История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Страхи, внушаемые этой поспешной и мало формализованной процедурой, были более чем оправданны, как доказывает один факт, произошедший в 1234 году. Канонизация святого Доминика, объявленная в Тулузе, была отпразднована в монастыре доминиканцев торжественной мессой, которую служил епископ Раймунд. Без сомнения, святой Доминик пожелал в этот день явить более назидательным образом свои особые полномочия, ибо в тот момент, когда епископ покидал церковь и направлялся в трапезную, чтобы принять участие в угощении, ему принесли важную весть: какая-то женщина только что подверглась «haereticare» в соседнем доме на улице Ольме-Сек. В сопровождении приора и нескольких других монахов прелат поспешил туда. Дом принадлежал генеральному посланнику тулузских еретиков Пейтавену Борсье, чья тёща умирала от лихорадки. Пришедшие вошли столь внезапно, что друзья умирающей едва успели сказать ей: «Вот епископ!» Поскольку она ожидала визита еретического епископа, она легко позволила Раймунду исповедовать себя, без обиняков признала свою ересь и подтвердила своё непоколебимое убеждение. Тогда епископ, назвав себя, приказал ей отречься — она отказалась; тогда он предписал вигье осудить её как еретичку и имел удовольствие видеть, как несчастную унесли вместе с её постелью и сожгли на площади казней. Борсье и его коллега Бернар Альдрик де Дремиль были арестованы и выдали множество своих друзей. После чего Раймунд и монахи вернулись к прерванной трапезе, благодаря Бога и святого Доминика за то, что они позволили в пользу веры явить столь блистательное проявление своего рвения.

Эти внесудебные ужасы всегда творились с жестокой радостью, которую хорошо отражает поэма той эпохи, принадлежащая Изарну, доминиканскому монаху, возможно приору монастыря Вильмюр. Автор выводит себя на сцену, беседующим с Сикаром де Фигейрасом, епископом-катаром: каждый из его теологических аргументов подкрепляется угрозой:

E s'aquestz ne vols creyre, vec tel foc aizinat Que art tos compahos. Aras vuelh quem respondas en un mot o en des, Si cauziras et foc o remanras ab nos.

«Если ты не хочешь верить этому, взгляни на пожирающий огонь, который сжигает твоих товарищей. Теперь я хочу, чтобы ты ответил мне одним словом или двумя, ибо ты либо сгоришь в огне, либо придёшь к нам». И ещё: «Если ты не признаешься немедленно, факелы уже зажжены; твоё имя провозглашено по городу под звуки труб, и люди собираются, чтобы увидеть, как тебя сожгут».

Автор этой ужасной поэмы лишь выражал чувства собственного сердца и изображал то, что ежедневно происходило на его глазах (I).

Однако святое дело принимало форму. Первые результаты подавали добрую надежду на будущий успех. Поэтому рвение ловцов людей возрастало, в то время как страх и ненависть преследуемых становились всё более угрожающими. С обеих сторон страсти были пылкими. Уже в 1233 году два доминиканца, посланные в Корд для розыска еретиков, были убиты обезумевшими гражданами. В Альби народ был сильно взволнован казнью двух еретиков, о смерти которых мы рассказали.

Восстание вспыхнуло 14 июня 1234 года. Арно Катала приказал епископскому бальи выкопать останки еретички по имени Бейссера, осуждённой инквизитором. Бальи велел ответить, что не смеет взять на себя исполнение этого приказа. Тогда Арно покинул епископский синод, на котором заседал, хладнокровно отправился на кладбище, сам нанёс первый удар киркой, приказал своим помощникам завершить работу и вернулся в синод. Но его тотчас догнали помощники, заявившие, что чернь прогнала их из могилы. Арно вернулся и нашёл место занятым вопящей толпой «сынов Велиала», которые тотчас бросились на него, ударяя его по лицу и грубо с ним обращаясь, с криками: «Убьём его! Он не имеет права жить!» Одни пытались утащить его до ближайших лавок, чтобы убить там, другие хотели бросить его в Тарн; наконец ему пришли на помощь и отвели в синод, в то время как толпа преследовала его, издавая яростные крики смерти. Казалось, между жителями города было полное согласие; numerous важных бюргеров возглавили народное движение. Арно обрушил на мятежный город отлучение, которое затем добровольно снял; отметим, как поправку, что его преемник брат Феррер призвал на виновный город суд Божий и заключил в тюрьму или сжёг большое число граждан [4].

В Нарбонне вспыхнули более серьёзные волнения, хотя туда ещё не посылали штатных инквизиторов. В марте 1234 года приор доминиканцев Франциск Феррер по собственной инициативе предпринял инквизицию и бросил в тюрьму гражданина по имени Раймунд д'Аржанс. Пятнадцать лет назад ремесленники предместья создали лигу взаимной защиты, которую назвали l'Amitié; эти люди поднялись с удивительным единодушием и силой освободили узника. Архиепископ Пьер Амьель и виконт Эмери де Нарбонн решили произвести новый арест; но l'Amitié охраняла дом д'Аржанса, бросилась на преследователей с криками «Убей! Убей!» и рассеяла их после короткой стычки, в которой приор был сильно избит. Архиепископ прибег к отлучению и интердикту — впрочем, без большого результата. L'Amitié захватила его владения и изгнала его самого из города. Тогда обе партии стали искать союзников. Григорий IX обратился к Хайме, королю Арагона, в то время как консулы Нарбонны передали свои жалобы коллегам в Ниме.

Кажется, они хотели, сообщая множество подробностей о произволе инквизиторской процедуры, вызвать федерацию городов против Святого Официума. В октябре было заключено нечто вроде перемирия; но вскоре волнения возобновились. Приор, по приказу своего провинциала, предпринял новую инквизицию и произвёл numerous арестов. В декабре граждане обратились к папе, королю и легату: они добились приостановки преследования. Но в 1235 году народ восстал против доминиканцев, изгнал монахов из города, разграбил монастырь и уничтожил все протоколы процедур, проведённых против еретиков. К счастью, архиепископ Пьер имел добрую мысль установить законную границу между городом и предместьем, население которого было примерно равным; он ограничил действие Святого Официума «предместьем», что имело следствием обеспечение ему вооружённой поддержки «города». Предместье перешло под защиту графа Раймунда. Тот был вполне расположен усугубить зло; он прибыл и дал народу в качестве вождей двух известных защитников еретиков, Оливье де Терма и Гирауда де Ниора. Между двумя частями города вспыхнула кровавая война. Борьба продолжалась до 1237 года, когда договорились о перемирии на год. В августе того же года граф Тулузский и сенешаль Каркассона были призваны как арбитры, и в марте 1238 года был заключён мир. Церковь торжествовала, как свидетельствует условие, налагавшее на нескольких мятежников год службы в Палестине или против мавров Испании.

В Тулузе, центре одновременно ереси и преследования, долгое время были лишь ропот и угрозы; открытая борьба с инквизицией вспыхнула там позже, чем где-либо. Хотя партия Церкви любила представлять графа Раймунда главным противником Святого Официума, всё же, как кажется, именно благодаря влиянию этого князя неизбежный разрыв так долго откладывался. Суровые испытания, перенесённые им с детства, вряд ли могли сделать из него ревностного католика; однако опыт научил его, что только благосклонность и защита Церкви обеспечат ему сохранение тех немногих территорий и той власти, что ему оставили. Если он не мог по убеждению быть гонителем ереси, то, с другой стороны, не смел идти против воли Церкви. Как ни важно было для него сохранить любовь и добрую волю своих подданных, предотвратить разорение своих городов и феодов, ещё важнее было избежать страшного клейма, присущего покровителям ереси. Первая буря едва не сломила его: нужно было отвести от своей головы угрозу новой опасности. Немногие князья должны были барахтаться среди больших трудностей; опасности осаждали его со всех сторон и приводили в смятение. Человек непостоянного характера, лишённый религиозных убеждений, он сумел, по крайней мере, до самой смерти сохранить своё положение. Трубадур изображает его защищающимся от нападок самых порочных людей, не боящимся ни французов, ни духовенства и смиренным лишь перед добрыми.

Он всегда был в ссоре со своими прелатами. Неразрешимые вопросы о мирских бенефициях порождали непрестанные трудности. Граф прожил жизнь под настоящим дождём отлучений. Он так долго был отлучён от Церкви, что ни один епископ не колебался обрушить на него анафему. С другой стороны, одно из условий договора 1229 года предусматривало, что в течение двух лет граф отправится в Палестину, чтобы там в течение пяти лет воевать с неверными. Два года прошли: обещание не было выполнено. Впрочем, страна никогда не была достаточно спокойной, чтобы князь мог без опасности навязать себе столь долгое отсутствие. Годами главной целью его политики было добиться отсрочки крестового похода или того, чтобы его не держали в строгости за неисполнение обета. Наконец, от Парижского договора до самой смерти он с тщетной настойчивостью добивался, чтобы Рим разрешил ему погребсти тело его отца. Таковы были осложнения, которые его парализовали и оставляли почти безоружным в борьбе с церковной иерархией.

Уже в 1230 году легат упрекал его в неисполнении условий мира; он должен был обещать исправиться. В 1232 году Григорий IX повелительно предписывает ему проявить энергию в деле преследования; мы видим, как в том же году, возможно повинуясь папскому предписанию, он сопровождает епископа Тулузского Раймунда в ночной экспедиции через горы. При этом случае он был вознаграждён за своё рвение захватом девятнадцати совершенных еретиков, мужчин и женщин, среди которых находился один из самых важных вождей, некий Паган, сеньор де Бекед, чей замок, как мы видели, был взят в 1227 году. Все эти несчастные искупили свои заблуждения на костре. Вскоре после этого епископ Турне в качестве папского легата созвал прелатов Лангедока и формально вызвал Раймунда к королю Людовику, чтобы ответить за свою нерадивость в исполнении условий договора. Эта мера имела следствием вынудить графа обнародовать в феврале 1234 года строгие эдикты против еретиков. Это усилие было тщетным, как тщетным было вмешательство Григория, который письмом предписал епископам впредь реже отлучать графа; менее чем за год, по чисто мирским причинам, Раймунд был поражён двумя новыми отлучениями. Папа с ещё большей настойчивостью требовал искоренения ереси; без сомнения, Раймунд проявил в этом случае послушание, ибо страстно желал получить от Рима восстановление маркизата Прованса. На этом поприще его энергично поддерживал король Людовик, чей сын Альфонс должен был стать наследником Раймунда; поэтому к концу этого года он испросил у Григория аудиенцию, которую и получил. Он предстал тогда полностью примирённым с папой; его военная репутация была велика, и Григорий воспользовался этим визитом, чтобы поручить ему командование папскими войсками, занятыми тогда борьбой с восставшими римскими гражданами. Глава Церкви был изгнан из Рима, куда Раймунду не удалось его вернуть. Тем не менее они расстались в превосходных отношениях; граф вернулся в Тулузу как возлюбленный сын Церкви, готовый во всём исполнять приказы, которые от неё получит.

В своём городе он нашёл положение очень серьёзным: кризис был неминуем, и события должны были подвергнуть суровому испытанию его талант выжидания. В обеих партиях кипение страстей, казалось, не могло дольше сдерживаться. На Пасху 1235 года доминиканцы обещали прощение всякому, кто добровольно исповедается: раскаявшиеся еретики явились в таком большом числе, что монахи, перегруженные, должны были призвать на помощь для принятия отречений францисканцев и всех приходских священников города. Этот успех ободрил приора Понса де Сен-Жиль, который принялся приказывать арестовывать всех, кто не пришёл сам к раскаянию. Среди последних оказался некий Арно Доминик, который, чтобы спасти жизнь, обещал выдать одиннадцать еретиков, проживавших в Кассере. Он сдержал слово; но четыре человека спаслись благодаря помощи соседних крестьян. Предатель был освобождён. На этот раз терпение преследуемых иссякло: вскоре после этого Арно был убит в своей постели в Эгрфёйе друзьями тех, кого он выдал.

Другие, ещё более показательные факты свидетельствуют о том, насколько напряжён был общественный дух. Так, видели, как банда, возглавляемая двумя видными гражданами, силой освободила Пьера-Гийема Делора, которого вигье и аббат Сен-Сернена арестовали и вели в тюрьму. Положение стало невыносимым; вскоре уже нельзя было таскать по улицам и сжигать трупы еретиков, не вызывая всеобщего волнения. В этой опасности призвали графа Раймунда, надеясь, что его вмешательство сумеет предотвратить катастрофы. До тех пор, хотя ему немного недоставало рвения в преследовании, против него не было никаких обвинений. Его представители, его бальи и вигье всегда откликались на призывы инквизиторов и оказывали помощь светской руки в делах ареста, костра, конфискаций. На этот раз, прибыв в Тулузу, он попросил инквизиторов на время приостановить строгость их мер. Его не послушали. Тогда он обратился к папскому легату Жану, архиепископу Вьенна, и особо пожаловался на Пьера Челла, чьи действия казались ему продиктованными личной враждой к нему, и которого он считал главным виновником беспорядков. Он просил, чтобы полномочия Челла были ограничены Керси. Его просьба была удовлетворена; инквизитор был отправлен в Кагор, где в сопровождении Понса Дельмона и Гийема Пелиссона предпринял по всей области энергичные облавы, принудив множество виновных признать своё заблуждение.

Эта мера не принесла большой пользы. Преследование продолжалось, всё такое же жестокое, в то время как народное негодование росло; вскоре наступил неизбежный кризис, который должен был решить судьбу инквизиции: либо Святой Официум потерпит неудачу, как потерпели неудачу столь многие прежние усилия, либо он восторжествует над всяким противодействием и станет в стране верховной властью.

Гийем Арно ничуть не был обескуражен изгнанием своего коллеги. После короткого пребывания в Каркассоне, о котором подробно будет сказано чуть позже, он по возвращении тотчас возбудил дело против двенадцати видных граждан Тулузы, включая одного консула, которых обвинил в том, что они верующие. Они отказались явиться и пригрозили прибегнуть к насилию, если Арно не оставит преследования. Он держался твёрдо; тогда ему дали знать, с согласия графа Раймунда, чтобы он сложил с себя обязанности инквизитора или покинул город. Он посоветовался со своими братьями-доминиканцами; единодушно было решено, что он будет энергично продолжать свою миссию. Соответственно, консулы силой изгнали его из города; все монахи проводили его до моста через Гаронну. В момент, когда он расставался с ними, консулы возобновили своё заявление: ему разрешено остаться, если он оставит свою должность; в противном случае именем графа и именем консулов пребывание в Тулузе ему запрещено. Арно отправился в Каркассон. Оттуда он послал приору Сент-Этьена и приходским священникам приказ возобновить от их имени вызовы, сделанные им ранее. Несмотря на угрозы, это предписание было мужественно исполнено: тогда консулы вызвали приора и священников, продержали их под стражей часть ночи в ратуше, а затем изгнали из города; после чего они торжественно провозгласили, что всякий, кто осмелится возобновить преследование, будет предан смерти, и что всякий, кто подчинится приказам инквизитора, будет наказан лично и в своём имуществе. Последовало ещё одно провозглашение, в котором именем самого Раймунда они запретили давать или продавать что-либо епископу, доминиканцам или каноникам Сент-Этьена. Епископ был таким образом вынужден покинуть город, ибо, говорят, никто не осмелился поставить в печь буханку хлеба, чтобы его накормить. Чернь дошла до того, что ворвалась в его дом, избила его клириков и украла его лошадей. Доминиканцам повезло больше: множество друзей доставляло им необходимое; консулы поставили стражу вокруг монастыря; но арест нескольких носильщиков провизии не помешал тому, чтобы через стены перебрасывали хлеб, сыр и различные продукты. Однако монахи страдали от нехватки воды: нужно было бы идти за этой водой к Гаронне, путь к которой им был преграждён, и они не могли варить свои овощи. Три недели они переносили с благочестивой радостью эту жертву ради святого дела. Затем положение обострилось. Неукротимый Гийем Арно послал из Каркассона письмо приору. Поскольку ни у кого не хватало смелости вызвать непокорных граждан, он вынужден был отдать новые приказы: два монаха должны будут потребовать от мятежников явиться лично перед ним, Арно, в Каркассон, чтобы ответить за свои дурные верования; два других монаха будут их сопровождать как свидетели. Приор велел звонить в монастырский колокол, собрал братьев и сказал им с воодушевлением: «Братья мои, радуйтесь: я пошлю четверых из вас заслужить мученичеством престол Всевышнего. Таковы приказы нашего брата Гийема-инквизитора; согласно угрозе консулов, повиноваться — значит идти на смерть. Пусть те, кто готов умереть за Христа, попросят прощения за свои грехи». Единодушно все монахи бросились на землю, что у доминиканцев было требуемой позой для просьбы о прощении. Приор выбрал четверых из них: Раймунда де Фуа, Жана де Сен-Мишеля, Ги де Наварры и Гийема Пелиссона. Эти люди доблестно исполнили свой долг, проникая при необходимости даже в спальни. Их дурно обошлись лишь в одном доме; сыновья обвиняемого вытащили ножи, но присутствующие вмешались.

Против людей, столь искавших мученичества, ничего нельзя было предпринять. Однако удовлетворить их означало бы самоубийство; консулы решили их изгнать. Узнав об этом замысле, приор разделил между верными друзьями книги, сосуды и священные облачения монастыря. На следующий день (5 или 6 ноября 1235 года) монахи после мессы заняли места за скудной трапезой. В этот момент явились консулы в сопровождении огромной толпы, угрожая сломать двери. Монахи процессией направились в свою часовню и сели на свои места. Консулы вошли и потребовали, чтобы они уходили. Когда монахи отказались, каждого из них схватили и вытащили силой; двое из них бросились на землю у порога; их взяли за ноги и руки, чтобы вынести наружу. Затем их провели через город, без других дурных обращений. Идя попарно, распевая Te Deum и Salve Regina, они придали этому шествию характер процессии. Сначала они поселились на ферме, принадлежавшей церкви Сент-Этьена; но консулы приставили стражу, чтобы помешать доставить им малейшую помощь. На следующий день приор рассеял их по различным монастырям провинции. Всё это дело способствовало тому, что они снискали симпатию верующих. Два весьма уважаемых человека присоединились к ним и вступили в орден в ходе самих этих событий.

Настойчивость Гийема придала такой авторитет должности инквизитора, что ему было поручено отомстить за эту серию оскорблений, нанесённых церковной неприкосновенности. Епископ Раймунд, который присоединился к нему в Каркассоне, не предал анафеме виновников своего изгнания; анафема была быстро провозглашена 10 ноября 1235 года инквизитором, который к тому же сослался на согласное свидетельство епископов Тулузы и Каркассона. Наказание ограничивалось консулами; но граф Раймунд не мог сложить с себя свою долю ответственности. Отлучение было передано францисканцам Тулузы с поручением опубликовать его: они повиновались и также были довольно грубо изгнаны, так что мятежный город оказался фактически лишённым церковнослужителей. Последовали новые отлучения, распространившиеся на этот раз на графа Раймунда. Приор Понс де Сен-Жиль поспешил отправиться в Италию, чтобы доверить сочувственным ушам папы и Священной коллегии рассказ о своих злоключениях. Григорий обратился к графу как к главному виновнику. Он направил ему 28 апреля 1236 года грозный бреве, составленный в самых суровых выражениях. Граф объявляется в нём ответственным за эксцессы, совершённые консулами; ему напоминают об обете крестового похода, который он пренебрёг исполнить; мало того, что, неверный своему обещанию, он не искоренил ересь, но он явно покровительствует и защищает еретиков; он делает свои земли местом убежища для тех, кто бежит от преследований, ведущихся в других местах, так что с каждым днём ересь распространяется всё шире и обращения католиков часты, в то время как ревностные церковнослужители, стремящиеся остановить зло, безнаказанно подвергаются дурному обращению или даже убиваются. Ему поэтому даётся повелительный приказ исправиться и отплыть со своими рыцарями в Святую землю во время «великого отбытия» в марте 1237 года. Папа не щадил ему даже напоминания о бедах, которые Церковь и крестоносцы претерпели, чтобы избавить его страну от ереси. Это напоминание о прошлом не было необходимо: Раймунд слишком хорошо знал, из какой пропасти он выбрался, чтобы рисковать снова в неё упасть. Он зашёл так далеко в дерзости, как только возможно, в надежде защитить своих подданных; было бы безумием навлечь на свою голову и на их головы новое нашествие этих разбойников, которых одно слово папы могло выпустить на волю и которые добывали спасение остриём меча[5].

Письмо, адресованное Раймунду, сопровождалось другим, предназначенным легату. Оно приглашало его обязать графа исправиться и предпринять крестовый поход. Папа написал Фридриху II, чтобы запретить ему требовать от Раймунда феодальной службы, поскольку тот был поражён отлучением и, сверх того, фактически еретик. Император дал на это письмо весьма разумный ответ: он заявил, что, пока Раймунд является владельцем феода, относящегося к Империи, отлучение не может обеспечить вассалу освобождения от его обязанностей перед сюзереном. Был направлен ещё призыв к королю Людовику, чтобы поторопить его ускорить брак его сына Альфонса с Жанной, дочерью Раймунда. Граф, видя, как перед ним поднимается призрак вооружённой Европы, мог только уступить. Поэтому, приглашённый легатом присоединиться к инквизиторам в Каркассоне, он смиренно туда отправился и совещался с инквизиторами и епископом. Совещание завершилось обещанием графа вернуть епископа, монахов и духовенство в Тулузу, обещанием, которое он, впрочем, сдержал. Монахи были официально восстановлены в правах в сентябре. Естественно, вместе с ними вернулся и Гийем Арно.

Пьер Челла оставался в пределах своей епархии Керси» (или: «Пьер Челла был прикован к своей епархии Керси» / «оставался запертым в своей епархии Керси»). Кто будет новым коллегой Гийема? Чтобы сделать уступку народному чувству, легат выбрал францисканца: относительная мягкость этого ордена смягчит, думал он, ненависть, которую внушали доминиканцы. Вакантная должность была доверена провинциалу Жану де Нотоире. Тот, слишком поглощённый другими своими обязанностями, взял себе в заместители брата Этьена де Сен-Тибери, который слыл человеком простым и приветливым. Но надежда, задуманная легатом, не оправдалась: инквизиция ничуть не смягчила своей строгости. Оба коллеги договорились работать сообща и шли с равным рвением к одной и той же цели.

Гийем Арно был неутомимо деятелен. Он утешился в своём изгнании в Каркассоне, ведя там процесс сеньора де Ниора, которого осудил в феврале или марте 1236 года. В первые месяцы 1237 года его видели в Керси, где он помогал Пьеру Челла преследовать еретиков Монтабана. Он всё ещё отсутствовал, когда в Тулузе произошло блистательное обращение, посеявшее безумный ужас среди еретиков и продвинувшее на большой шаг дело разрушения. Раймунд Гро был более двадцати лет еретиком-«совершенным»; секта считала его своим любимым вождём; она питала к нему полнейшее доверие. Внезапно он обратился. Традиция рассказывает, что четверть века назад, арестованный и приговорённый к костру, он был спасён от пламени заступничеством святого Доминика.

Святой, по-видимому, предугадал, что этот человек однажды вернётся в лоно Церкви и блистательно послужит делу Божьему. 2 апреля, не объявляя о себе, Раймунд Гро явился в монастырь доминиканцев, смиренно попросил, чтобы его допустили к раскаянию, и обязался исполнять все приказы, которые ему дадут. С рвением неофита он раскрыл всё, чему научили его годы общения с катарами. Воспоминания теснились на его устах до такой степени, что потребовалось несколько дней, чтобы записать все имена и все факты. Так был составлен длинный список знати и видных граждан; отступник подтверждал в некоторых пунктах прежние подозрения и открывал также существование ереси в тех кругах, где до тех пор пренебрегали её поисками. Гийем Арно поспешно вернулся из Монтабана: речь шла о том, чтобы извлечь выгоду из этого провиденциального события. Еретики были в ужасе. Никто не осмелился оспорить правдивость обвинений, выдвинутых Раймундом Гро. Многие бежали, чьи имена встречаются вновь при резне в Авиньоне и в финальной катастрофе Монсегюра. Другие отреклись и добавили новые разоблачения к тем, что сделал их прежний вождь. Были составлены длинные списки людей, «охеретиченных» на смертном одре: numerous трупы были выкопаны и сожжены; затем последовал обильный урожай конфискаций.