История инквизиции в средние века. Том второй — Инквизиция в различных странах христианского мира

Эта крепость в руках отчаявшихся людей, воспламенённых самым диким фанатизмом, была угрозой для нового порядка вещей. Для Церкви это было проклятое место, откуда ересь могла в любой момент выплеснуться и снова распространиться по стране. Долгое время все добрые католики желали, чтобы Монсегюр был разрушен. 14 марта 1241 года граф Раймунд среди прочих условий, которыми он заслужил прощение за свои подозрительные связи с Тренкавелем, обещал захватить замок. Действительно, в том же году он сделал вид, что осаждает его; но успех был бы слишком противоречащим осуществлению проектов, которые он тогда питал. Его усилия послужили лишь предлогом для военных приготовлений, предназначенных для совершенно иной цели. Французская армия, раздавив восстание, также пришла осадить крепость Монсегюр, но не смогла её взять.

В 1242 году, вечером Вознесения, Пьер Челла спокойно завершал своё дело в Монтабане, когда пришла весть, которая его испугала, а вскоре изумила мир. Инквизиторы были убиты в Авиньоне, маленьком городке в двенадцати лье от Тулузы. Суровый Гийем Арно и приветливый Этьен де Сен-Тибери совершали тогда, как и их коллега Пьер Челла, поездку по провинции, подвластной их юрисдикции. Из некоторых их приговоров, которые сохранились, известно, что в ноябре 1241 года они действовали в Лаворе и Сен-Поль де Кожу, а весной 1242 года прибыли в Авиньон. В этом городе бальи от имени графа был Раймунд д'Альфаро, приходившийся ему племянником по матери, Гийеметте, побочной дочери Раймунда VI. Узнав о прибытии инквизиторов и их помощников, он поспешил замыслить их гибель. Он отправил гонца к еретикам Монсегюра. По его просьбе Пьер Роже де Мирпуа тотчас отправился в путь с большим числом рыцарей, сопровождаемых своими людьми. Они остановились в лесу Гайак, близ Авиньона. Им принесли провизию. Около тридцати человек из округи пришли вооружёнными присоединиться к ним. Они ждали наступления ночи. На случай, если этот план провалится, Альфаро устроил ещё одну засаду на дороге в Кастельнодари. Жестокое дело инквизиции вызвало столь всеобщую ненависть, что этот обширный заговор смог организоваться на месте, не найдя ни одного предателя среди заговорщиков. Ещё более показательно: убийцы, возвращаясь в Монсегюр, были гостеприимно приняты в замке Сен-Феликс ортодоксальным священником, который не не знал об их кровавом подвиге.

Жертвы, без недоверия, пришли в ловушку. Всего их было девять. Два инквизитора, два монаха-доминиканца, один францисканец, приор бенедиктинцев Авиньона, архидиакон Леза, Раймунд де Костиран, бывший трубадур, от которого осталась лишь одна непристойная песня, клирик архидиакона, нотариус и два пристава — словом, весь аппарат судебной силы, необходимый для активного ведения дела. Они были дружески размещены в замке графа, где решили на следующий день открыть заседания своего трибунала и судить жителей, дрожавших от страха. С наступлением ночи двенадцать отборных людей, вооружённых топорами, вышли из леса и украдкой пробрались к калитке замка. Там один из товарищей Альфаро, Голеран, вышел им навстречу, удостоверился, что всё в порядке, и вернулся посмотреть, что делают инквизиторы. Он вернулся в первый раз и объявил, что они заняты питьём. Немного позже он явился снова с добрыми вестями: инквизиторы ложились спать. Как будто опасаясь какой-то опасности, они все остались в большом зале, дверь которого забаррикадировали. Калитку открыли, люди Монсегюра вошли и присоединились к Альфаро, вооружённому палицей и сопровождаемому двадцатью пятью гражданами Авиньона. Оруженосец на службе инквизиторов сопровождал их, что доказывает, что предательство сыграло свою роль в этом деле. Дверь зала была быстро взломана; обезумевшая банда ворвалась, прикончила своих жертв и издала радостные крики, празднуя свершённую месть. Каждый превозносил свою долю в этих кровавых репрессалиях. Альфаро в особенности кричал: «Va be, esta be» — и провозглашал, что его палица хорошо исполнила свой долг. Размозжив череп Гийему Арно, она отняла у Пьера Роже де Мирпуа, второго командира в Монсегюре, чашу, которую тот потребовал в знак признания его содействия. Убийцы разделили между собой добычу от своих жертв — лошадей, книги, одежду, вплоть до скапуляриев. Когда весть дошла до Рима, коллегия кардиналов поспешила объявить, что убитые инквизиторы — мученики во Иисусе Христе. Одним из первых актов Иннокентия IV, избранного в июне 1243 года, было подтверждение этого заявления. Однако эти мученики так и не были канонизированы. Напрасно направляли прошение за прошением в Святой престол; напрасно numerous чудеса свидетельствовали об их святости в глазах народа. Лишь в 1800 году Пий IX даровал им запоздалое освящение[10].

Как убийство легата Пьера де Кастельно в 1208 году, резня в Авиньоне была роковой ошибкой. Это грубое оскорбление традиционной святости церковнослужителей вызвало содрогание ужаса даже у тех, кто осуждал жестокость инквизиции. Дерзость покушения, безжалостная свирепость, с какой оно было совершено, позволяли думать, что отныне только сила способна искоренить ересь. Неудивительно, что симпатия в этот момент переменила объект. Однако резня фактически осталась безнаказанной. Брат Феррер, инквизитор Каркассона, провёл по этому делу надлежащее расследование; после взятия Монсегюра в 1244 году все подробности заговора были confessed некоторыми из участвовавших в нём людей; но настоящие виновники остались невредимы. Граф Раймунд, правда, когда его тяжкие занятия оставляли ему досуг, вешал различных незначительных соучастников; Раймунд д'Альфаро тем не менее был произведён в 1247 году в вигье Тулузы; он представлял своего господина в ходатайствах о погребении покойного графа; наконец, он был одним из девяти свидетелей, принявших последнюю волю Раймунда. Другой вождь, Гийем дю Мас-Сент-Пюэль, принёс присягу на верность графу Альфонсу в 1249 году, после смерти Раймунда. Любопытная подробность: прежде чем раздражение, вызванное насилием инквизиции, сделало Гийема дю Мас-Сент-Пюэля одним из убийц в Авиньоне, этот персонаж в 1233 году в качестве бальи Лавора арестовал, отвёл в Тулузу и велел быстро сжечь большое число еретиков.

Эта резня пришлась весьма некстати для графа Раймунда. Он тогда питал обширные проекты, которые, казалось, были близки к осуществлению, чтобы обеспечить реабилитацию своего дома и независимость своих владений. Он не мог сложить с себя ответственность, которую повсюду ему приписывали в этом злосчастном деле. Незадолго до того, 14 марта, считая себя смертельно больным, он, чтобы получить отпущение от представителя епископа Аженского, поклялся посвятить все свои силы преследованию ереси. Но было известно, что он враждебен доминиканцам как инквизиторам и отчаянно противился тому, чтобы эти функции были возвращены монахам. 1 мая, ровно за четыре недели до события, в присутствии numerous прелатов и знати он торжественно заявил, что подаёт жалобу в Рим, поскольку провинциал на собственной территории назначил доминиканцев на должности инквизиторов.

Он рассчитывал дать ход этой апелляции. Заявляя о своём горячем желании искоренить ересь, он торопил епископов энергично осуществить с этой целью их законную власть, обещая им свою поддержку и обязуясь применять закон в том, что касалось конфискации и смертной казни. Он даже выказывал готовность допустить монахов в качестве инквизиторов при условии, что они будут действовать в полноте своей независимости, без контроля со стороны своих орденов и провинциалов. Даже в церкви Муассака один из его бальи угрожал захватить одновременно личность и имущество всех тех, кто подчинится наказаниям, предписанным инквизиторами, не аккредитованными графом. В этой ситуации неудивительно, что Раймунд считался соучастником резни. Дело, которое он олицетворял, много пострадало от перемены, произведённой этим событием в общественном мнении.

Раймунд трудился над созданием обширного союза, чтобы отнять у дома Капетингов завоевания, сделанные им за четверть века. Он видел, как к нему присоединились короли Англии, Кастилии, Арагона и граф де ла Марш. Всё позволяло ему надеяться, что он вернёт себе свои прежние владения. Резня в Авиньоне была зловещим предзнаменованием восстания, вспыхнувшего сразу после неё. Верность некоторых его вассалов была поколеблена: они отказали ему в поддержке. Чтобы компенсировать это зло, граф должен был превратить в настоящую осаду ту осаду, которую он делал вид, что ведёт под Монсегюром, используя таким образом войска, в которых не мог нуждаться в другом месте. Тем не менее на мгновение восстание, казалось, должно было победить. Раймунд даже вернул себе старый титул герцога Нарбоннского. Но король Людовик сумел противостоять опасности и не дал союзникам времени сосредоточить свои силы. Победами, одержанными над англичанами и гасконцами при Тайбуре и Сенте 19 и 23 июля, он отнял у Раймунда всякую надежду на помощь с этой стороны. Чума вынудила Людовика распустить свой главный корпус, но сильный отряд под командованием ветерана Эмбера де Боже повёл против Раймунда активную кампанию. Граф, лишённый союзников, покинутый почти всеми вассалами, был вынужден сложить оружие 22 декабря. Чтобы получить мир, он обязался искоренить ересь и наказать убийц в Авиньоне. Благоразумный и умеренный, король Людовик обошёлся с ним снисходительно. Однако было оговорено, что всякий житель мужского пола старше пятнадцати лет принесёт присягу содействовать Церкви в её борьбе с ересью и поддерживать короля против Раймунда, даже если тот снова восстанет. Это было очередным признанием неразрывной связи, соединявшей католическое дело с делом французского господства на Юге.

Торжество этих двух сил было полным. Так закончилась последняя серьёзная попытка Юга вернуть себе независимость. Вскоре по Парижскому договору страна бесповоротно перешла в руки чужеземца. Инквизиция должна была получить полные полномочия требовать там подчинения ортодоксии. Напрасно Раймунд на Нарбоннском соборе 20 апреля 1240 года сделал новую попытку у епископов своих владений, тех из Тулузы, Ажена, Кагора, Альби и Родеза, и, как лично, так и устами уполномоченных представителей — цистерцианцев, доминиканцев или францисканцев —, торопил их предпринять против ереси прилежную инквизицию и обещал им поддержку светской руки. Напрасно сразу после избрания Иннокентия IV в июне доминиканцы, устрашённые предостережением, которое дала им резня в Авиньоне, сделали попытку у папы: делегация отправилась в Рим и привела множество доводов, чтобы добиться освобождения монахов от этого опасного бремени. Папа наотрез отказал и предписал им продолжать их святое дело, даже если всем им придётся претерпеть мученичество [11].

Это единственный признак колебания и слабости, который проявил орден доминиканцев. В конгрегации в изобилии были люди, которых пылкий фанатизм готовил к их опасной миссии. Впрочем, опасность была более кажущейся, чем реальной. Причины страха были унесены реакцией, последовавшей за бесполезной резней в Авиньоне и провалившимся мятежом Раймунда. Создавалось течение, благоприятное ортодоксии. В октябре 1244 года Дюран, епископ Альби, основал братство — кажется, что аналогичные проявления имели место и в других местах в то же время. Помещённые под защиту святой Цецилии, члены этого объединения обязывались взаимно защищать друг друга, содействовать епископу в его деле правосудия против еретиков, вальденсов и сторонников вальденсов и защищать особу инквизиторов, как свои собственные особы. Всякий член, заподозренный в ереси, должен был немедленно изгоняться. Награда в одну марку серебра предлагалась всякому, кто захватит еретика и передаст узника в руки братства. Новый папа, с другой стороны, держал язык, лишённый двусмысленности. Одновременно с отказом лишить доминиканцев их полномочий он направил всем прелатам региона формальный приказ поддерживать и защищать инквизиторов в их трудах и испытаниях. Он угрожал своей местью всем, кто пренебрежёт этим долгом, и определённо обещал своё благоволение ревностным. Доминиканцам было предложено удвоить усилия, чтобы задушить возрождающуюся ересь. Новый легат Зоен, избранный епископ Авиньона, отправился в Лангедок с настоятельными инструкциями, ввиду энергичных действий. На его предшественника поступали жалобы от инквизиторов за то, что он, вопреки их возражениям, освободил некоторых из их узников и без разбора роздал смягчения наказаний. Все эти акты неуместной снисходительности были объявлены вредными. Зоен в силу полученных приказов снова и без права апелляции наложил приостановленные наказания.

Ещё более серьёзным для дела еретиков обстоятельством было окончательное примирение Раймунда с папством. В сентябре 1243 года граф отправился в Италию: у него была встреча с Фридрихом II в Апулии, и он получил аудиенцию у Иннокентия в Риме. Десять лет он терпел отлучение и вёл бесполезную борьбу. Он больше не мог питать иллюзий; он был готов дать все заверения, каких от него потребуют. С другой стороны, новый папа не питал к нему предубеждений, которые породили у Григория IX затяжные ссоры. Поэтому без больших трудностей удалось прийти к соглашению, в значительной мере благодаря добрым услугам Людовика IX. 2 декабря Раймунд был освобождён от своих различных отлучений. 1 января 1244 года об отпущении было объявлено королю Людовику и прелатам королевства, которым было поручено опубликовать его во всех церквях. Наконец, 7 января легат Зоен получил уведомление явить графу отеческую привязанность и не позволять, чтобы его притесняли. Однако это отпущение давалось лишь ad cautelam, то есть с оговорками. Особое отлучение было произнесено против Раймунда как покровителя еретиков, вслед за резнёй в Авиньоне, инквизиторами Феррером и Гийемом Раймундом. Граф по этому поводу направил особую апелляцию в Святой престол в апреле 1243 года; особая булла от 16 мая 1244 года сняла интердикт. Раймунду, по-видимому, не было навязано никакого условия относительно столь долго откладывавшегося крестового похода, и он впоследствии жил в полном согласии со Святым престолом. Он даже был предметом numerous милостей. Булла от 18 марта 1244 года даровала ему драгоценную привилегию: он на пять лет освобождался от обязанности отвечать на любое апостольское письмо, вызывающее его в суд вне его владений. Другой буллой от 27 апреля 1245 года граф, его семья и его земли были помещены под особую защиту Святого Петра и папства. Ещё одна булла от 12 мая 1245 года постановила, что никакой делегат Апостольского престола не сможет без особого мандата произнести против Раймунда отлучение или какое-либо иное осуждение. Кроме того, булла от 21 апреля 1245 года наложила на власть инквизиторов определённые ограничения — которые они, впрочем, кажется, никогда не соблюдали. Раймунд был окончательно завоёван делу ортодоксии. Он решил подчиниться необходимости момента: еретикам отныне нечего было от него ждать, инквизиторам нечего было бояться. Поэтому готовились энергично и систематически возобновить действия. Именно в это время Нарбоннский собор выработал меры, на которые мы часто ссылались.

Пока ересь сохраняла как убежище и центр сплочения крепость Монсегюр, нельзя было сломить её тайную и могущественную организацию. Захват этого разбойничьего гнезда был необходим. Как только волнения, вызванные восстанием 1242 года, прекратились, был предпринят крестовый поход — не Раймундом, но архиепископом Нарбоннским, епископом Альби, сенешалем Каркассона и другими сеньорами, которых влекло их рвение или желание обрести спасение. Со своей стороны, еретики не оставались бездеятельными. Несколько бальи графа Раймунда оказали им помощь. К ним послали Бертрана де ла Бакалера, искусного изготовителя военных машин, который позаботился об их обороне. Со всех сторон в крепость стекались деньги, продовольствие, оружие и боеприпасы. Осада началась весной 1243 года. Атака велась с неутомимым рвением. Осаждённые сопротивлялись с отчаянной силой. Как во времена прежних боёв в Тулузе, женщины помогали мужчинам; почтенный епископ-катар Бертран Мартен возбуждал мужество обещанием вечного блаженства. Таково было тогда состояние умов, что осаждённые находили сочувствие даже в лагере своих врагов. Они могли таким образом свободно сообщаться с друзьями снаружи и получали сведения о планах атаки. Можно было даже около Рождества 1243 года благополучно провести через линии окружения сокровище, накопленное в Монсегюре, и отправить его Понсу, Арно де Шатовердену, в Савартес. Осаждённые поддерживали тайные сношения с графом Раймундом, который поддерживал их главным образом обещаниями, обещая, если Монсегюр продержится до Пасхи 1244 года, получить тогда от Фридриха II армию помощи. Всё это было тщетно. Осада тянулась почти год, когда в ночь на 1 марта 1244 года пастухи предали своих соотечественников и провели крестоносцев по почти недоступным тропам через крутые скалы. Передовое укрепление было захвачено врасплох и взято. Замок больше не мог держаться. Переговоры были краткими: гарнизон согласился капитулировать на рассвете, выдать архиепископу всех совершенных еретиков при условии, что жизнь остальных будет пощажена. Удалось спустить со стены на верёвках нескольких еретиков, которые таким образом спаслись. Капитуляция была исполнена. Архиепископ нашёл быстрый способ принять исповеди. У подножия вершины, нагромоздив дерево, воздвигли ряд костров, которые и зажгли. Совершенным было приказано отречься от своей веры; после их отказа их бросили в пламя. Так погибли двести пять мужчин и женщин. Победители могли торжественно написать папе: «Мы раздавили голову дракона!»

Обещали сохранить жизнь остальным пленным; но это было сделано, чтобы извлечь из них как можно больше пользы. Месяцами инквизиторы Феррер и П. Дюран старались получить путём допросов свидетельства против еретиков далёких или близких, живых или мёртвых. От старого Раймунда де Перейля до десятилетнего ребёнка — все были вынуждены раскрывать случаи поклонения или «охеретичения», которые они могли вспомнить. Целые тома были исписаны; составлялись бесконечные списки, в которых фигурировали имена всех тех, кто на протяжении периода, восходящего на тридцать или сорок лет, присутствовал на проповедях или обрядах утешения по всей стране вплоть до Каталонии. Тщательно разыскивались и записывались те, кто поставлял продовольствие людям Монсегюра. Так были обильно перегружены грозные регистры инквизиции, и можно было распознать все разветвления, которые ересь пустила по стране за поколение и более. Это обещало numerous эксгумации, прибыльные конфискации; это давало инквизиторам безошибочное оружие, чтобы схватить свои жертвы и опровергнуть все отрицания. Что касается средств, использованных для получения этих сведений, мы вынуждены строить догадки. Пытка ещё не применялась; пленным обещали сохранить жизнь; с другой стороны, такие еретики не могли избежать пожизненного заключения. Однако удалось сломить самые упорные сопротивления. Так, сам Раймунд де Перейль, решительно перенёсший превратности крестовых походов и державшийся до последнего момента, порылся в глубинах своей памяти, чтобы донести на всех, кто, насколько он знал, поклонялся министру. Можно представить, каковы были ужасы этих двух месяцев предварительного заключения, способные сломить такую силу духа и привести этого человека на последнюю ступень бесчестия. Видели даже, как совершенный еретик Арно де Брелос, взятый в плен, когда бежал в Ломбардию, раскрыл имена всех, кто предоставил ему приют и присутствовал на его службах во время его странствующей миссии.

Отныне для катаров не оставалось надежды, кроме Бога. Последние пружины сопротивления были сломаны. Один за другим все их опоры пали; им оставалась лишь пассивная борьба, мученичество. Инквизиция могла на досуге травить и хватать свои жертвы. Король и граф могли затем вмешаться и предписать конфискацию, постепенно передавая таким образом все владения Юга в руки ортодоксов и верных подданных. Однако вера катаров была столь живуча, что отчаянная борьба продолжалась ещё три поколения. Неудивительно, однако, что столь страшные удары сначала посеяли смятение среди еретиков. В поэме, написанной около этого времени доминиканцем Изарном, еретик Сикар де Фигейрас говорит, что их лучшие друзья обманули их доверие, обернулись против них и предают их. Никакие достоверные данные не позволяют нам оценить число верующих, которые тогда, даже ценой пожизненного заключения, оставили свою религию. Это число должно было быть значительным, ибо известно, что около этого времени Нарбоннский собор просил инквизиторов отложить свои приговоры за нехваткой необходимых материалов для строительства тюрем. Невозможно было разместить стада еретиков, которые поспешно приходили обвинить себя и просить прощения после истечения срока благодати: ещё в декабре 1234 года этот срок был продлён по приказу Иннокентия IV.

В населении, где ересь находилась в непрерывном брожении, рвение инквизиторов находило, помимо этих тысяч добровольных кающихся, широкое поле действия. Всякий, кто признавался, был обязан назвать имена всех, кого он видел участвующими в еретических действиях, всех, кого он видел совращёнными в ересь на смертном одре. Так получали бесчисленные указания, позволяющие вызвать в суд тех, кто отказывался обвинить себя. Что же до тех, кого смерть лишила возможности отречься, их выкапывали и сжигали их кости.

Несколько лет инквизиторы работали без перерыва. Терроризированное население больше не оказывало никакого сопротивления: оно свыклось с отчаянием кающихся, приговорённых к пожизненному заключению, со зрелищем разложившихся трупов, влачимых по улицам, с ужасом этих костров, где жертвы, прежде чем быть преданными вечному огню, сгорали в мирском пламени. Кажется, однако, что должность инквизитора не была лишена опасности. Ещё опасались попыток мести. Безьеский собор в 1246 году, предписывая инквизиторские поездки, освободил инквизиторов от обязанности лично отправляться в те области, где их безопасность показалась бы под угрозой. В 1247 году Иннокентий IV разрешил вызывать обвиняемых, проживающих вдали, чтобы инквизиторы во время путешествия не подвергались опасности попасть в какую-нибудь ловушку.

Люди, исполнявшие тогда в Лангедоке обязанности инквизиторов, не знали ни страха, ни усталости; они лишь редко пользовались этой уступкой благоразумию. Бернар де Ко, столь справедливо прозванный молотом еретиков, был в то время душой тулузской инквизиции. После периода действий в Монпелье и Ажене он получил в коллеги человека с характером, идентичным его собственному, Жана де Сен-Пьера. Они провели полное расследование по всей провинции, просеивая население сквозь сито так, что мало совестей могло ускользнуть от их розысков. Сохранился неполный отчёт об этом расследовании, охватывающий 1245 и 1246 годы, в течение которых было посещено шестьсот населённых пунктов, почти половина Лангедока. Это была огромная работа, которую инквизиторы должны были вести с невероятной энергией, судя по огромному числу допросов, собранных в незначительных городах: двести тридцать в Авиньоне; в Фанжо — сто; в Мас-Сент-Пюэль — четыреста двадцать. Г-ну Молинье принадлежит комментарий к этому любопытному документу. Историк не подсчитал точное число рассмотренных дел, но оценивает общее приблизительное число в восемь-десять тысяч. Если подсчитать, что представляет собой это число судебных действий, допросов и очных ставок, остаёшься поражённым сверхчеловеческой энергией, проявленной основателями инквизиции. Можно предположить, как это вытекало из чтения приговоров, вынесенных Пьером Челла, что участь жертв, раздавленных этой грудой доносов, решалась без особых угрызений совести. По крайней мере, они избежали бесконечных и чудовищных формальностей, принятых позже инквизицией, когда она могла действовать на досуге. Трудно понять, имея перед глазами такой документ, что епископы Лангедока жаловались в 1245 году на чрезмерную снисходительность инквизиции, что они констатировали постоянные успехи ереси и требовали от инквизиторов больше энергии. По-видимому, между епископатом и инквизицией было непонимание, ибо в том же году Иннокентий IV предписал инквизиторам Лангедока применять их обычную процедуру только к случаям явной ереси и к проступкам, влекущим лёгкое наказание: что же до процедур, начатых за преступления, наказуемые тюрьмой, крестами, далёкими паломничествами и конфискацией, они должны были быть приостановлены до тех пор, пока собор, который должен был открыться в Лионе, не примет окончательных правил. Фактически именно Безьеский собор, собравшийся в 1246 году, урегулировал эти вопросы и опубликовал новый кодекс процедуры [12].

Граф Раймунд, отныне всецело преданный католицизму, принял активное участие в этих мерах. Его бурная жизнь приближалась к концу. Чтобы оставаться в добром согласии с Церковью, которая обеспечивала ему, ценой его запоздалого рвения, покой и богатство, он не колебался проливать кровь своих подданных. Правда, он не мог бы их спасти, даже если бы имел такое желание. Он хотел блистательно явить свою ненависть к ереси. В 1247 году он приказал своим чиновникам силой водить жителей всех городов и деревень, которые окажутся на пути монахов, на их проповеди. В 1249 году в Берлаже, близ Ажена, у него хватило печального мужества велеть сжечь восемьдесят верующих, которые в его присутствии исповедали свои заблуждения, — намного превзойдя в этом случае жестокость, обычную для инквизиторов. Около того же времени король Хайме Арагонский остановил действие инквизиции на территории Нарбонны. Возможно, это решение было вызвано убийством двух инквизиторских чиновников и уничтожением их протоколов; чтобы восстановить список приговоров и длинный ряд свидетельств, собранных против подозреваемых, требовались бесконечные усилия. Иннокентий IV по просьбе короля запретил архиепископу и инквизиторам вести процедуры по ереси; провинциал доминиканцев Испании и Раймунд де Пеньяфорте получили затем поручение назначить новых инквизиторов в французских владениях Арагона.