История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Это был для еретиков страшный удар. Тулуза была их главной квартирой. Знать и рыцари, консулы и богатые бюргеры до тех пор бросали вызов розыскам инквизиторов, защищая при этом своих менее удачливых братьев. Они внезапно оказались рассеяны, преследуемы, принуждены к отречению или отведены на костёр; сила их тайной организации была сломлена безвозвратно. Понятно, что летописец предаётся порывам благочестивой радости, завершая картину подавленности и смятения, охвативших еретическую общину: «Их имена не вписаны в Книгу Жизни; их тела были сожжены на этой земле, а их души терзаются в аду!» Один и тот же приговор, вынесенный 19 февраля 1238 года, осуждал скопом на пожизненное заключение более двадцати кающихся. Можно судить по этому, насколько обильным был урожай и какова была поспешность жнецов [6].

Так инквизиция торжествовала, несмотря на ужас, который её действия внушали народу. Она сломила сопротивление светских властей и пустила в почву глубокие корни. Скосив зло в Тулузе, инквизиторы захотели проявить свою неутомимую деятельность и в других местах. Они предприняли поездки и провели заседания во всех городах, подчинённых их юрисдикции, избавляя вызываемых обвиняемых от хлопот переезда. Их постоянное усердие приносило плоды. Еретики наконец покидали земли Раймунда и искали убежища за границей. Кажется, некоторое число из них обосновалось на владениях Короны, ибо в том же году Григорий упрекнул королевских чиновников в недостаточном рвении при исполнении приговоров, вынесенных против могущественных еретиков. Везде в остальном преследование свирепствовало без перерыва. Именно в этом году Понс де л'Эспарр в Провансе отличился своей дикой энергией в победоносной борьбе против врагов веры. Однако в Монпелье еретики непрестанно стекались и успешно распространяли свои заблуждения: встревоженные граждане умоляли Григория о помощи. Папа послал им своего легата Жана Вьеннского с поручением принять необходимые меры для сопротивления растущему потоку.

Однако в продвижении инквизиции были некоторые остановки. Граф Раймунд, казалось, не был взволнован многочисленными отлучениями, тяготевшими над ним. Вместо того чтобы отплыть в марте в Палестину, он захватил Марсель, восставший против его сюзерена, графа Прованского. Новое негодование Григория: эта ссора между христианскими князьями наносила ущерб войне против сарацин Испании и неверных Святой земли; сверх того, она должна была предоставить еретикам временную безнаказанность. Раймунд получил повелительный приказ оставить своё предприятие против Марселя и наконец исполнить свой обет крестового похода. Он испросил вмешательства короля Людовика и королевы Бланки, что принесло ему новую отсрочку на год. Он одновременно просил, чтобы инквизиция перестала быть доверена доминиканцам, заявляя, что эти монахи движимы личной ненавистью к нему: легату было разрешено удовлетворить эту просьбу, если жалобы графа будут после рассмотрения признаны обоснованными.

В Тулузе вспыхнули новые беспорядки. 24 июля 1237 года инквизитор в очередной раз отлучил вигье и консулов, виновных в том, что они не арестовали и не сожгли Аламана де Роэ и других еретиков, осуждённых in absentia. Поэтому Раймунд решил сделать возможное, чтобы освободить себя и своих подданных от слишком жестокого угнетения [7].

В этом отношении его усилия увенчались абсолютно неожиданным успехом. 13 мая 1238 года инквизиторская процедура была по просьбе Раймунда приостановлена на три месяца; граф мог воспользоваться этой отсрочкой, чтобы направить Григорию свои жалобы. Без сомнения, он сумел найти убедительные аргументы, ибо Григорий написал епископу Тулузскому продлить приостановку до прибытия нового легата, кардинала-епископа Палестрины: тот, получив поручение рассмотреть факты, вменяемые в вину доминиканцам, решит, следует ли удовлетворить просьбу Раймунда и вернуть исключительно епископской юрисдикции ведение дел о ереси. Крестовый поход Раймунда был сокращён до трёх лет и должен был быть совершён свободно, при условии, что граф формально обещает королю Людовику отплыть в следующем году. Если он исполнит крестовый поход, если принесёт покаяние за все свои проступки против Церкви, Раймунд будет освобождён от многочисленных отлучений, тяготевших над ним.

Неожиданное обстоятельство продлило временную приостановку инквизиции. В связи с борьбой против Фридриха II отъезд кардинала-легата был отложен на год. Этот прелат прибыл наконец в 1239 году, облечённый полными полномочиями в отношении инквизиторов. Каково было его расследование, каковы были его выводы, мы не знаем. Факт в том, что до конца 1241 года инквизиция была абсолютно парализована. Не сохранилось никаких следов её деятельности в этот период. Католики и катары могли свободно вздохнуть, не чувствуя более на себе непрестанного надзора и поистине сверхчеловеческой энергии монахов.

Легко понять причины, определившие восстановление инквизиции. Епископы проявили ту же небрежность, что и в прошлом; они интересовались исключительно своими мирскими бенефициями и мало заботились о том, чтобы следить за ортодоксией своих овец. Еретики, ободрённые терпимостью, становились всё более дерзкими; они питали надежду на возвращение к добрым старым временам, когда без страха, под властью князей своей секты, они могли в полной безопасности бросать вызов далёким врагам, Парижу и Риму. Поэтому состояние страны было отнюдь не обнадёживающим, особенно в доменах Короны. Регион был полон рыцарей и баронов, более или менее открыто еретических, живущих под непрестанной угрозой близкого преследования. Изгнанные за ересь сеньоры нашли там убежище; другие, обращённые силой, втайне горели желанием исповедовать свою скрытую веру и вернуть свои конфискованные земли; кающиеся, уставшие нести свои кресты, мечтали отомстить за перенесённые унижения. Беглецы — лишённые владений изгнанники, еретические доктора — бродили по горам, ночуя в пещерах, скрываясь в глубине лесов. Не было семьи, которой не нужно было бы отомстить за какого-нибудь родственника, павшего на поле битвы или умершего на костре. Отсутствие тюрем и скупость прелатов помешали прибегнуть к всеобщему заключению, и не было зажжено достаточно костров, чтобы сколько-нибудь заметно сократить число заклятых врагов установленного порядка. Внезапно в 1240 году вспыхнуло восстание под предводительством Тренкавеля. Тренкавель был сыном того виконта Безье, который, пойманный в ловушку Симоном де Монфором, умер столь кстати, что заподозрили отравление. Тренкавель привёл из Каталонии армию рыцарей и изгнанных дворян. Его вассалы и подданные встретили его с восторгом. Граф Раймунд, кузен мятежника, держался сдержанно; но его двусмысленное поведение предвещало, что он вступит в игру, когда увидит свою выгоду в успехе или поражении одной из партий. Восстание, казалось, сначала торжествовало. Тренкавель осадил город своих предков Каркассон; предместье сдалось. Таково было настроение победителей, что они хладнокровно убили тридцать церковнослужителей, которым торжественно обещали свободно отпустить в Нарбонну [8].

Небольшой королевский отряд под командованием Жана де Бомона оказался достаточным, чтобы раздавить восстание так же быстро, как оно поднялось. Последовавшие репрессии полностью уничтожили мелкое дворянство страны. Это было, однако, для Короны спасительным предупреждением. Гражданская организация в то время в Южной Франции была неразрывно связана с религиозной организацией. Чтобы последняя сохранилась, нужно было, чтобы охрана её была доверена людям более энергичным и более внимательным, чем прелаты, озабоченные своими личными интересами. В 1241 году под председательством Эмери де Колле, еретического епископа Альби, катары собрались на большое собрание на правом берегу Ларнеты, показывая тем самым, что их дерзость укрепилась и что они с уверенностью смотрят в будущее. Церковь и государство могли тогда понять, лучше, чем когда-либо, насколько инквизиция была для них необходимым оружием, если они хотели сохранить преимущества, с таким трудом добытые крестовыми походами.

Основатель инквизиции Григорий IX умер 22 августа 1241 года. Вероятно, перед смертью он вернул инквизиции свободу действий. Действительно, его непосредственный преемник Целестин IV был папой всего девятнадцать дней (с 20 сентября по 8 октября). Последовало междуцарствие, длившееся до избрания Иннокентия IV 28 июня 1243 года. Таким образом, почти два года папский престол был фактически вакантен. В это время политика Раймунда клонилась к тому, чтобы снискать благосклонность папства. Граф стремился получить от Григория сначала снятие четырёх своих отлучений и снисхождение в отношении крестового похода, затем диспенсацию, позволявшую ему жениться на Санче, дочери и наследнице графа Прованского. Он не предвидел, что в этом вопросе его опередит королева Бланка и, обеспечив этот блистательный союз своему сыну Карлу, положит основание дому Анжу-Прованс и приобретёт для королевского домена новую и прекрасную часть Юга.

Всецело занятый этими планами, подававшими ему надежду на восстановление своей власти, граф подписал с Хайме I Арагонским договор о союзе для защиты Святого престола и католической веры против еретиков. Отданный подобным влияниям, он едва ли мог противиться новому подъёму преследования. Впрочем, замешанный в восстании Тренкавеля и вызванный к королю Людовику, чтобы ответить за своё поведение, он должен был 14 марта обязаться под присягой изгнать со своих земель лишённых владений изгнанников и врагов короля и без промедления захватить замок Монсегюр, последнее убежище ереси. Один факт хорошо показывает, какие тесные узы связывали тогда дела религии и дела политики, какие препятствия встречала инквизиция в своей борьбе с одинаково упорной ересью и патриотизмом, какой вред, наконец, нанесло еретикам поражение восстания. В восстании Тренкавеля приняли участие могущественные сеньоры Фенуйедеса, сеньоры де Ниор. Эти три брата, Гийем Гирауд, Бернар Ото и Гирауд Бернар, а также их мать Эсклармонда, были добычей, которую инквизиторы и королевский сенешаль Каркассона давно ревностно преследовали. Гийем приобрел репутацию доблестного рыцаря во время крестовых походов; его братья сумели сохранить свои замки и свою власть среди превратностей времени. Во время всеобщей инквизиции, предпринятой в 1229 году кардиналом Романо, они были отмечены в числе главных вождей еретиков. В то же время Тулузский собор объявил двух из них врагами веры и пригрозил им отлучением, если они не покорятся в течение пятнадцати дней. Около 1233 года или немного раньше они, как нам говорят, опустошили огнём и мечом земли Пьера Амьеля, архиепископа Нарбоннского. Они напали на прелата и ранили его самого, когда он направлялся к Святому престолу. Григорий IX приказал архиепископу объединиться с епископом Тулузским, чтобы начать против этих преступников энергичную процедуру. В то же время он обратился с настоятельным призывом к светской руке в лице графа Раймунда. Соответственно, епископ Раймунд дю Фога и прево Тулузы провели процесс. Были вызваны, помимо Пьера Амиеля, сто семь свидетелей. Архиепископ под присягой сделал длинное перечисление проступков, совершённых его врагами. Все они были, по его мнению, еретиками. Они в определённый момент укрыли в своём замке Дурн до тридцати совершенных еретиков; они велели убить Андре Шоле, сенешаля Каркассона, за то, что тот попытался доказать их виновность. Другие свидетели были столь же категоричны. Бернар Ото однажды заставил замолчать священника в церкви самого этого церковнослужителя и велел взойти на кафедру вместо ортодокса еретику, который произнёс проповедь. Однако нашлось numerous свидетелей, которые мужественно защищали обвиняемых. Наставник госпиталя Пюизегюра засвидетельствовал ортодоксию Бернара Ото и заявил, что усилия, предпринятые этим сеньором в пользу веры и умиротворения, стали причиной смерти тысячи еретиков. Один священник поклялся, что видел, как он содействовал захвату нескольких врагов веры. Один архидиакон заявил, что не остался бы в стране, если бы не был защищён армией, которую Бернар собрал после смерти покойного короля. Тот же свидетель добавил, что преследование кажется ему продиктованным скорее ненавистью, чем благочестием. Поэтому эта первая попытка провалилась. В 1234 году мы видим Бернара Ото свидетеля в договоре между королевским сенешалем и монастырём Але. Однако инквизиция, однажды учреждённая, вскоре была приведена к тому, чтобы обрушиться на этих сеньоров, которые, претендуя на сохранение своей феодальной независимости, не признавали власти короля, отныне их непосредственного сюзерена. В 1235 году инквизитор Гийем Арно, тогда в Каркассоне, в сопровождении архидиакона этого города, вызвал к себе трёх братьев и их мать. Бернар Ото и Гийем откликнулись на вызов, но ни в чём не признались. Сенешаль их арестовал. Пытка вырвала у Гийема признание, достаточное для того, чтобы инквизитор счёл себя вправе приговорить его к пожизненному заключению (2 марта 1236 года). Бернар же упорствовал в своём ожесточении и был осуждён как нераскаявшийся еретик 13 февраля 1236 года. Сенешаль уже готовил костёр. Гирауд и его мать были осуждены позже, 2 марта, как неявившиеся. Гирауд, сумевший избежать ареста, принялся укреплять свои замки. Его военные приготовления стали столь грозными, что французы, рассеянные по стране, встревожились. Маршал Веры Левис де Мирпуа ждал нападения; но другие французы добились от сенешаля освобождения братьев. Инквизитору осталось лишь безобидное удовлетворение осудить всю семью на бумаге. Правда, он утешился в этом разочаровании, отправив на костёр немалое число менее грозных еретиков, как церковных, так и светских. Два года спустя инквизиторы тщетно пытались добиться, чтобы граф Раймунд исполнил их приговор и конфисковал земли неявившихся сеньоров. Именно поражение Тренкавеля вынудило сеньоров де Ниор просить мира. Бернар Ото был снова приведён перед инквизицией, и Гийем де Ниор сделал представление от своего имени и от имени своих братьев. Они предложили передать свои замки королю при условии, что тот получит от Церкви прощение для них и для их матери, племянников и союзников. Если король не выполнит это условие к Пятидесятнице, он вернёт им замки и предоставит месяц перемирия для подготовки их защиты. Людовик Святой ратифицировал договор в январе 1241 года; но, когда наступил срок, он отказался вернуть замки и согласился лишь выплачивать с них доходы при условии, что братья воздержатся от проживания в Фенуйедесе. Гийем умер в 1256 году. Людовик сохранил замки и доходы, ссылаясь на то, что вёл дело лично с покойным. В то время положение достаточно укрепилось, чтобы впредь не опасаться никакого сопротивления. Так исчезла эта могущественная семья. Видно на этом показательном примере, как независимость сеньоров была мало-помалу разрушена инквизицией и как постепенно распространялась по стране власть Короны и Церкви.

За поражением Тренкавеля последовала реакция. Инквизиторы осмелели, видя народ лишённым его местных защитников. Они привнесли в своё дело удвоенное рвение и энергию. Сохранился список приговоров, вынесенных Пьером Челла в ходе поездки на несколько месяцев по Керси, от Адвента 1241 года до Вознесения 1242 года. Это удача, что этот документ сохранился, ибо он весьма поучительно освещает целый период инквизиторских действий.

Известно, что, когда инквизитор прибывал в город, он объявлял время благодати. Те, кто в установленный срок являлись сами с исповедью, избегали строгостей тюрьмы, конфискации или костра. Этот обычай был чрезвычайно выгоден для инквизиции. Он приносил ей не только большое число обращений, но и обильные свидетельства против более закоренелых еретиков. Речь идёт о списке дел такого рода [9].

Вот краткое изложение произведённых действий:

В Гурдоне: 219 приговоров, вынесенных в Адвент 1241 года. В Монкюке: 84 приговора, вынесенных в Великий пост 1242 года. В Совтере: 5 В Белькейре: 7 В Монтабане: 234 приговора, вынесенных на неделе перед Вознесением (21–28 мая 1242 года). В Муассаке: 99 приговоров, вынесенных на неделе Вознесения (28 мая — 5 июня 1242 года). В Монпеза: 22 приговора, вынесенных в Великий пост 1242 года. В Монтане: 23 приговора, вынесенных в Великий пост 1242 года. В Кастельнау: 11 приговоров, вынесенных в Великий пост 1242 года.

Всего: 724.

Четырёмстам двадцати семи из этих кающихся было предписано паломничество в Компостеллу, на северо-западную оконечность Испании. Нужно было пройти от четырёх до пятисот миль по горным дорогам. Сто восемь были отправлены в Кентербери. Все, кроме трёх или четырёх, должны были совершить это паломничество в дополнение к паломничеству в Компостеллу. Только двое отправились в Рим. Семьдесят девять были принуждены принять крест на срок от одного до восьми лет.

Глядя на этот список, прежде всего поражаешься необычайной быстроте, с какой велась работа. Все эти приговоры были вынесены за шесть месяцев. При этом ничто не доказывает, что дело правосудия вершилось непрерывно. Фактически невозможно было обойтись без некоторых перерывов: инквизитор был обязан перемещаться, предоставлять вызванным обвиняемым необходимые сроки и часто оставлять свои дела в подвешенном состоянии, чтобы собрать свидетельства о неявившихся. С какой беспечной лёгкостью налагались епитимии, если за четыре недели Адвента можно было зарегистрировать исповеди и вынести приговоры двумстам девятнадцати кающимся Гурдона! Ещё эта поспешность превзойдена в Монтабане, где двести пятьдесят два приговора были вынесены на неделе перед Вознесением — в среднем сорок два в день. В различных делах один и тот же приговор применяется к двум виновным.

Множество осуждённых ещё более показательно: двести девятнадцать для такого маленького города, как Гурдон, восемьдесят четыре для Монкюка! Без сомнения, среди этих людей была высокая доля настоящих еретиков. Катары и вальденсы, население было глубоко пропитано ересью. Однако ещё больше было добрых католиков. Дружеские связи, существовавшие между различными сектами, подвергали самого ортодоксального опасности оказаться причастным к еретикам и наказанным, как они. Таков был случай священника, который признался, что ходил в виноградник в компании еретиков, читал в их книгах и делил с ними груши. Ему строго пришлось искупить свою неосторожность: он был отстранён от должности, отправлен в Компостеллу и оттуда в Рим. Инквизиторы вручили ему письма, которые, несомненно, не были исполнены благожелательности. Они, по-видимому, чувствовали себя неспособными решить, какого наказания заслуживает столь великое преступление. Самые невинные нарушения такого рода карались суровыми епитимиями. Гражданин Совтера видел, как трое еретиков вошли в дом больного, который, как он слышал, позволил им «охеретичить» себя. Сам обвиняемый ничего не знал наверняка. Тем не менее он должен был принять в качестве епитимии паломничество в Пюи. Житель Белькейра нёс письмо, адресованное одним еретиком другому: он был отправлен в Пюи, Сен-Жиль и Компостеллу. Врач из Монтабана перевязал руку еретику: та же епитимия была наложена на него, а также на женщину, обедавшую с еретиками. Это тройное паломничество было наложено также на различных лодочников, которые, не зная того, перевозили еретиков и признали их таковыми лишь в пути или в конце путешествия. Женщина за то, что ела и пила в компании другой женщины, которую называли еретичкой, была приговорена к паломничествам в Пюи и Сен-Жиль. Та же епитимия постигла мужчину за то, что он однажды навестил еретиков, и женщину за то, что обратилась по поводу больного сына к вальденскому врачу. Вальденсы действительно были известными врачами: два человека, прибегшие к их науке для лечения женщин или детей, подверглись в качестве епитимии паломничествам в Пюи, Сен-Жиль и Компостеллу. Гражданин, два или три раза навестивший еретиков, получил прощение, одарив монастырь. Однако он был принуждён к numerous паломничествам, в частности к Компостелле и Кентербери; сверх того, он должен был в течение года носить жёлтый крест. Другие ещё были отправлены в Компостеллу: один за то, что оказался на борту лодки вместе с еретиками — хотя он отошёл от них, узнав об их ереси —, другой за то, что в детстве провёл часть дня и ночи с еретиками. За то, что когда-то в двенадцатилетнем возрасте навестил еретиков, другой был отправлен в Пюи; женщина, видевшая их в отцовском доме, должна была отправиться в Пюи и Сен-Жиль. Мужчина, видевший, как двое еретиков вышли из дома, который он сдавал, был отправлен в Компостеллу; другой, принявший визит своей матери-вальденски и подаривший ей локоть сукна, искупил это преступление паломничествами в Пюи, Сен-Жиль и Компостеллу. Можно было бы бесконечно продолжать это перечисление. Предыдущего достаточно, чтобы показать природу проступков и род снисхождения, применяемого к добровольной исповеди. Ничто не доказывает, что среди осуждённых не было превосходных ортодоксов. Тем не менее нужно было дать понять народу, что терпимость, практиковавшаяся веками, отныне отменена. Одно лишь соседское общение между католиками, катарами и вальденсами было грехом. Еретик был диким зверем. Его должно было травить и ловить, как такового, или, по крайней мере, избегать, как прокажённого.

Таковы были меры, применяемые во время благодати к добровольным обращениям. Более суровые меры были предназначены для преступлений, обнаруженных позже. Легко вообразить чувства, которые инквизиция внушала всему населению, без различия верований. Ужас распространялся повсюду, когда узнавали о близком прибытии инквизиторов. Не было гражданина, который не сознавал бы, что повинен — хотя бы из милосердия к соседу — в каком-либо деянии, квалифицируемом как преступление этими грозными фанатиками, которые назывались Пьер Челла или Гийем Арно. Еретики ожидали пожизненного заключения, конфискации, костра, если их не отправляли в Константинополь защищать шатающуюся Латинскую империю. Со своей стороны, католики едва ли надеялись на лучшую участь. Если их избавляли от более суровых наказаний, если их освобождали от ношения унизительного жёлтого креста, то, напротив, их приговаривали к далёким паломничествам. Таким образом, в глазах самих верующих приход монахов был как опустошительный бич. Инквизиторы спокойно пересекали страну, оставляя за собой почти полностью обезлюдевший край. В то время как отцы и матери уходили на месяцы или годы в паломничества к далёким святыням, их семьи оставались дома, умирая от голода; урожай на корню доставался первому встречному; весь плод трудов целой жизни, и без того тяжёлой, был потерян, конфискован, уничтожен. Ещё список, подобный списку приговоров, вынесенных Пьером Челла во время благодати, освещает лишь часть работы. Год или два спустя Нарбоннский собор должен был пригласить инквизиторов временно приостановить приговоры к тюремному заключению: число людей, приходивших стадами просить прощения после истечения времени благодати, было, действительно, столь велико, что не хватало денег на их содержание. Не находилось даже в этой горной стране достаточно камня, чтобы построить тюрьмы!

Поэтому часто случалось, как в Кастельнодари, что жители, предупреждённые вовремя, объединялись, чтобы противодействовать делу инквизиторов. Рано или поздно эти отчаянные попытки должны были привести к катастрофе: ею стала резня в Авиньоне.

Долгие годы замок Монсегюр был Фавором катаров. Это было, как указывает название, надёжное убежище, открытое для тех, кто не мог надеяться на безопасность в другом месте. Разрушенный в первый раз, он был отстроен в начале века Раймундом де Перейлем, который в течение сорока лет предоставлял там убежище еретикам, отдавая на защиту преследуемых всё своё рвение и все свои средства. В 1232 году епископы-катары Тевтон Аженский и Гийабер (из Кастра) Тулузский, а также numerous министры, видя непрестанный рост угнетения и преследования, поняли необходимость обеспечить себе крепость, которая при случае могла бы служить убежищем. Было условлено, что Раймунд примет и укроет всех беглецов секты и что общая казна будет доверена его охране. Замок, расположенный на землях маршалов Мирпуа, никогда не открывал своих ворот французам. Чтобы укрепить эту почти неприступную вершину, было использовано всё, что могли подсказать стратегические знания эпохи, всё, что могли выполнить руки преданных помощников. С самого начала инквизиторского преследования в Монсегюре стали укрываться закоренелые [еретики], чувствовавшие, как на них тяжелеет рука инквизитора. Лишённые владений рыцари, изгнанники всякого рода приходили отдать свои мечи на службу владельцу замка. Епископы и министры-катары искали там убежища от слишком насущной опасности или приходили отдохнуть от трудов и опасностей своей миссии. Сам Раймунд де Перейль нашёл там приют в 1237 году, когда, скомпрометированный разоблачениями Раймунда Гро, бежал из Тулузы со своей женой Корбой. Преданность его рода ереси была, впрочем, засвидетельствована судьбой его дочери Эсклармонды, погибшей на костре, и деятельностью его брата Арно Роже, епископа-катара.