История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Генри Чарльз Ли

История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Введение

I

История инквизиции — одна из самых мрачных и вместе с тем самых поучительных страниц в летописи человечества. Немногие учреждения вызывали столь единодушное осуждение потомков и вместе с тем столь мало понимались в своей внутренней сущности; немногие оставили столь глубокий след в судьбах народов и вместе с тем столь часто освещались с односторонностью, недостойной предмета столь серьёзного. Предлагаемый вниманию читателя второй том исследования Генри Чарльза Ли посвящён истории инквизиции в различных странах христианского мира, и уже одно перечисление этих стран — Лангедок, Франция, Пиренейский полуостров, Италия, славянские земли, Германия, Богемия — свидетельствует о том, какой огромный и многообразный материал предстоит здесь рассмотреть.

Задача настоящего введения — не пересказывать содержание глав, но наметить те общие линии, которые связывают их в единое целое, и вместе с тем указать на те особенности исторического развития, которые определили собой различия в судьбах инквизиции в разных странах. Ибо история инквизиции есть история не одного учреждения, а многих, сходных по имени и по духу, но глубоко различных по своему происхождению, по своим полномочиям, по своему отношению к государственной власти и к местному населению. Инквизиция Лангедока и инквизиция Венеции, инквизиция Богемии и инквизиция Кастилии — это явления настолько же различные, насколько различны были политические и общественные условия тех стран, в которых они действовали. Понять эту историю можно лишь в тесной связи с историей тех народов, которые оказались её жертвами или её орудиями.

Вместе с тем следует с самого начала предостеречь читателя от того упрощённого представления, согласно которому инквизиция была лишь порождением фанатизма или лишь орудием папского властолюбия. Как показывает исследование Ли, инквизиция была прежде всего системой — системой, выработанной с изумительной для своего времени юридической тонкостью, системой, которая предполагала определённое устройство самого общества, определённое соотношение церковной и светской власти, определённый уровень религиозного сознания. Там, где эти условия отсутствовали, где государственная власть была слишком сильна или слишком слаба, где местное духовенство умело отстаивать свою независимость от Рима, где население сохраняло сословные вольности и муниципальные права, — там инквизиция либо вовсе не могла утвердиться, либо быстро приходила в упадок. Именно поэтому история инквизиции в разных странах есть в сущности история борьбы двух начал — церковного и государственного, борьбы, в которой инквизиция была лишь оружием, правда, оружием страшным и обоюдоострым.

II

Первая глава второго тома посвящена Лангедоку — стране, которая была колыбелью папской инквизиции и вместе с тем страной, где эта инквизиция встретила наиболее упорное и наиболее продолжительное сопротивление. История эта поучительна во многих отношениях. Она начинается с того момента, когда после крестовых походов, после разорения и унижения Юга, победители-французы и папский престол сочли необходимым довершить дело, начатое мечом, делом суда. Первые инквизиторы, посланные в Лангедок в 1233 году, брались за задачу, казавшуюся безнадёжной: им предстояло создать все механизмы, всю процедуру нового учреждения, не имея никаких прецедентов; их полномочия были неопределённы и плохо очерчены; ересь была повсюду; значительная часть населения исповедовала учения катаров и вальденсов; даже ортодоксы по большей части внушали мало доверия, ибо долгое время жили в условиях полутерпимости. К этому присоединялось чувство национальное, память о бедах, сообща перенесённых за более чем двадцать лет, узы прочной симпатии, связывавшие католиков и катаров в борьбе против нашествия крестоносцев. Инквизиция как символ ненавистного иноземного господства не могла найти опоры ни в какой категории граждан.

Тем не менее именно в Лангедоке инквизиция достигла наиболее полного и наиболее страшного развития. Объяснение этому следует искать в том, что здесь она с самого начала действовала в тесном союзе с королевской властью, которая видела в ней орудие политического объединения Юга с доменом Капетингов. Мы видим, как с каждым десятилетием конфискации, производимые инквизицией за ересь, переходят в королевскую казну, как разорённые и лишённые своих замков дворяне уступают место чужеземцам, как города, некогда гордившиеся своими вольностями, теряют одну за другой свои прерогативы. Инквизиция в Лангедоке была не только и не столько делом веры, сколько делом политики; и не случайно один из новейших исследователей мог сказать, что история альбигойских войн и инквизиции есть история присоединения Юга к французской короне.

Не менее поучительно и то, как встречало инквизицию население. Здесь мы видим и вооружённые восстания, и изгнание инквизиторов, и кровавую расправу в Авиньоне, где были убиты инквизиторы и их помощники, и отчаянные попытки уничтожить инквизиторские регистры, в которых хранились имена доносчиков и признания обвиняемых. Здесь же мы видим и другое: то, как инквизиция, располагая поддержкой светской власти, шаг за шагом ломала это сопротивление, как она принуждала города к покорности, как она добивалась того, чтобы самые могущественные сеньоры, подобно графам де Фуа, представали перед её трибуналом. История графов де Фуа, история семьи де Ниор, история графа Раймунда Тулузского — всё это примеры того, как инквизиция в Лангедоке была прежде всего орудием политического и социального переустройства, орудием, которое действовало тем вернее, чем менее оно было стеснено в своих средствах.

Особое внимание читателя следует обратить на процесс Бернара Делисьё — быть может, самый яркий пример того, как инквизиция расправлялась с теми, кто осмеливался встать на её пути. Францисканец, учёный, проповедник, пользовавшийся широкой известностью, Бернар был обвинён в ереси, подвергнут пытке, вынужден к отречению и умер в заключении. Его судьба показывает, что инквизиция не щадила никого — ни знатных, ни учёных, ни святых; она не признавала никаких привилегий, кроме привилегии полной и безусловной покорности.

Наконец, Лангедок даёт нам и пример того, как инквизиция, достигнув своей цели — истребления катаризма, — сама стала постепенно терять своё значение. К середине XIV века катаризм исчезает; последние его приверженцы, как Пьер Атье, гибнут на кострах; вместе с ним исчезает и та сила, которая питала инквизицию. Она продолжает существовать, продолжает время от времени устраивать аутодафе, но это уже тень прежнего могущества. Учреждение, созданное для борьбы с ересью, не может существовать без ереси; и когда ересь исчезает, исчезает и оно — или, вернее, влачит жалкое существование, пока не найдёт себе нового врага.

III

Глава о Франции представляет собой как бы продолжение и вместе с тем противоположность главе о Лангедоке. На Севере катаризм никогда не пускал глубоких корней; здесь инквизиция не имела ни того размаха, ни того значения, ни той страшной славы, которые она приобрела на Юге. Уже одно — это обстоятельство должно было бы навести на размышления. Оно показывает, что инквизиция была не столько универсальным учреждением, сколько учреждением, приспособленным к определённым условиям, и что там, где этих условий не было, она либо не могла утвердиться, либо вырождалась в нечто иное.

Северная Франция знала инквизицию главным образом в лице отдельных её представителей — таких, как Робер Ле Бугр, фанатик и изувер, который в 1230-х годах прошёл по Фландрии, Шампани и Бургундии, оставляя за собой костры и разорение, пока его собственные злодеяния не стали настолько очевидны, что он был лишён полномочий и окончил жизнь в заключении. История Робера поучительна: она показывает, что инквизиция даже в эпоху своего наибольшего могущества не была гарантирована от того, чтобы её собственные служители не предстали перед судом. Правда, суд этот был скорее судом политическим, чем судом нравственным; но самый факт низложения инквизитора свидетельствует о том, что общественное мнение было ещё способно реагировать на слишком явные злоупотребления.

В XIV веке мы видим во Франции уже иные явления. Инквизиция здесь постепенно подпадает под контроль королевской власти и Парламента; она перестаёт быть самостоятельной силой и становится одним из орудий государственной политики. Уже в деле Гуга Обрио, парижского прево, обвинённого в ереси и приговорённого к пожизненному заключению, мы видим, как инквизиция используется для сведения личных счётов, как она служит орудием в руках придворных партий. Ещё более показательно дело Маргариты Порете — бегинки, сожжённой в Париже в 1310 году, — и дело сеньора де Партене, который был арестован по одному доносу и лишь с трудом добился оправдания. Наконец, в XV веке мы видим, как Парижский университет вытесняет инквизицию из её собственной области — из области суда над учением, — и как Парламент присваивает себе высшую юрисдикцию в делах веры. Это — картина упадка, и упадка не случайного, а закономерного: инквизиция во Франции пала потому, что французская монархия, окрепнув, не нуждалась более в её услугах и не терпела её самостоятельности.

Не менее важна и та часть главы, которая посвящена вальденсам. Вальденская ересь — эта «реформация до Реформации» — представляет собой одно из самых замечательных явлений средневековой религиозной истории. Возникнув в Лионе в конце XII века, она распространилась по всей Европе — от Альп до Германии, от Прованса до Польши. Её приверженцы — простые крестьяне и ремесленники — сохранили в течение веков свою веру, несмотря на самые жестокие преследования. История вальденсов показывает, что никакая инквизиция не в силах уничтожить веру, если эта вера отвечает глубоким потребностям человеческой души. Вальденсы были бедны, невежественны, разрознены; но они имели то, чего не имели их гонители, — внутреннее убеждение в своей правоте. И это убеждение оказалось сильнее костров.

IV

Глава о Пиренейском полуострове вводит нас в совершенно особый мир — мир, где инквизиция долгое время не могла утвердиться, где она существовала лишь номинально, и где в конце XV века она возродилась в новой, неслыханной дотоле форме — в форме испанской инквизиции, которая стала одним из самых страшных орудий государственного террора, какие знала история.

В Арагоне, Кастилии и Португалии инквизиция в средние века не имела ни того значения, ни того размаха, которые она имела во Франции или в Италии. Причины этого следует искать в особенностях исторического развития полуострова. Здесь долгое время существовало сосуществование трёх религий — христианской, иудейской и мусульманской; здесь война с маврами была делом не только веры, но и национального освобождения; здесь, наконец, королевская власть была достаточно сильна, чтобы не нуждаться в услугах папской инквизиции, и достаточно самостоятельна, чтобы не допускать её вмешательства в свои дела. Показательно, что в Кастилии инквизиция практически не существовала до конца XV века, несмотря на все усилия Рима; показательно и то, что в Арагоне, где она всё же была учреждена, её деятельность ограничивалась главным образом преследованием отдельных еретиков — вальденсов, фратичелли, иудеев-отступников.

Но именно здесь, на Пиренейском полуострове, произошло то, что должно было изменить самый характер инквизиции. В 1478 году Сикст IV издал буллу, учреждавшую «новую инквизицию» в Кастилии; в 1483 году Торквемада был назначен генеральным инквизитором. С этого момента инквизиция перестала быть орудием папства и стала орудием испанской короны. Она была направлена прежде всего против «новых христиан» — обращённых иудеев и мавров, которых подозревали в тайном исповедании прежней веры. Её деятельность приняла такие размеры, которые не идут ни в какое сравнение с тем, что знала средневековая Европа. Достаточно сказать, что за первые два десятилетия своего существования испанская инквизиция сожгла около двух тысяч человек и подвергла различным наказаниям ещё десятки тысяч.

Испанская инквизиция — это уже не просто церковное учреждение, борющееся с ересью; это государственный институт, который служит целям национального единства, политической централизации и расовой чистоты. Её история выходит за рамки средних веков; но её корни — в тех принципах, которые были выработаны инквизицией средневековой. Именно поэтому глава о Пиренейском полуострове имеет такое значение для понимания всей истории инквизиции: она показывает, к чему приводит логика преследования, если ей дать свободно развиваться.

V

Италия — страна, где инквизиция встретила, быть может, наиболее сложные и наиболее разнообразные условия. Здесь не было единой государственной власти, которая могла бы использовать инквизицию в своих целях; здесь было множество мелких государств, республик и тираний, каждая из которых вела свою политику; здесь, наконец, было папство — светский государь, который был вместе с тем главой Церкви и который не мог допустить, чтобы инквизиция стала орудием в чужих руках.

История итальянской инквизиции есть прежде всего история её борьбы с ересью в Ломбардии и Центральной Италии, где катаризм пустил глубокие корни и где он пользовался поддержкой значительной части населения, включая многих представителей знати и городских магистратов. Здесь инквизиция действовала с необычайной энергией, здесь она дала миру таких своих деятелей, как святой Пётр Мученик, Райнерий Саккони, Джованни да Виченца — люди, чьё мужество, чья преданность делу, чья готовность к мученичеству не могут не вызывать изумления, как бы ни были отвратительны их дела.

Но здесь же мы видим и то, чего не было в других странах: инквизиция в Италии должна была считаться с политическими условиями, которые постоянно менялись. В городах, где у власти стояли гибеллины — сторонники императора, — инквизиция не могла действовать; в городах, где у власти стояли гвельфы — сторонники папы, — она пользовалась полной свободой. Борьба гвельфов и гибеллинов, эта вековая борьба, которая раздирала Италию, была вместе с тем и борьбой за инквизицию и против неё. И не случайно одним из самых страшных врагов инквизиции был Эццелино да Романо, этот «тиран Тревизанский», который в течение тридцати лет защищал еретиков в своих владениях и который сам был осуждён инквизицией как еретик.

Особое внимание следует обратить на историю инквизиции в Венеции. Венецианская республика — это пример того, как государство, оставаясь вполне ортодоксальным, сумело подчинить инквизицию своему контролю и не допустить её вмешательства в свои дела. Венеция согласилась принять инквизицию лишь на своих условиях: все штрафы и конфискации должны были поступать в государственную казну, а инквизитор должен был действовать совместно с представителями государства. Этот компромисс, выработанный в конце XIII века, сохранялся в течение столетий; он показывает, что инквизиция могла быть обуздана, если государство было достаточно сильно и достаточно ревниво относилось к своим правам.

Наконец, история инквизиции в Италии есть история её постепенного упадка. Уже в XIV веке мы видим, как значение инквизиции падает, как её место занимают другие учреждения — отчасти епископские суды, отчасти специальные папские комиссары, отчасти, наконец, светские суды. В XV веке инквизиция в Италии существует скорее по имени, чем на деле; она время от времени напоминает о себе процессами против фратичелли или против колдунов, но это уже не та грозная сила, которая в XIII веке держала в страхе целые города. Упадок этот объясняется теми же причинами, которые привели к упадку инквизиции во Франции: окрепшая государственная власть не нуждалась более в её услугах и не терпела её самостоятельности.

VI

Глава о славянских катарах переносит нас в совершенно иной мир — мир Балкан, мир Босны и Герцеговины, где катаризм стал не просто ересью, но государственной религией, где он был связан с национальной борьбой против венгерского господства, где он, наконец, сыграл роковую роль в падении Босны под ударами турок.

История эта поучительна во многих отношениях. Она показывает, что ересь может стать национальной религией, что она может быть орудием политической борьбы, что она может, наконец, определить собой судьбу целого народа. Босна в XIII–XV веках была страной, где катарская церковь пользовалась полной свободой, где катары занимали высшие государственные должности, где сам «бан» и его магнаты исповедовали катарскую веру. И вместе с тем Босна была страной, которая постоянно подвергалась нападениям со стороны Венгрии, которая вела непрерывную борьбу за свою независимость, и которая в конце концов пала жертвой этой борьбы.

Здесь мы видим и другое: как папство, стремясь искоренить ересь, готово было жертвовать политическими интересами, как оно натравливало венгров на боснийцев, как оно организовывало крестовые походы против единоверцев-христиан, как оно, наконец, способствовало тому, что Босна, обессиленная внутренними раздорами и внешними нашествиями, стала лёгкой добычей турок. История Босны — это трагический пример того, как религиозный фанатизм может погубить целый народ; и вместе с тем это пример того, как народ, лишённый единства, не может устоять против внешнего врага.

VII

Глава о Германии — одна из самых объёмных и самых сложных во всей книге. Германия — страна, где инквизиция так и не смогла утвердиться прочно, где она существовала лишь эпизодически, где она натолкнулась на сопротивление, которого не знала нигде больше.

Первые попытки ввести инквизицию в Германии относятся к 1230-м годам и связаны с именем Конрада Марбургского — одного из самых страшных фанатиков, каких знала история. Конрад действовал с необычайной жестокостью; он не знал ни жалости, ни снисхождения; он сжигал людей сотнями, не разбирая виновных и невинных. Его деятельность вызвала такое возмущение, что в конце концов он был убит, а его память была осуждена собором. История Конрада — это пример того, как инквизиция, предоставленная самой себе, без контроля со стороны государственной власти и местного духовенства, вырождается в безумное изуверство.

Но и после Конрада инквизиция в Германии не смогла утвердиться. Причины этого следует искать в особенностях германского церковного устройства. Германия не знала той централизации, которая была во Франции; её епископы были крупными светскими князьями, которые не желали подчиняться папским инквизиторам; её города пользовались широкими вольностями и не допускали вмешательства в свои дела; наконец, её население, измученное поборами Рима, относилось к папству с глубоким недоверием. Всё это привело к тому, что инквизиция в Германии так и осталась чужеродным телом, которое не могло прижиться на германской почве.

Особое внимание читателя следует обратить на историю Братьев Свободного Духа, бегардов и бегинок. Эти религиозные движения, возникшие в конце XIII века, представляют собой одно из самых замечательных явлений средневековой религиозной жизни. Они были порождены глубокой потребностью в религиозном обновлении, в непосредственном общении с Богом, в освобождении от формализма и обрядности. Но они же породили и крайние формы мистицизма, которые приводили к отрицанию всякой церковной организации и всякой нравственной дисциплины. История Братьев Свободного Духа — это история того, как религиозный энтузиазм может выродиться в антиномизм, как стремление к совершенству может привести к оправданию самых низменных страстей. И вместе с тем это история того, как инквизиция, борясь с этими движениями, не останавливалась ни перед чем, как она сжигала и безумцев, и святых, как она уничтожала всё, что не укладывалось в её узкие рамки.

Наконец, история инквизиции в Германии есть история её постепенного упадка и окончательного бессилия. Уже в XV веке инквизиция в Германии существует лишь номинально; она не может справиться ни с гуситами, ни с вальденсами, ни с Братьями Свободного Духа. Когда в 1517 году Лютер выступил со своими тезисами, инквизиция в Германии была уже настолько дискредитирована и настолько бессильна, что не могла оказать ему никакого противодействия. И это — один из самых важных уроков всей книги: инквизиция не смогла предотвратить Реформацию именно потому, что она никогда не имела в Германии прочной почвы.

VIII

Последняя глава — о Богемии — посвящена истории гуситского движения и его отношений с инквизицией. История эта представляет собой, быть может, самый яркий пример того, как инквизиция, пытаясь подавить ересь, сама вызывает к жизни силы, которые её уничтожают.

Гуситское движение возникло на почве того же недовольства церковными злоупотреблениями, которое в Германии породило Братьев Свободного Духа, а во Франции — вальденсов. Но в Богемии это недовольство нашло себе вождя, который сумел объединить вокруг себя широкие слои народа, — Яна Гуса. Гус был учёным, проповедником, человеком безупречной нравственности; его проповеди в Вифлеемской часовне собирали тысячи слушателей; его обличения церковных пороков находили отклик во всех сословиях. Когда он был вызван на Констанцский собор и там сожжён, это вызвало в Богемии взрыв возмущения, который вылился в войну, длившуюся два десятилетия.

Процесс Гуса — это один из самых замечательных примеров инквизиционной процедуры, какие знает история. Он показывает, с какой методической последовательностью инквизиция добивалась от обвиняемого отречения, как она пускала в ход все средства — от богословских прений до тюремного заключения, — чтобы сломить его волю. Он показывает и другое: что инквизиция не всегда была просто орудием жестокости, что она могла быть и гибкой, и уступчивой, когда это казалось полезным. Гусу были предоставлены необычайные возможности для защиты; его выслушивали на публичных заседаниях; ему предлагали формулы отречения, которые должны были удовлетворить и его совесть, и требования Церкви. Но Гус не мог отречься от того, что считал истиной; и это сделало его мучеником.

История гуситских войн показывает, что инквизиция была бессильна против народа, который взялся за оружие. Крестовые походы, организованные против гуситов, терпели одно поражение за другим; папские легаты и германские князья не могли сломить сопротивление богемских крестьян и горожан. В конце концов Церковь была вынуждена пойти на переговоры и признать за гуситами право на причащение под обоими видами. Это было поражение инквизиции, поражение, которое показало, что её методы действенны лишь против беззащитных, но бессильны против тех, кто готов сражаться за свою веру.

Но история гуситов имеет и другую сторону. Она показывает, как революционное движение, одержав победу, само начинает вырождаться, как оно раскалывается на враждующие партии, как оно, наконец, губит само себя. Табориты — крайняя партия гуситов — были разгромлены при Липанах не столько католиками, сколько своими же соотечественниками-калликстинцами. И это — тоже один из уроков истории: революция пожирает своих детей, и никакая вера не может спасти от внутренних раздоров.

IX

Таковы в общих чертах те сюжеты, которые развёртываются перед читателем во втором томе исследования Ли. Мы видим здесь историю инквизиции в её разнообразных проявлениях: в Лангедоке она предстаёт как орудие политического объединения Франции; во Франции — как учреждение, постепенно подпадающее под контроль королевской власти; на Пиренейском полуострове — как орудие государственного террора в руках новой, объединённой Испании; в Италии — как сила, которая не может утвердиться из-за политической раздробленности страны; в славянских землях — как фактор, способствующий падению Босны под ударами турок; в Германии — как чужеродное тело, которое не может прижиться на германской почве; в Богемии — как сила, которая, пытаясь подавить ересь, вызывает к жизни движение, её уничтожающее.

Из этого разнообразия вытекает несколько общих выводов, которые следует иметь в виду при чтении книги.

Первый вывод состоит в том, что инквизиция никогда не была чисто церковным учреждением. Она всегда и везде была тесно связана с государственной властью; она всегда и везде служила тем или иным политическим целям. Там, где государственная власть была сильна и централизована, инквизиция становилась её орудием; там, где государственная власть была слаба или раздроблена, инквизиция либо не могла утвердиться, либо вырождалась в самочинное изуверство. Это наблюдение имеет важное значение для понимания природы инквизиции: она была не столько порождением религиозного фанатизма, сколько порождением определённого типа государственной организации.