История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Второй вывод состоит в том, что инквизиция была действенна лишь там, где она имела дело с ересью, которая уже была побеждена или, по крайней мере, лишена всякой возможности сопротивления. В Лангедоке инквизиция могла действовать лишь после того, как крестовые походы сломили военную мощь Юга; в Италии она могла действовать лишь там, где гибеллинские государи были изгнаны или уничтожены; в Богемии она оказалась бессильной, как только гуситы взялись за оружие. Это наблюдение показывает, что инквизиция была не столько причиной поражения ереси, сколько следствием этого поражения; она завершала дело, начатое мечом.

Третий вывод состоит в том, что инквизиция не могла существовать без постоянного притока ереси. Как только ересь исчезала, исчезала и инквизиция или, вернее, влачила жалкое существование, пока не находила себе нового врага. Это наблюдение объясняет, почему инквизиция в XV веке обратилась против колдунов и ведьм: ей нужен был враг, и она нашла его в тех, кто был столь же беззащитен, как и прежние еретики.

Четвёртый вывод состоит в том, что инквизиция никогда не могла уничтожить веру, если эта вера была глубоко укоренена в душе народа. Вальденсы, несмотря на все преследования, сохранились до эпохи Реформации; катары, несмотря на все усилия инквизиции, сохранялись в течение столетия после падения Монсегюра; гуситы, несмотря на все крестовые походы, отстояли свою веру. Это наблюдение показывает, что никакое насилие не может уничтожить идею, если эта идея отвечает глубоким потребностям человеческой души.

X

Наконец, несколько слов о самом исследовании Ли. Оно принадлежит к числу тех классических трудов, которые сохраняют своё значение, несмотря на то что с момента их появления прошло более столетия. Ли работал с первоисточниками, с архивами инквизиции, с документами, которые до него были мало известны или вовсе неизвестны. Его труд — это не только история инквизиции, но и история её документации, история тех регистров, в которых записывались доносы, признания, приговоры, — регистров, которые сами по себе являются страшным памятником человеческой жестокости и человеческого страдания.

Ли не был ни апологетом инквизиции, ни её обличителем. Он стремился понять инквизицию как историческое явление, объяснить её происхождение, её развитие, её упадок. Он видел в ней не только орудие фанатизма, но и порождение определённых исторических условий; он понимал, что инквизиция была не только причиной, но и следствием; он знал, что её история есть часть более широкой истории — истории отношений между Церковью и государством, между властью и обществом, между верой и свободой.

Читатель, который возьмёт на себя труд прочесть эту книгу до конца, увидит перед собой не только историю одного учреждения, но и историю целой эпохи — эпохи, которая была свидетелем рождения современной Европы, эпохи, в которой были заложены основы той цивилизации, которую мы наследуем. И если эта книга вызовет у него не только ужас перед жестокостями прошлого, но и размышление о природе власти, о пределах терпимости, о цене свободы, — она достигнет своей цели.

Глава первая. — Лангедок.

Препятствия к учреждению инквизиции — Успехи и рвение доминиканцев — Первое назначение инквизиторов. — Пробная процедура. Сопротивление населения — Положение графа Раймунда — Волнения в Тулузе. — Изгнание инквизиции — Возвращение и растущая энергия Святого Официума — Приостановка с 1238 по 1241 год — Состояние страны. — Восстание Тренкавеля — Связи, соединявшие религию и государство — Деятельность Пьера Колла в 1241–1242 годах — Крепость еретиков Монсегюр — Резня в Авиньоне. — Её пагубные последствия — Последняя попытка графа Раймунда. — Торжество инквизиции — Граф Раймунд примиряется с Церковью — Падение Монсегюра. — Ересь без защиты — Растущая деятельность инквизиции — Энергия Раймунда в преследовании. — Его смерть — Отчаянное положение еретиков. — Сношения с Ломбардией — Главенство инквизиции. — Она нападает на графа де Фуа — Смерть Альфонса и Жанны (1233) — Усиление королевской власти. — Обращения к королю — Народное недовольство. — Волнения в Каркассоне — Вмешательство Филиппа Красивого. — Колебания его политики — Новые волнения в Каркассоне. — Подчинение города (1299) — Преследования в Альби (1299–1300) — Инквизиторские злоупотребления. — Дело Кастель Фабри — Брат Бернар Делисьё — Новые волнения. — Филипп посылает Жана де Пекиньи — Филипп пытается реформировать инквизицию — Волнения в Альби. — Конфликт между Церковью и государством — Филипп отправляется в Лангедок. — Его план реформ — Отчаяние Каркассона. — Планы предательства — Обращение к Клименту V. — Расследование — Признание злоупотреблений. — Реформы, выработанные Вьеннским собором — Избрание Иоанна XXII — Торжество инквизиции. — Судьба Бернара Делисьё — Новый подъём ереси — Пьер Атье — Бернар Ги искореняет катаризм — Дело Лиму Нуара — Результаты торжества инквизиции — Политические последствия инквизиции.

Люди, которые пришли в Лангедок заложить первые основы инквизиции, брались за дело, казавшееся безнадёжным. Им предстояло создать и развить все механизмы, всю процедуру нового учреждения, не имея никаких прецедентов, которые могли бы их направить. Их полномочия, неопределённые и плохо очерченные, должны были осуществляться среди совершенно особых трудностей. Ересь была повсюду. Значительная часть населения исповедовала ереси катаров и вальденсов. Даже ортодоксы по большей части внушали мало доверия. Ибо долгое время жили в условиях полутерпимости. Не одна семья насчитывала в своих рядах еретиков. Кроме того, возникло национальное чувство вместе с памятью о бедах, сообща перенесённых за более чем двадцать лет. В ходе этой тяжёлой борьбы против нашествия крестоносцев католики и катары объединились для защиты земли предков; между различными сектами завязались узы прочной симпатии. Городские магистраты были если не еретиками, то по крайней мере склонны к снисходительности; они, с другой стороны, энергично держались за права и прерогативы своих городов. Почти повсюду множество знатных и могущественных сеньоров открыто или тайно исповедовали ересь. Сам Раймунд Тулузский слыл едва ли не еретиком. Таким образом, инквизиция как символ ненавистного иноземного господства не могла найти опоры ни в какой категории граждан. Без сомнения, её благожелательно встречали французы, которым удалось обосноваться в стране, но они, впрочем, были рассеяны и ненавидимы своими соседями. Народное чувство в этом отношении выражается голосом трубадуров, которые с удовольствием выказывают своё презрение к французам, свою неприязнь к монахам и монашеским обычаям. Послушаем Гийема де Монтанагуля: «Вот клирики сделались инквизиторами и судят по своему усмотрению. Я не стал бы ничего говорить против их действий, если бы они желали осудить заблуждение добрыми словами, без насилия вернуть заблудших на путь закона и даровать прощение тем, кто раскаивается». «Более дерзкий Пьер Кардиналь выводит на сцену доминиканцев, рассуждающих после обеда о сравнительных достоинствах своих вин: «Они создали судилище», — говорит он, — и всякий, кто на них нападает, объявляется ими вальденсом; они стремятся проникнуть в тайны всех граждан, чтобы повсюду распространять страх».

Кроме того, территории, оставленные Раймунду, были истощены огромными податями, которые наложили на графа при умиротворении 1229 года. Победители, чтобы дать ему возможность удовлетворить их требования, разрешили ему взимать налоги с вассалов Церкви в нарушение установленных вольностей; эта мера, как и многие другие, к которым ему пришлось прибегнуть, чтобы расплатиться, посеяла повсюду семена ненависти. Было трудно выколачивать эти взносы из населения, разорённого двадцатью годами войны. В 1231 году, через два года после договора, аббатство Сито ещё ничего не получило из двух тысяч марок, которые были ему присуждены как доля добычи: ему пришлось согласиться на соглашение, по которому Раймунд обязался платить ежегодными взносами по двести марок и отдал в залог доходы своего поместья Марманд [1].

Правда, инквизиция была с радостью встречена Церковью; но Церковь жестоко себя скомпрометировала в ходе событий, ознаменовавших последние пятьдесят лет. Ни в одной области христианского мира её влияние не падало так низко. Даже в Арагоне Таррагонский собор должен был в 1238 году провозгласить отлучение против тех, кто составлял и распространял памфлеты, направленные против духовенства. Интердикты применялись в чрезмерных масштабах; так что Иннокентий IV дважды, в 1243 и 1245 годах, был вынужден запретить их использование в странах Южной Франции. Слишком часто, действительно, в городах, заподозренных в ереси, эти меры казались продиктованными скорее личными интересами, чем желанием спасти души; при случае еретики не преминали громко об этом кричать. Смутный период, последовавший за крестовым походом Людовика VIII, был использован епископами: им удалось захватить множество территорий, на которые они не имели никакого права. Из-за этого они оказались вовлечены в бесконечные конфликты с королевской казной, когда эти территории относились к домену Франции. Что касается земель, оставленных по договору Раймунду, Людовик Святой должен был вмешаться, чтобы добиться для графа возврата, в котором епископы ему отказывали. Затем сама Церковь была запятнана ересью: к великому соблазну верующих, клирики-еретики пользовались полной безнаказанностью. Эта безнаказанность объяснялась трудностью созвать достаточное число епископов для процедуры низложения виновных: поэтому Григорий IX счёл уместным постановить в 1233 году, что один епископ, в сопровождении нескольких аббатов, может в подобном случае запретить клириков в служении и передать их в руки светской власти для сожжения. Позднее он включил это положение в каноническое право. Иннокентий IV пошёл дальше: в 1245 году он приказал своему легату в Лангедоке следить за тем, чтобы ни один человек, заподозренный в ереси, не был избран или посвящён в епископы. С другой стороны, священники, готовые наилучшим образом содействовать инквизиции, часто наталкивались на такую враждебность, что не могли даже жить в своих приходах. Таков был случай Гийема Пьера, священника из Нарбонны, которому в 1246 году разрешили заменить себя викарием, и он таким образом сумел получить большое число бенефициев. Примерно в то же время Иннокентий IV с удивлением обнаружил, что прелаты не подчиняются его неоднократным приказам поддерживать инквизицию: он пригрозил им своей немилостью, если они не проявят впредь большего рвения. Бернар Ги, говоря об одном из епископов, поддерживавших графа Раймунда, заявляет, что это самый яростный и самый опасный враг инквизиции. Между нищенствующими орденами и белым духовенством существовал естественный антагонизм, который ещё больше усиливал высокомерие инквизиторов; они претендовали на главенство над прелатами и на то, чтобы следить за тем, как епископы исполняют свой столь долго пренебрегаемый долг во всём, что касалось распространения веры. Понятно, что доминиканцы, занятые этими благочестивыми обязанностями, подвергались постоянным оскорблениям; напрасно папа пытался объяснить эти раздоры вмешательством сатаны [2].

Деятельность инквизиции наталкивалась ещё на одно серьёзное препятствие: не хватало мест заключения для обвиняемых и осуждённых. Мы уже видели, что епископы, обязанные предоставлять тюрьмы для бесчисленных арестованных граждан, всячески уклонялись от этой обязанности. Людовик Святой в конце концов был вынужден вмешаться и построить тюрьмы; до тех пор мы видим по числу неявившихся после предварительного допроса, как трудно было помешать бегству арестованных еретиков.

Такова была почва, на которой инквизиция собиралась начать борьбу с ересью. Чтобы взять на себя столь тяжкую задачу, нужны были люди исключительной закалки: они нашлись. Как бы ни казались нам отвратительны их дела, мы не можем отказать в признании той бесстрашности, которую они проявили на службе своему фанатизму. Никакая работа не была слишком тяжёлой для их рвения; никакая опасность не могла сломить их мужества. Они считали себя избранными исполнителями дел Божьих; они предавались своей миссии с возвышенной уверенностью, которая поднимала их над человеческой слабостью. Глашатай Бога, нищенствующий монах, живущий милостыней верующих, заимствовал, чтобы говорить с князьями и народами, грозный авторитет Церкви. Он требовал повиновения и без колебаний и преград карал упорство. Люди, подобные Пьеру Челла, Гийему Арно, Арно Катала, Ферреру Каталонцу, Понсу де Сен-Жиль, Понсу де л'Эспарру, Бернару де Ко и множеству других, более безвестных борцов, были готовы страдать столько же, сколько были безжалостны в причинении страданий; истинные Маккавеи этой смертельной войны с ересью, они nonetheless были полны доброты и жалости к малым и примешивали обильные слёзы к своим молитвам и проповедям. В них раскрылись силы, таившиеся в воинствующей Церкви Средневековья; она нашла в инквизиции, служившей им, самого подходящего помощника для поддержания своего главенства. Отметим, с другой стороны, что их деятельность имела вторичным результатом абсолютное подчинение Юга королю Парижа и присоединение этого края к домену Франции.

Те из верующих, кто мог поверить, что договор 1229 года положит конец борьбе с ересью, вскоре разубедились. Граф Раймунд обязался платить определённую сумму за поимку каждого еретика. Инквизиция следила за исполнением этого условия: поэтому она охотно платила цену, когда её зарабатывали; но зарабатывали её не без опасности. Как среди знати, так и среди бюргеров преследуемый класс находил защитников, и тех, кто его преследовал, при случае убивали без жалости. Еретиков по-прежнему оставалось так же много. Мы уже видели неудачу усилий, предпринятых кардиналом-легатом Романо и Тулузским собором. Без сомнения, Раймунд обещал основать в Тулузе университет для распространения закона; но это учреждение, которому впоследствии предстояло дать серьёзные результаты, имело довольно несчастливое начало. Париж прислал для занятия кафедр учёных теологов; но насмешливые южане смеялись над схоластическими тонкостями, казавшимися им нелепыми выдумками; еретики доходили до дерзости публично спорить с магистрами. Несколько лет спустя Раймунд перестал платить жалованье, и университет на время прекратил своё существование [3].

Самым обнадёживающим фактом в этой ситуации был постоянный рост ордена доминиканцев. Конгрегация вышла за пределы скромной церкви Сен-Ромен, которую ей предоставил епископ Фульк; в 1290 году благочестивая щедрость видного тулузского бюргера Понса де Капденье предоставила ей в распоряжение более просторное жилище, построенное в обширном парке, частью в городе, частью за стенами. Монахи монастыря, числом около сорока, всегда были готовы выставить борцов на службу Кресту; их пылкое рвение не страшилось ни усталости, ни опасности. В 1232 году, когда фанатичный епископ Фульк умер и был заменён ещё более яростным фанатиком, провинциалом доминиканцев Раймундом дю Фога, орден был полностью готов к войне на уничтожение, которую он собирался вести в течение ста лет против ереси.

В своей жажде действия монахи не стали ждать, пока должным образом организованная инквизиторская власть вооружит их своим авторитетом. Их самой неотложной обязанностью было бороться с ересью. В 1231 году один монах заявил в проповеди, что город Тулуза полон еретиков, которые, не встречая ни малейшего противодействия, проводят свои собрания и повсюду сеют свои заблуждения. Без сомнения, магистраты уже смотрели косо на эти благочестивые усилия ордена, ибо эта проповедь послужила предлогом для попытки репрессий. Консулы вызвали в Капитолий — который был ратушей — приора Пьера д'Але. Они сурово его отчитали, дошли даже до угроз, объявили слова проповедника ложью и запретили впредь произносить подобные утверждения. Этот инцидент, хотя и малозначительный, знаменует начало разногласий, возникших впоследствии между властями Тулузы и инквизицией; он также позволяет нам судить о том, до какой степени города Юга были привержены своей гордой независимости. Однако нескольких лет борьбы хватило, чтобы сковать гражданские свободы, которые противостояли феодализму, но не могли противостоять более хитрому и тонкому деспотизму Церкви.

Нетерпеливое рвение доминиканцев не желало мириться с таким сдерживанием. Дерзкие речи консулов преисполнили негодованием магистра Роланда из Кремоны, первого доминиканца, получившего степень в Парижском университете: призванный в Тулузу преподавать теологию в зарождавшемся университете, он воскликнул, что это следует рассматривать лишь как новый повод к борьбе и что проповедь против ереси должна вестись ещё более сурово. Он сам подал пример, которому наперебой последовали его собратья. Вскоре представился случай, позволивший ему доказать ложность опровержения, данного консулами. Прошёл слух, что Жан Пьер Дона, каноник древней церкви Сен-Сернен, недавно умерший и погребённый в клуатре, был «охеретичен» на смертном одре. Без разрешения и, как кажется, без законного расследования магистр Роланд собрал нескольких монахов и клириков, выкопал тело, вынес его из клуатра, протащил по улицам и публично сжёг. Вскоре он узнал о смерти видного вальденского министра по имени Гальван: тотчас он воспламенил проповедью народный гнев и во главе банды неистовых двинулся к дому умершего и снёс его; затем отправился на кладбище Вильнёв, где было погребено тело, выкопал его и, всё время сопровождаемый огромной толпой, протащил тело через город до места публичных казней за стенами: там мертвеца сожгли с большой торжественностью.

Это было преследование, вызванное частной инициативой. Епископский суд был тогда единственной юрисдикцией, имевшей власть действовать официально в подобном случае, и мы видели, что он должен был ограничиваться передачей светской власти заботы о final казни. Однако не похоже, чтобы епископский суд был привлечён к этим двум делам; мы не видим также, чтобы он протестовал против этого вторжения толпы в сферу законной власти. В сущности, систематические репрессии против ереси ещё не были организованы. Епископ Раймунд, как кажется, довольствовался тем, что при случае предпринимал за пределами города экспедиции против еретиков; что же до еретиков, проживавших внутри стен, он оставлял их безнаказанными под защитой консулов; однако его должность давала ему достаточные полномочия, и весь механизм был готов действовать с пользой. Нельзя было ожидать никакого прочного результата от этих периодических вспышек фанатизма, и уничтожение ереси казалось всё таким же далёким.

Таким образом, остро ощущалась потребность в официально учреждённом органе, который посвятил бы себя преследованию. Однако не похоже, чтобы создание первых инквизиторов в 1233 году приобрело в глазах современников особо знаменательное значение. Это была лишь попытка, от которой не ждали серьёзных результатов. Брат Гийем Пелиссон, который был причастен к трудам и опасностям зарождающейся инквизиции и стал её восторженным летописцем, не считает, что этот факт заслуживает особого внимания. Пелиссон быстро проходит мимо этого события, бесконечно менее значительного, по его мнению, чем избрание нового приора Тулузы. «Брат Понс де Сен-Жиль был назначен приором Тулузы и боролся за веру с еретиками энергично и успешно; ему помогали брат Пьер Челла из Тулузы и брат Гийем Арно из Монпелье, которых Его Святейшество папа сделал инквизиторами в епархиях Тулузы и Кагора. Брат Арно Катала, принадлежавший тогда к тулузскому монастырю, также был назначен инквизитором архиепископом-легатом Вьенна». Таков единственный современный документ, который повествует — с какой сухостью! — об учреждении Святого Официума.

Впрочем, один факт показывает, насколько мало поначалу понимали роль этих новых должностных лиц; он также даёт очень ясное представление о напряжённости общественного духа в ту эпоху. Между двумя гражданами возникла ссора, и один из них, Бернар Пейтевен, назвал своего противника, Бернара де Солье, еретиком. Это была репутация, которую было опасно сохранять: оскорблённый призвал своего обидчика к консулам. Уже известно, что партия ереси имела большое влияние в Тулузе и что магистраты поощряли или сами разделяли запретные верования. Бернар Пейтевен был осуждён: он должен был удалиться в изгнание на два года, уплатить штраф истцу и городу и публично, в ратуше, признать под присягой, что он солгал и что Солье — добрый католик. Этот вердикт был местью. Пейтевен пошёл посоветоваться с доминиканцами, которые побудили его апеллировать к епископу. В данном случае компетенция епископской юрисдикции была, возможно, сомнительной: Раймунд дю Фога, однако, принял апелляцию. Рассмотрение подобного дела несколько лет спустя было бы отнесено к инквизиции; но в тот момент инквизиторы Пьер Челла и Гийем Арно вмешались лишь как адвокаты апеллянта перед епископским судом. Они столь хорошо доказали ересь Солье, что несчастный вынужден был бежать в Ломбардию.

Та же неопределённость процедуры проявляется в последующем деле. Инквизиторы Пьер и Гийем предприняли расследование по городу; они вызвали numerous подозреваемых, которые все нашли защитников среди первых граждан. Заседания проходили перед инквизиторами, но, кажется, тогда они ещё были публичными. Один из обвиняемых, Жан Тейссейр, объявил себя добрым католиком, утверждая, что спит со своей женой, ест мясо, лжёт и клянётся; он предупредил присутствующих, что те же обвинения могут пасть и на них, побуждая их объединиться с ним, что было бы разумнее, чем покидать его. Он был осуждён; вигье, официальный представитель графа, готовился вести его на костёр; но поднялся столь угрожающий крик, что наспех бросили в епископскую темницу человека, который не переставал провозглашать свою ортодоксию. Крайнее возбуждение охватило город; открыто раздавались угрозы против доминиканцев; говорили о разрушении монастыря и об избиении монахов, которых обвиняли в преследовании невинных. Однако в своей тюрьме Тейссейр делал вид, что смертельно заболел, и потребовал таинств; затем, когда бальи Лавора привёл в Тулузу и передал епископу некоторое число настоящих еретиков, наш человек позволил им «haereticare» (позволил им совратить себя в ересь в своей тюрьме) себя в своей тюрьме. Благодаря их увещеваниям он стал столь ревностным в своей новой вере, что сопровождал их в суд и заявил, что разделит их участь. Все были осуждены, и вместе с ними Тейссейр, который упорно отказывался отречься; с этого момента казнь больше не встречала противодействия, и все они были сожжены.

До сих пор мы находим инквизиторскую юрисдикцию полностью подчинённой правосудию епископа; но вскоре после этого инквизиторы покинули Тулузу ради другого центра действий. Тогда они действовали совершенно независимо. Нам не сообщается, что епископ Керси вмешивался в Кагоре в их решения, когда они осудили некоторое число умерших, чьи тела выкопали и сожгли, внушив такой страх, что один из главных верующих, Раймунд де Бролеас, бежал в Рим. В Муассаке они осудили Жана дю Гара, который бежал в Монсегюр, и вызвали некоего Фольке; тот, охваченный ужасом, вступил в монастырь Бельперш как цистерцианский монах; затем, видя, что это облачение не обеспечивает ему безопасности, он в конце концов укрылся в Ломбардии. В то же время брат Арно Катала и Гийем Пелиссон, наш летописец, совершили рейд в Альби: там они отправили дюжину граждан замаливать грехи в Палестину и, объединившись с третьим инквизитором, Гийемом де Ломбером, сожгли двух еретиков, Пьера де Пюшпердю и Пьера Бомассипьо.

В Тулузе благочестивая работа не страдала от отсутствия инквизиторов; приор Понс де Сен-Жиль исполнял их обязанности. Не совсем ясно, какая власть его покрывала, но факт в том, что он присоединил к себе другого монаха, чтобы пытать, осуждать и отправлять на костёр некоего Арно Сосье, который до последнего момента протестовал против своей католической ортодоксии и вызвал в городе сильное волнение, не приведя, однако, к мятежному восстанию.

Пелиссон с удовлетворением отмечает, что эти меры распространили ужас по стране. Они предвещали систематически организованное преследование; прежде всего они фактически открывали преследование гораздо более активное, чем всё, что было известно до тех пор. Еретик, то есть учёный доктор, отказывавшийся отречься от своей веры, сжигался, и все считали эту казнь естественным делом; с такой же лёгкостью принимали, что костёр карает верующего, который, упорный до вызова, настаивал на своей ереси. Однако до этого момента, как кажется, верующий, если он исповедовал ортодоксию, обычно избегал казни, потому что несовершенство судебных средств делало трудным доказательство его вины. Монахи, искушённые в тонкостях дискуссии, сведущие одновременно в гражданском и каноническом праве, были особенно способны к поиску тайного неверия. Они стремились терзать свои жертвы до смерти, чтобы распространить тревогу не только среди виновных, но и среди невинных.