История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Когда Людовик Святой решил предпринять злополучный крестовый поход в Дамиетту, ему не понравилось оставлять позади опасного вассала, каким был Раймунд. Иннокентий IV давно освободил его от обета службы в Палестине, но граф был доступен убеждению. Ему предложили дары. Важность предложений была, по-видимому, соразмерна интересу, который придавали его присутствию в армии и его отсутствию вдали от владений. Король обещал ему от двадцати до тридцати тысяч ливров на расходы и по возвращении возвращение герцогства Нарбоннского. Папа согласился выплатить ему две тысячи марок при высадке: он обещал ему, сверх того, доход от всех «выкупов обетов» и завещаний, сделанных в пользу крестового похода. Запрет налагать на обращённых еретиков епитимию крестового похода также был бы снят в пользу графа; другие далёкие паломничества, обычно назначаемые как епитимии, не предписывались бы, пока граф находится на службе. Ослепительные милости стимулировали рвение нового крестоносца, который отнёсся к своей миссии серьёзно. Его рвение к чистоте веры возросло. Неутомимой деятельности самого Бернара де Ко уже не хватало, чтобы его удовлетворить. Хотя этот несравненный гонитель употреблял всю свою энергию на завершение своих грозных расследований, Раймунд в начале 1248 года пожаловался Иннокентию: по его словам, инквизиция пренебрегала своими обязанностями; еретики, живые или мёртвые, оставались безнаказанными; другие прибывали из-за границы и сеяли бич своих заблуждений на его территориях и на соседних землях; наконец, страна, некогда почти полностью очищенная, снова была заражена ересью.

Смерть избавила Раймунда от испытаний злополучного египетского крестового похода. Его приготовления были завершены, когда он смертельно заболел. Он умер 27 сентября 1249 года. На смертном одре он приказал своим наследникам вернуть суммы, полученные для экспедиции, и отправить пятьдесят рыцарей служить в течение года в Палестине. Его смерть была в целом оплакана его подданными. Эти сожаления были в конечном счёте оправданны. С ним угас благородный дом, доблестно державший своё место со времён Каролингов. Народ чувствовал, что последний барьер, защищавший его от ненавистных французов, отныне рухнул. Наследница Жанна, воспитанная при королевском дворе, была, за редким исключением, до мозга костей француженкой. Она, по-видимому, сверх того, не имела ни личности, ни влияния. Скипетр Юга перешёл в руки Альфонса де Пуатье, алчного политика, чьё ортодоксальное рвение видело в преследовании прежде всего источник прибыльных конфискаций. Потребовались неоднократные настояния, чтобы заставить Раймунда применять с должной строгостью это грозное наказание. Альфонсу не нужны были подобные предупреждения. Когда это прекрасное наследство досталось ему, он был в Египте со своей женой и братом, королём Людовиком. Бдительная королева Бланка в качестве регентши быстро вступила во владение от их имени. Когда они вернулись в 1251 году, они лично приняли оммаж своих подданных. Благодаря юридической тонкости Альфонс уклонился от уплаты благочестивых завещательных отказов, содержавшихся в завещании Раймунда. Он отправился на Север, оставив в качестве компенсации крупную сумму, предназначенную для покрытия расходов инквизиции и для оплаты закупок дерева, необходимого для казней. Вскоре мы видим, как он приглашает епископов оказать более действенную поддержку трудам инквизиторов. Его канцелярия всегда держала наготове формулу делегирования на должности инквизиторов, которую оставалось лишь представить затем на папскую подпись. Этой политики он неизменно придерживался в течение двадцати лет своего правления. Он никогда не отклонялся от намеченной линии поведения. Так, в декабре 1268 года он написал Понсу де Пойе и Этьену де Гатине, приглашая их настоятельными словами удвоить активность и быстро очистить его владения от всякой ереси. Этот шаг был, несомненно, бесполезен: он тем не менее остаётся в наших глазах характерным.

Участь Лангедока была бесповоротно решена. До тех пор можно было надеяться, что непостоянный Раймунд вернётся к своим прежним путям. Затем его подданные разделяли желание, проявленное им в его многочисленных брачных проектах, увидеть, как у него родится наследник, к которому перейдут земли, не включённые в наследство, обещанное его дочери. Ему шёл пятьдесят первый год: эта надежда не была поэтому неразумной. Его род был бы таким образом продолжен, и Юг сохранил бы свою национальность. Все эти надежды рассеялись. Самым ревностным катарам отныне предстояло лишь существование затравленного зверя — с тюрьмой или костром в конце. Еретическая Церковь, однако, упорно сохранялась. Число её приверженцев значительно уменьшилось. Многие укрылись в Ломбардии. Там, после смерти Фридриха II, благодаря гражданским войнам и политической борьбе местных тиранов, таких как Эццелин да Романо, они нашли убежище от инквизиции. Многие остались в Лангедоке, продолжая среди ортодоксов свои странствующие миссии, постоянно травимые шпионами инквизиции, редко предаваемые крестьянами. Эти смиренные и безвестные люди, без надежды бросая вызов страданию, усталости и опасности ради дела, которое они считали божественным, были истинными мучениками. Их непоколебимый героизм показывает, как мало истинность религии влияет на преданность её адептов. Райнерио Сакконе, обращённый катар, который более чем кто-либо был в состоянии быть осведомлённым, насчитывал в то время в Ломбардии сто пятьдесят совершенных, пришедших из Франции: он находил ещё двести в церквях Тулузы, Каркассона, Альби и в церкви Ажена, тогда наполовину разрушенной. Эти цифры, кажется, указывают на то, что, несмотря на систематическое и безжалостное преследование предыдущих двадцати лет, ещё сохранялось сильное ядро верующих. Их пыл подогревался драгоценными визитами, которые им при случае наносили странствующие министры, а также поддерживаемыми сношениями с Ломбардией. Вплоть до момента, когда секта исчезла по эту сторону Альп, в исповедях, кающихся встречаются упоминания об этих паломничествах, единственной сохранившейся связи между изгнанниками и их братьями, оставшимися в стране. В 1254 году Гийем Фурнье в допросе, которому он подвергся перед тулузской инквизицией, рассказывает, что отправился в Италию с пятью товарищами, из которых две женщины. Его первым этапом был Кони, где он встретил большое число еретиков. В Павии он был «охеретичен» Раймундом Мерсье, бывшим диаконом Тулузы. В Кремоне он год жил в доме Вивьена, возлюбленного епископа Тулузы, у которого нашёл много знатных беглецов. Он останавливался на восемь месяцев в Пизе; в Пьяченце он снова встретил Вивьена. Наконец он вернулся в Лангедок, нагруженный поручениями от беглецов для друзей во Франции. В 1300 году в Альби Этьен Маско признаётся, что был отправлен в Ломбардию магистром Раймундом Кальвери с поручением вернуть Раймунда Андре или какого-либо другого совершенного. В Генуе он встретил Бертрана Фабри, нагруженного подобным же поручением от Гийема Гольфье. Они действовали вместе и нашли среди беглецов многих старых друзей. Те повели их в лес, где стояло несколько домов, служивших убежищами для еретиков. Местный сеньор велел сопровождать их ломбардцу Гульельмо Пагани, который вернулся с ними. В 1309 году Гийем Фальке признаётся в Тулузе, что пять раз ходил в Комо и вплоть до Сицилии для нужд своей Церкви. Арестованный во время визита к больному верующему, он был приговорён к заключению и цепям: ему удалось бежать в 1313 году. Около того же времени был осуждён Раймунд де Верден, который также предпринял четыре апостольских путешествия в Ломбардию [13].

Преследуемые еретики, оставаясь таким образом тайно привязанными к своей вере, навязывали инквизиторам трудную работу. Их ряды редели от преследования и бегства; но опыт всё лучше учил их искусству ускользать от преследований. Поэтому уже нельзя было, как во времена Пьера Челла и Бернара де Ко, устраивать огромные облавы на кающихся; их оставалось достаточно, однако, чтобы вознаградить усилия монахов и упражнять ловкость их шпионов.

Впрочем, организация инквизиции мало-помалу совершенствовалась. В 1254 году Альбийский собор тщательно её пересмотрел. Были учреждены постоянные трибуналы, точно установлены границы инквизиторских округов. Для Прованса и территорий к востоку от Роны штаб-квартирой стал Марсель: его окончательно отдали францисканцам. Остальные заражённые страны были оставлены доминиканцам, которые имели трибуналы в Тулузе, Каркассоне и Нарбонне. Если верить сохранившимся неполным документам, инквизиция Каркассона соперничала в энергии и эффективности с тулузской. Некоторое время еретики искали убежища в Северной Франции; но и там инквизиция становилась день ото дня энергичнее: несчастные должны были повернуть назад. В 1255 году булла Александра IV разрешила провинциалу и инквизиторам Парижа преследовать беглецов вплоть до земель графа Тулузского. В то же время особые функции инквизиторов ревниво охранялись от всякого посягательства других установленных властей. Без сомнения, мы видели инквизицию в её начале подчинённой контролю папских легатов; но впоследствии, однажды прочно утвердившись и полностью организовавшись, она была оставлена независимой. Когда в 1257 году легат Зоен, епископ Авиньона, захотел совершить инквизиторское дело в силу своей легатской власти — власти, против которой четырнадцатью годами ранее никто не осмелился бы восстать —, Александр IV довольно сурово призвал его к порядку, разрешая ему действовать по своему усмотрению в пределах своей епархии, но приглашая не вмешиваться за этими пределами в дела инквизиции. Констатируется также в этот период полное порабощение всех светских чиновников приказам инквизиторов. Благочестивый Людовик Святой и эти алчные князья, Альфонс де Пуатье и Карл Анжуйский, соперничали в рвении, предоставляя все силы государства в распоряжение Святого Официума и обеспечивая его расходы. Инквизиция была фактически суверенной в стране и, как мы видели, сама была себе законом.

Последняя тень открытого сопротивления рассеялась в 1255 году. После падения Монсегюра изгнанные и лишённые владений рыцари, как и еретики, попытались найти в горах какую-нибудь крепость, где могли бы чувствовать себя в безопасности. Изгнанные последовательно из всех своих убежищ, они в конце концов захватили замок Керибюс в пиренейских Фенуйедесах. В начале весны 1255 года это последнее убежище было осаждено Пьером д'Отейлем, королевским сенешалем Каркассона. Оборона была упорной. 5 мая сенешаль попросил помощи у епископов, заседавших на соборе в Безье, которые столь энергично содействовали некогда взятию Монсегюра. Ответ прелатов был исполнен похвальной осмотрительности. Они не были, сказали они, обязаны предоставлять королю вооружённую помощь; если они присоединялись к войскам Его Величества, то по приказу легата или их примаса, архиепископа Нарбоннского. Тем не менее, поскольку общественная молва представляла Керибюс как вместилище еретиков, разбойников и воров, поскольку взятие этого места было желательно для веры и для мира, каждый прелат мог, не поступаясь своими правами, оказать такую помощь, какую сочтёт уместной. Это заявление ясно давало понять, что сенешалю придётся выпутываться самому. Действительно, он пожаловался королю, что прелаты скорее мешали ему, чем помогали. Тем не менее место перешло в его власть около августа; изгнанникам остались лишь пещеры и леса. В этой невозделанной стране густые заросли предлагали множество укрытий; попытались срезать тернии и колючие кусты, служившие убежищем разорённым дворянам и преследуемым катарам. Эту работу предпринял некий Бернар, сохранивший от неё прозвище Эспинассье, или «резатель терний». Народная ненависть сохранила память об этом человеке и выразилась в легенде, представляющей его повешенным на луне.

Видя страну у своих ног, инквизиция, тогда находившаяся в полноте своей власти, не колебалась нападать на самых высокопоставленных сеньоров. Все люди были равны в глазах Всевышнего, и Святой Официум был исполнителем божественных мщений. Самым могущественным вассалом домов Тулузы и Арагона был граф де Фуа. Его территории, простиравшиеся по обоим склонам Пиренеев, обеспечивали ему своего рода независимость в его горных твердынях. Граф Роже Бернар II, прозванный Великим, был одним из самых храбрых и самых стойких защитников страны. После умиротворения 1229 года Раймунд должен был угрожать ему войной, чтобы принудить к покорности. Жители благочестиво и гордо хранили память о Rogier Bernat lo pros e sens dengun reproche. Его семья была глубоко запятнана ересью. Его жена и одна из его сестёр были вальденсками, другая сестра была катарессой; сам он, говорит монах из Вокс-Серне, был врагом Бога и жестоким гонителем Церкви. Когда он принёс покорность в 1229 году, он поклялся преследовать ересь в своих владениях; но, кажется, не очень энергично сдержал свою клятву, ибо в 1233 году, как читаем, имел в Экс частную встречу с епископом-еретиком Бертраном Мартеном. В других отношениях, однако, он показал себя верным подданным и преданным сыном Церкви. В 1237 году он посоветовал своему сыну, тогда виконту Кастельбо в Арагоне, разрешить на своих землях инквизицию; следствием этого стало осуждение множества еретиков». Однако епископ Уржельский, его личный враг, долго отказывался снять с него отлучение, которое он навлёк как покровитель ереси. Лишь в 1240 году Роже Бернар подчинился условиям, некогда ему навязанным, отрёкся от ереси и получил прощение. При смерти в 1241 году он показал себя в завещании щедрым к Церкви, особенно к цистерцианскому аббатству Больбонн, где он умер под монашеским облачением, должным образом снабжённый последними таинствами. Его сын Роже IV нанёс последний удар восстанию 1242 года, поставив себя под непосредственный сюзеренитет Короны и разбив Раймунда после того, как победы Людовика Святого оттеснили англичан и гасконцев. У него были некоторые столкновения с инквизицией. Однако в 1248 году булла Иннокентия IV восхваляет его преданность Святому престолу и дарует ему в награду привилегию освобождать от жёлтых крестов шесть кающихся по своему выбору. В 1261 году он публикует эдикт, предписывающий введение в силу правила, исключающего от всякой должности тех, кто был приговорён к ношению крестов, тех, кто был заподозрен в ереси, и тех, чьи отцы были поражены каким-либо наказанием такого рода.

Казалось бы, здесь были достаточные гарантии в пользу ортодоксии и лояльности дома Фуа. Но инквизиция не прощала ему его патриотизма и былой терпимости. Затем, если бы удалось убедить в ереси Роже Бернара Великого, конфискация этого обширного наследства, помимо её высокого политического значения, должна была доставить богатую добычу всем, кто в этом участвовал. Поэтому в 1263 году, через двадцать два года после смерти Роже Бернара, против его памяти была начата процедура. Ещё был жив верный слуга покойного графа. Это был бальи Мазера Раймунд Бернар де Фласкан, который день и ночь ухаживал за своим господином во время его последней болезни. Если бы удалось заставить этого человека поклясться, что он видел, как совершалось «охеретичение» на смертном одре умирающего, столь горячо желанная цель была бы достигнута. Брат Понс, инквизитор Каркассона, отправился в Мазер и, найдя в этом старике мало сговорчивого свидетеля, бросил его в темницу. Несчастный, поражённый острой странгурией, был лишён пищи и подвергнут пыткам со всей жестокой изобретательностью инквизиции. Время от времени его допрашивали, но его решимость не слабела. Испытание продолжалось тридцать два дня. Тогда Понс решил вернуть узника в Каркассон. По-видимому, в этом городе имелись более эффективные средства, чтобы сломить неподатливых свидетелей. Перед этим путешествием, которое казалось ему последним, верный бальи получил день передышки, который провёл в аббатстве Больбонн. Он воспользовался им, чтобы составить 26 ноября 1263 года нотариальный акт, подтверждённый свидетельствами двух аббатов и numerous монахов. В этом акте он излагал испытания, перенесённые им до сего дня, торжественно заявлял, что никогда не видел, чтобы покойный граф совершил какой-либо поступок, противный вере, и что Роже Бернар умер добрым католиком. Он добавлял, что, если под действием жестокой пытки, которой он, вероятно, будет подвергнут, человеческая слабость побудит его опровергнуть это заявление, он будет лжецом и предателем, недостойным доверия. Как вообразить более убийственное разоблачение средств, применяемых инквизицией? Пятьдесят лет спустя, когда эти средства были доведены до совершенства, все, кто участвовал бы в составлении такого акта, нотариус или свидетели, были бы подвергнуты преследованию как «чинящие препятствия инквизиции» и наказаны как «покровители ереси».

Неизвестно, какова была участь несчастного. Без сомнения, он умер от болезни или голода в ужасной Муре Каркассона. Это юридическое убийство было, впрочем, бесполезным; память старого графа осталась незапятнанной. Что же до Роже Бернара III, то, несмотря на папскую милость и numerous доказательства, которые он дал своей приверженности новому порядку вещей, он постоянно подвергался злобе инквизиции. В декабре 1264 года он находился в Мазере, смертельно больной, когда получил от Этьена де Гатине, тогда инквизитора Нарбонны, формальный приказ под угрозой преследования в случае отказа арестовать и выдать своего бальи Фуа Пьера Андре, подозреваемого в ереси, уже вызванного для этого и отсутствующего за неявкой. В ответ граф осмелился лишь выразить своё удивление: ему никогда не сообщали, что его бальи является предметом вызова; он добавлял, что отдал приказы об аресте и сам содействовал бы розыскам, если бы болезнь не сделала его бессильным. В то же время он потребовал апелляции к папе и обратился к нему, изложив все свои обиды. Инквизиторы, говорил он, никогда не переставали его преследовать; они имели обыкновение приходить во главе вооружённых отрядов, опустошать его земли под предлогом розыска еретиков, и они приводили с собой и под своей защитой его личных врагов, так что его территории были почти разорены, его юрисдикция сведена на нет. Поэтому он поместил свою особу и свои владения под защиту Святого престола. Без сомнения, он лично избежал новых неприятностей, ибо умер два месяца спустя, в феврале 1265 года, как и его отец, под цистерцианским облачением и в том же аббатстве Больбонн. В 1292 году его память была атакована перед Бертраном де Клермоном, инквизитором Каркассона. Эта попытка была безуспешной; в 1297 году Бертран выдал Роже Бернару IV, сыну обвиняемого, свидетельство, констатирующее, что ложность обвинения была установлена, и оговаривающее, что ни сын, ни отец не должны быть поражены в своей личности или имуществе в силу этого обвинения.

Таковы были преследования, которым подвергались самые высокопоставленные лица. Понятно, какую тиранию должно было осуществлять над всей страной безответственная власть инквизиторов. Если никто не был достаточно высоко поставлен, чтобы они не могли его достать, то никто не был и достаточно смиренен, чтобы ускользнуть от их шпионов. Для человека, давшего им единственный повод к ненависти, больше не было безопасности. Единственным апелляционным судом был папа. Но Рим был далеко, и, как мы видели, дорога туда тщательно охранялась. Злоба и безумие людей создали впоследствии в истории более насильственные деспотизмы: никогда не было более жестокого, более устрашающего, более абсолютного.

В течение двадцати лет, последовавших за этим, действия инквизиции в Лангедоке представляют мало фактов, заслуживающих особого упоминания. Святой Официум продолжал своё дело непрерывно, иногда с внезапными проявлениями энергии. Этьен де Селин и Понс де Пойе, которые долгие годы председательствовали в его судах, не оставались бездеятельными. В период с 1273 по 1278 год их умение принесло им обильный урожай. Еретики, естественно, становились всё более редкими после стольких лет преследования: но оставался неисчерпаемый список мёртвых. Эксгумация последних давала внушительное зрелище для толпы; последовавшие конфискации с радостью принимались благочестивыми князьями и в значительной мере способствовали переходу земельной собственности, столь выгодному с политической точки зрения, тогда как ересь ещё сохранялась с невероятным упорством, хотя ей становилось всё труднее скрываться, и Италия становилась всё менее надёжным убежищем, всё менее обильным источником вдохновения.

В 1271 году Альфонс и Жанна, сопровождавшие Людовика Святого в злополучном тунисском крестовом походе, умерли, не оставив детей, на обратном пути. Линия Раймунда угасла. Страна бесповоротно перешла к Короне. Филипп Смелый даже вступил во владение территориями, которые Жанна, пользуясь своим правом, попыталась отчуждить завещанием. Он должен был уступить Ажене Генриху III; но ему удалось сохранить Керси. Этой смене хозяина не было никакого противодействия. Когда 8 октября 1271 года Гийом де Кобардон, королевский сенешаль Каркассона, обнародовал ордонансы, регулирующие новый режим, одной из первых вещей, о которых он подумал, была конфискация. Все замки и деревни, поражённые конфискацией за ересь, были приписаны королю без ущерба для прав законных владельцев. Это означало навязать претендентам трудную обязанность доказывания и исключить всех правомочных лиц, которые могли воспользоваться передачей. В 1272 году Филипп задумал совершить в своих новых территориях вполне мирный визит. Насилия, совершённые Роже Бернаром IV де Фуа, вынудили короля сопровождать себя армией. Филипп легко победил сопротивление графа, занял земли мятежника и бросил Роже Бернара в темницу. Освобождённый в 1273 году, граф оказал столь хорошие услуги в 1276 году во время вторжения в Наварру, что Филипп проникся к нему расположением и вернул ему его замки при условии, что он перестанет признавать сюзеренитет Арагона. Последняя видимость независимости на Юге была таким образом уничтожена: на её развалинах прочно утвердилась монархия.

Окончательное подчинение юга Франции королям Парижа предлагало некоторые компенсационные преимущества. Монарх мало-помалу приобретал централизаторскую власть, весьма отличную от верховного сюзеренитета, осуществляемого феодальным сеньором. В государстве, как и в Церкви, изучение римского права приносило свои первые плоды. Применение к королевской власти теорий императорского абсолютизма незаметно изменяло всю старую систему. Королевский суд вторгался в Парламент и формировал школу тонких и смелых юристов, всегда готовых расширить юрисдикцию короля и законодательствовать для всей страны. Со всех сторон в Парламент стекались апелляции. Сеньор, закованный в железо, отчаянно запутанный в юридических сложностях, оказывался лишённым, почти не сознавая того, своих сеньориальных прав.

Постоянно ордонансы, или общие законы, исходившие от трона, посягали на старые привилегии, ослабляли местные юрисдикции, давали всей стране кодекс юриспруденции, приписывающий Короне одновременно законодательную и исполнительную власть. Без сомнения, король был таким образом вооружён для угнетения; но он был также сильнее для защиты своих подданных. Значительное расширение королевских доменов с начала века давало монархии материальную силу, необходимую для поддержания её растущих прерогатив.

Невозможно было, чтобы такая метаморфоза в национальных учреждениях могла совершиться без одновременного изменения отношений Церкви и государства. Сам Людовик IX, несмотря на своё благочестие, не колебался защищать себя и своих подданных от церковного господства с рвением, которое со времён Карла Великого не осмеливался проявить ни один французский государь. Перемена стала ещё заметнее при его внуке Филиппе Красивом. Тому было всего семнадцать лет, когда он взошёл на трон в 1285 году. Его замечательный ум и энергичный характер вскоре привели его к решительному утверждению своей королевской власти. В пределах своего королевства он не признавал над собой никого выше, ни в мирском, ни в духовном. Впрочем, угрызения совести, которые он мог бы сохранить, легко устранялись его советниками-легистами. Люди, подобные Пьеру Флотту и Гийому де Ногаре, считали политической истиной подчинение Церкви государству, как его осуществили преемники Константина; в их глазах Бонифаций VIII был едва ли больше по сравнению с их господином, чем папа Вигилий по сравнению с Юстинианом. Среди превратностей земных дел мало найдётся столь справедливых, как катастрофа в Ананьи в 1303 году, когда Ногаре и Шьярра Колонна подняли руку на Наместника Божьего и когда Бонифаций гневно ответил на упрёки Ногаре: «Я могу со смирением перенести, чтобы меня осудил и низложил какой-нибудь патарен». Ногаре действительно родился в Сен-Феликс де Карамане, и его предки, как говорили, были сожжены как катары. Если этот последний факт верен, Ногаре, если только он не обладал более чем человеческой добродетелью, должен был испытать особую радость в тот день, когда по приказу своего господина он предстал перед Климентом V, формально обвинил Бонифация в ереси и потребовал, чтобы труп покойного папы был выкопан и сожжён. Граждане Тулузы почтили в нём мстителя за обиды, которые они претерпели, и поместили его бюст в ратуше в галерее своих великих людей [14].