство Отца и Сына. Он доходил до дерзости, объявляя самого себя посланным Святым Духом для преобразования мира. Однако инквизиция не была призвана заставить этого еретического революционера умолкнуть. Парижский прево пригласил Тома д'Апули прекратить проповедовать. Ересиарх отказался повиноваться. Тогда епископ и университет судили обвиняемого и приказали сжечь его книги на Гревской площади. Тома отправили бы на костёр, если бы психиатры того времени не засвидетельствовали его безумие и не добились для него замены наказания; он был приговорён к пожизненному заключению.

Различные причины долгое время способствовали во Франции ограничению значения инквизиции. Она перестала изливать в казну поток конфискаций; она не содействовала более полезно укреплению королевской власти. Она слишком хорошо сделала своё дело. Она стала не только бесполезным орудием для трона, но и сам этот трон, который она помогла воздвигнуть, низвёл её саму к повиновению. Уже тогда, когда инквизиция была ещё в апогее своего могущества, начинали склоняться к тому, чтобы считать королевский суд облечённым высшей властью. Эта тенденция ясно проявляется в деле Амьеля де Лотрека, аббата Сен-Сернена. В 1322 году вигуйе Тулузы донёс на этого человека инквизиции, как на проповедовавшего учение, по которому душа имеет смертную сущность и обязана бессмертием лишь благодати. Инквизиция после рассмотрения заключила, что здесь нет состава ереси. Генеральный прокурор короля, недовольный этим вердиктом, подал апелляцию не папе, а в Парламент, то есть в королевский суд. Нельзя вообразить вопроса более исключительно теологического; тем не менее Парламент серьёзно принял апелляцию, чтобы доказать свою компетенцию, и подтвердил приговор инквизиции.

Этот факт был чреват грозными предзнаменованиями. Однако неутомимый Анри де Шарне, без сомнения обеспокоенный успешными усилиями Филиппа Валуа контролировать и ограничивать духовную юрисдикцию, получил от этого монарха в ноябре 1329 года благоприятное предписание. Привилегии инквизиции в нём подтверждались; все дворяне и светские чиновники вновь предоставлялись в распоряжение Святого Официа; в то же время отменялись все грамоты, прошлые или будущие, которые, исходя от королевского суда, могли в какой-либо мере стеснить инквизиторов в исполнении обязанностей, вверенных им Святым Престолом. Но эволюция монархии к самодержавию совершалась слишком быстро, чтобы можно было ещё этому воспрепятствовать. Сам Анри де Шарне в 1328 году именовал себя инквизитором, делегированным не папой — как всегда гордо гласили старые формулы, — а королём. За этим последовало судебное решение, подтвердившее это назначение. Филипп сделал политическим правилом навязывать и расширять юрисдикцию короны. Сообразно этому замыслу он отправил Гийома де Виллара в Тулузу с поручением исправить посягательства церковных судов на королевские суды. В 1330 году Виллар, чтобы довести до конца своё дело, велел представить себе реестры церковных судов, а затем потребовал реестры инквизиции. Вспоминается, с какой ревнивой заботой эти документы хранились в тайне, с какой надменностью Николя д'Абвиль отказался дать хоть краем глаза взглянуть на них епископам, посланным Филиппом Красивым; не забыто и то, как Жан де Пекиньи колебался, прежде чем обратиться по этому поводу к Жоффруа д'Абли. По этим прецедентам можно измерить значение переворота, молчаливо совершившегося с того времени. Виллар, увидев, что ему отказывают в затребованном сообщении, спокойно велел взломать дверь комнаты, где хранились реестры. Инквизитор подал апелляцию не папе, а, на этот раз снова, Парламенту. Этот суд приговорил Виллара к уплате возмещения убытков, ибо инквизиция в его глазах была не церковным судом, а королевским трибуналом. То была, стало быть, пиррова победа. Государство присвоило себе инквизицию. В 1334 году Филипп встал на ту же почву, прислушавшись к жалобам инквизиторов, которые объявляли, что сенешали стесняют их юрисдикцию. Если он приказал, чтобы инквизиторы пользовались всеми своими прежними привилегиями, то потому, что уподоблял этих судей королевским чиновникам. С тех пор инквизиция могла существовать лишь по терпимости; она была подчинена контролю Парламента. В то же время Авиньонское пленение, за которым последовал Великий раскол, ещё более благоприятствовало осуществлению светской власти даже в области духовных дел.