
Полная версия:
ЧУЖИЕ ИМЕНА – (роман)
— Но я не ребёнок!
Гиорги посмотрел на сына без раздражения.
— Именно поэтому я хочу, чтобы ты научился отличать смелость от нетерпения. Ты думаешь, что взрослый человек тот, кто первым бросается навстречу опасности. Это не так. Иногда взрослость начинается с умения остаться дома, когда сердце требует другого.
Давид опустил глаза. Ему было трудно принять эти слова, но он не стал спорить.
Мариам молчала. Она знала, что муж прав, и всё же понимала сына. Ей самой хотелось отправиться на поиски, пройти все дороги, заглянуть в каждый дом, спросить каждого встречного, не видел ли он мальчика с деревянной лошадкой.
— А если они уже далеко? — тихо спросила она.
Гиорги взял её руку.
— Тогда мы будем искать дальше.
— А если Леван забудет наш дом?
— Он не забудет.
— Ты так говоришь, потому что веришь в это или потому что хочешь, чтобы я поверила?
Гиорги не сразу ответил.
— Потому что дом — это не только стены. Он в том, как ты зовёшь его к ужину, как поправляешь ему одеяло, как поёшь, когда он не может уснуть. Даже если однажды он не вспомнит дороги сюда, что-то из этого останется с ним.
Мариам отвернулась к очагу. Она не хотела, чтобы дети видели её слёзы, но теперь рядом были только муж и старший сын.
Давид поднялся.
— Я завтра пойду к Арчилу. Он обещал показать мне ту птицу, которую хранит.
— Иди, — сказал Гиорги. — Только не задерживайся до темноты.
Когда Давид вышел, Бесо, до этого необычно молчаливый, негромко произнёс:
— Я поеду с тобой к морю.
Гиорги посмотрел на друга.
— Ты и так слишком много для меня сделал.
— Не начинай. Я не из тех, кто бросает друга на полпути. К тому же у меня есть одно преимущество перед тобой.
— Какое?
— Я умею разговаривать с людьми, которые не желают разговаривать с тобой.
Мариам впервые за вечер улыбнулась.
— Это правда. Иногда мне кажется, что Бесо мог бы уговорить даже камень уступить ему дорогу.
— Только если камень хорошо воспитан, — ответил Бесо.
Смех получился коротким, но он вернул дому привычное тепло. И Гиорги подумал, что именно ради таких мгновений нельзя позволить страху стать хозяином их жизни.
Глава 19. Под защитой чужого имени
В Каире утро начиналось раньше, чем в горах. Над городом ещё держалась прохлада, когда Хасан вышел во внутренний двор военного дома. На каменных плитах блестела вода после ночного полива, у стены стояли осёдланные лошади. Али уже занимался с двумя молодыми учениками. Он исправлял их стойку с такой серьёзностью, будто от каждого движения зависела судьба целого войска.
— Ты рано поднялся, — заметил Хасан.
— Я хотел успеть до твоего прихода.
— Значит, ты хотел, чтобы я увидел, как ты работаешь.
Али улыбнулся.
— А разве это плохо?
— Нет. Плохо, когда человек работает только тогда, когда на него смотрят.
Хасан остановился возле учеников и несколько минут наблюдал за занятием. Один из мальчиков держал деревянный меч слишком высоко. Хасан поправил его руку, показал, как переносить вес тела, и объяснил, почему сильный удар ещё не означает победу.
— Запомните, — сказал он обоим, — оружие помогает человеку защитить себя. Но если человек начинает искать повод его применить, оружие уже управляет им.
Али посмотрел на наставника. В последние дни Хасан всё чаще говорил о вещах, которые прежде оставлял при себе.
После занятия они направились к помещению, где временно разместили детей и Кетеван. За ночь удалось достать чистую одежду, воду и еду. У Гиви прошёл жар, но мальчик всё ещё был слаб. Тамара сидела рядом с ним, а Михаил помогал Али разложить принесённые вещи.
Кетеван стояла у окна. Она услышала шаги и повернулась.
— Господин Хасан, — сказала она по-грузински, — мне нужно поговорить с вами.
Он остановился.
Её речь была простой, без украшений, но каждое слово отозвалось в нём странным чувством. Он понимал не всё. Некоторые звуки казались знакомыми, словно он когда-то слышал их во сне, а потом забыл.
— Говорите медленнее, — попросил он на языке, который она понимала.
Кетеван повторила просьбу. Она хотела узнать, удалось ли выяснить что-нибудь о её муже и дочери.
— Пока нет, — ответил Хасан. — Но Юсуф занимается этим. Он отправил людей в несколько мест, где могли останавливаться караваны.
— Моей дочери шесть лет. Её зовут Медея. Она боится темноты и не любит оставаться одна. Если она проснётся и не увидит меня…
Кетеван не закончила фразу.
Хасан не стал говорить ей, что всё непременно будет хорошо. Он уже понял, насколько жестоки бывают такие обещания.
— Я не могу обещать, что мы быстро найдём её, — сказал он. — Но я обещаю, что не позволю забыть её имя.
Кетеван долго смотрела на него.
— Вы знаете, что такое потерять имя?
Хасан невольно опустил глаза.
— Знаю.
— Тогда вы понимаете меня.
Он не ответил. В памяти неожиданно возникла женщина, склонившаяся над маленьким мальчиком. Он не видел её лица ясно, не мог вспомнить цвет одежды или место, где это происходило. Но помнил ладонь на своей голове и голос, произносивший короткое слово.
Мальчик в воспоминании плакал. Женщина пела.
Хасан медленно отошёл к окну. За стенами военного дома шумел город, звенели медные сосуды, перекликались торговцы. Здесь была его жизнь — настоящая, прожитая им, а не выдуманная. Он не собирался от неё отказываться. Но теперь понимал, что за стенами этой жизни существовала другая история, начало которой он не знал.
Вскоре появился Юсуф. Он принёс несколько листов с записями и выглядел усталым.
— Есть новости? — спросил Хасан.
— Немного. Один из караванщиков подтвердил, что женщина по имени Медея действительно была среди детей, доставленных на промежуточную стоянку. Но потом караван разделили. Девочку отправили не в Каир.
Кетеван схватилась за край стола.
— Куда?
— Точно неизвестно. Есть два возможных направления. Одно ведёт к побережью, другое — к владениям человека, который снабжает военные дома молодыми слугами.
— Ты знаешь его имя? — спросил Хасан.
— Пока нет. Но знаю, кто может его назвать.
— Кто?
— Салих.
Хасан нахмурился.
— Он не станет говорить добровольно.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты собираешься к нему?
Юсуф положил записи на стол.
— Потому что я слишком долго знал, где искать выгоду, и слишком мало думал о том, где искать правду. Теперь мне придётся исправлять собственные ошибки.
— Ты понимаешь, что он может обвинить тебя в измене?
— Уже обвиняет.
Хасан внимательно посмотрел на молодого человека. В его голосе не было прежней нерешительности, но и уверенности человека, которому нечего терять, тоже не было. Юсуф боялся. Просто впервые страх перестал быть для него достаточной причиной бездействовать.
— Один ты не пойдёшь, — сказал Хасан.
— Я не просил сопровождения.
— А я не спрашивал, просишь ли ты его.
Али, стоявший у двери, услышал последние слова.
— Я могу поехать с вами.
— Нет, — ответил Хасан. — Ты останешься здесь.
— Но…
— Здесь тоже есть работа. Проследи, чтобы детям ни в чём не отказывали. И особенно присматривай за Гиви. Если ему снова станет хуже, немедленно позови лекаря.
Али хотел возразить, но, взглянув на наставника, промолчал.
Юсуф собрал записи.
— Есть ещё одно обстоятельство. Кара-Мустафа узнал, что дети находятся под вашей защитой. Он требует встречи с Беем Абдуллой.
— Пусть встречается.
— Он будет добиваться, чтобы вас отстранили от этого дела.
Хасан посмотрел на Кетеван, на Тамару, которая осторожно укрывала уснувшего Гиви, на Михаила, пытавшегося выглядеть старше своих лет.
— Тогда ему придётся объяснить, почему он считает, что имеет право распоряжаться чужими детьми.
В этот момент в комнату вошёл Исмаил. Он принёс кувшин с водой и остановился у двери.
— Господин Хасан, — произнёс он, — там один человек спрашивает вас. Он говорит, что пришёл от Бея Абдуллы.
— Кто он?
— Не назвался. Но сказал, что дело срочное.
Хасан взглянул на Юсуфа.
— Оставайся здесь. Я скоро вернусь.
Он вышел во двор, где у ворот стоял незнакомый мужчина в дорожной одежде. Тот поклонился и передал сложенный лист с печатью.
Хасан развернул письмо. Бей Абдулла сообщал, что Кара-Мустафа уже прибыл в его дом и требует немедленного решения. Хасан должен был явиться без промедления.
Ниже, другой рукой, была добавлена короткая строка:
«Не доверяй тем, кто обещает тебе спокойствие. Иногда спокойствие покупают чужой судьбой».
Хасан перечитал её дважды.
Он не знал, кто написал эти слова — сам Бей Абдулла или кто-то из его приближённых. Но теперь понимал: дело перестало быть спором о нескольких пленниках. Люди, привыкшие распоряжаться чужими жизнями, почувствовали, что кто-то нарушил порядок, на котором держалась их власть.
И Хасан собирался встретить их не как человек, защищающий собственную выгоду, а как человек, которому наконец стало ясно, что справедливость иногда требует заплатить за неё самому.
Глава 20. Чужие условия
Дом Бея Абдуллы стоял неподалёку от одной из главных улиц Каира, за высокой каменной стеной, скрывавшей от посторонних глаз внутренний двор с фонтаном и апельсиновыми деревьями. Здесь принимали военных начальников, торговцев, посланников и людей, чьи имена не всегда произносили вслух. Хасан бывал здесь много раз, но сегодня дорога к знакомым воротам казалась ему непривычно долгой.
У входа его встретил Мурад.
— Бей ждёт тебя.
— Один?
— Нет. Кара-Мустафа уже здесь.
Хасан остановился.
— Значит, разговор начался без меня.
— Он не любит ждать.
— Это его трудность.
Мурад едва заметно усмехнулся и повёл его внутрь.
Бей Абдулла сидел у низкого столика. Перед ним стояли чашки с кофе, к которым никто не притронулся. Кара-Мустафа расположился напротив, в дорогой одежде, с перстнями на пальцах. Он выглядел человеком, который привык покупать не только товары, но и время собеседников.
— Хасан, — приветствовал его Бей. — Садись.
— Благодарю, господин.
Кара-Мустафа оглядел его с лёгкой улыбкой.
— Я слышал, ты решил заняться благотворительностью.
— Я решил заняться порядком там, где его не оказалось.
— Красивый ответ. Но порядок в торговле начинается с исполнения договорённостей.
— Договорённость не может оправдывать всё.
Кара-Мустафа поставил чашку на стол.
— Эти дети доставлены по согласованному маршруту. За них уплачены деньги. Люди потратили время, средства, силы. Ты не можешь просто объявить, что теперь они принадлежат тебе.
— Я не объявлял, что они принадлежат мне.
— Тогда почему ты их удерживаешь?
— Потому что они не товар.
В комнате стало тихо.
Бей Абдулла поднял глаза на Хасана. Он не вмешивался, но внимательно следил за разговором.
Кара-Мустафа вздохнул, словно перед ним сидел неразумный ученик.
— Ты говоришь так, будто не знаешь, как устроен этот мир. Дети из горных областей, мальчики из бедных семей, пленники после набегов… Их всё равно увезут. Здесь им дадут пищу, одежду, обучение. Некоторые получат положение, о котором на родине и мечтать не могли.
— Ты говоришь о тех, кому повезло, — ответил Хасан. — А что ты скажешь о тех, кто не пережил дороги? О тех, кого разлучили с матерями? О тех, кто перестал говорить?
— Всякая дорога имеет свою цену.
— Только платят за неё не те, кто её прокладывает.
Кара-Мустафа посмотрел на него уже без улыбки.
— Ты сам прошёл этот путь. И разве твоя жизнь оказалась несчастной?
Хасан выдержал его взгляд.
— Нет. Я благодарен тем, кто дал мне возможность выучиться, стать воином, обрести уважение. Но моя удача не делает правильным то, что со мной сделали в детстве.
Бей Абдулла впервые подался вперёд.
— Это важное различие, Кара-Мустафа. Не всякий человек, получивший выгоду от обстоятельств, обязан оправдывать обстоятельства.
Торговец перевёл взгляд на хозяина дома.
— Я пришёл не для того, чтобы обсуждать философию. Мне нужны ясные ответы. Когда дети будут переданы?
— Не будут, — сказал Хасан.
— Ты забываешь, кому служишь.
— Нет. Я помню, кому обязан своим положением. И потому говорю открыто.
Кара-Мустафа медленно поднялся.
— Тогда я буду вынужден обратиться к тем, кто выше тебя.
— Обращайся.
— Ты рискуешь потерять всё.
Хасан тоже встал.
— Я знаю.
Торговец повернулся к Бею Абдулле.
— Надеюсь, вы понимаете, что подобные решения имеют последствия не только для него.
— Понимаю, — ответил Бей. — Именно поэтому я пока не тороплюсь принимать твою сторону.
Кара-Мустафа поклонился, но в этом поклоне не было уважения.
— Мы ещё поговорим.
Когда он вышел, Бей Абдулла некоторое время молчал. Затем жестом предложил Хасану сесть.
— Ты поставил меня в трудное положение.
— Я не хотел подвергать вас опасности.
— Не льсти себе. Ты уже подверг меня опасности. Вопрос в том, стоила ли она того.
Хасан не ответил.
— Сколько детей у тебя сейчас?
— Трое мальчиков, девочка и женщина из Грузии.
— А остальные?
— Их судьба пока неизвестна.
— И ты собираешься искать каждого?
— Если смогу.
Бей Абдулла посмотрел на него с усталостью человека, который слишком хорошо знал цену большим обещаниям.
— Ты хочешь исправить то, что случилось с тобой.
— Возможно.
— Но ты не вернёшь себе детство, Хасан.
— Я этого и не жду.
— Тогда чего ты добиваешься?
Хасан подумал о Кетеван, о Тамаре, о мальчике Гиви, который впервые за несколько дней уснул без страха, о Михаиле, скрывавшем слёзы за упрямством. Вспомнил и Исмаила, который не знал даже названия своей родной реки.
— Чтобы у них осталось будущее, — ответил он.
Бей Абдулла отвёл взгляд.
— Оставь детей под своей защитой. Но не выходи за пределы Каира без моего разрешения. И не думай, что я смогу остановить Кара-Мустафу, если он найдёт поддержку среди других домов.
— Я понял.
— Нет, Хасан. Ты пока не понял. Этот человек не простит тебе публичного отказа. Он будет искать не только способ вернуть детей, но и возможность доказать, что ты потерял рассудительность.
Хасан поднялся.
— Тогда я постараюсь не дать ему такого повода.
— И ещё одно. Если узнаешь, что кто-то из детей принадлежит семье, готовой заплатить за его возвращение, не принимай решения самостоятельно. Мне нужны сведения, прежде чем начнутся новые неприятности.
Хасан кивнул. Он понимал, что помощь Бея Абдуллы не была безусловной. Но пока это была возможность выиграть время.
Уже у выхода его догнал Мурад.
— Ты слишком далеко зашёл, — тихо сказал он.
— Возможно.
— Кара-Мустафа не из тех, кто забывает обиды.
— Я это заметил.
Мурад помедлил.
— Будь осторожен. Не все в этом доме согласны с Беем.
Хасан посмотрел на него внимательнее.
— Ты предупреждаешь меня?
— Я предупреждаю человека, с которым давно знаком.
— Тогда спасибо.
Мурад не ответил и вернулся во двор.
Глава 21. Синяя лента
На следующее утро Давид отправился к Арчилу. Он взял с собой деревянную птицу, которую вырезал у реки, и спрятал её за поясом. Ему хотелось показать старику свою работу, хотя он подозревал, что Арчил найдёт в ней десяток недостатков.
Дом Арчила стоял на склоне, за небольшим садом. Виноградная лоза оплела деревянную беседку, возле которой старик чинил старую уздечку.
— Опять пришёл? — спросил он, не поднимая головы.
— Ты же обещал показать птицу.
— Я обещал показать одну птицу. Не говорил, что она тебе понравится.
— А если не понравится?
— Значит, будешь смотреть на другую.
Давид рассмеялся.
Арчил отложил уздечку и вошёл в дом. Вернулся он с небольшой деревянной коробкой. Открыв крышку, достал фигурку птицы. Она была вырезана из тёмного орехового дерева, с тонкими крыльями и чуть наклонённой головой. Работа была удивительно точной, хотя дерево местами потемнело от времени.
Давид осторожно взял фигурку.
— Очень красивая.
— Её сделал мальчик, которого увезли много лет назад.
— Он был грузином?
— Да. По крайней мере, так он мне сказал. Его звали Арсен. Он был примерно твоего возраста, когда я впервые его увидел. Только не такой высокий и не такой упрямый.
— А ты его знал?
— Недолго. Я встретил его на дороге, когда он уже находился среди чужих людей. Он почти не говорил. Но эту птицу вырезал сам, а потом отдал мне.
— Почему?
Арчил провёл пальцем по крылу фигурки.
— Сказал, что если однажды вернётся, я должен буду узнать его по этой птице. Я обещал сохранить её.
— И ты веришь, что он вернётся?
Старик не сразу ответил.
— Я верю, что обещание нужно хранить, даже когда не знаешь, сбудется ли оно.
Давид достал свою фигурку.
— Я тоже вырезал птицу.
Арчил внимательно рассмотрел её.
— У этой крыло слишком тяжёлое.
— Я знаю.
— А хвост короткий.
— И это знаю.
— Но она похожа на птицу.
— Значит, я не зря старался.
Арчил улыбнулся.
— Не зря.
Он поставил обе фигурки рядом. Одна была старой, потемневшей, с тонкими линиями, другая — ещё грубоватой, с неровным крылом. И всё же в них было что-то общее.
— Почему ты не рассказал моему отцу об Арсене раньше? — спросил Давид.
— Потому что тогда я ещё не знал, что твой отец станет искать детей. И потому что не всякую историю следует рассказывать только ради того, чтобы облегчить собственную душу.
— А теперь?
— Теперь, возможно, она ему пригодится.
Давид задумался.
— Ты думаешь, этот мальчик ещё жив?
— Я не знаю.
— А если он вернётся и не узнает тебя?
Арчил осторожно положил фигурку обратно в коробку.
— Тогда я покажу ему птицу. Может быть, он вспомнит не меня, а тот день, когда её вырезал. Иногда этого достаточно, чтобы человек нашёл дорогу к себе.
Они ещё долго разговаривали. Арчил рассказывал о старых дорогах, о людях, которые возвращались спустя годы, и о тех, кто так и не смог найти родной дом. Давид слушал, не перебивая.
Когда он вышел из сада, у ворот стояла Нино. Её синяя лента развевалась на ветру.
— Долго ты там был, — сказала она.
— Арчил рассказывал.
— Он всегда рассказывает. Даже когда его никто не спрашивает.
— Зато он знает многое.
Нино посмотрела на фигурку, которую Давид держал в руке.
— Это та самая птица?
— Нет. Эта моя. Но я видел ту, которую сделал мальчик, увезённый много лет назад.
— И что ты о нём узнал?
— Что он хотел, чтобы его помнили.
Нино помолчала.
— Наверное, все хотят, чтобы их помнили.
— Не все. Некоторые хотят, чтобы их нашли.
Девочка опустила глаза. Потом достала из кармана небольшой кусочек синей ткани.
— Я хотела отдать тебе это.
— Зачем?
— На память.
— У меня и так есть память о тебе.
— Но ты ведь поедешь с отцом?
— Он пока не разрешил.
— А если разрешит?
Давид посмотрел на ткань. Она была оторвана от старой ленты, которую Нино носила ещё прошлой весной.
— Я не знаю, когда вернусь.
— Я тоже не знаю, — сказала она. — Но если ты забудешь дорогу домой, я буду сердиться.
Давид улыбнулся.
— Тогда мне придётся запомнить её очень хорошо.
Нино протянула ему ткань. Он взял её и осторожно завязал вокруг запястья.
Они пошли вниз по тропе. Солнце освещало крыши домов, в садах работали женщины, издалека доносился стук молотка. Селение жило обычной жизнью, словно ничего страшного не происходило.
Но Давид уже знал, что за пределами этих гор существовали дороги, на которых дети теряли свои имена. И теперь ему казалось, что он обязан сделать всё возможное, чтобы хотя бы один из них смог вернуться.
Когда они подошли к дому Гиорги, Нино остановилась.
— Передай привет своей матери.
— Передам.
— И Левану тоже.
— Он будет рад.
Нино кивнула и пошла обратно.
Давид ещё некоторое время смотрел ей вслед, потом вошёл во двор. Мариам развешивала бельё, а Леван сидел на ступеньках и катал по каменным плитам свою деревянную лошадку.
— Ты где был? — спросил младший брат.
— У Арчила.
— Он показал птицу?
— Да.
— Она лучше моей лошадки?
Давид присел рядом.
— Нет. Она просто другая.
Леван удовлетворённо кивнул и снова принялся играть.
Давид посмотрел на него и вдруг понял, что именно такие простые вещи он боялся потерять больше всего: голос матери из дома, запах хлеба, шум реки, смех младшего брата, синюю ленту Нино на ветру.
Он поднялся и вошёл в дом.
На столе лежала карта, которую Гиорги разложил перед собой. Отец изучал дороги к побережью.
— Ты всё-таки собираешься ехать? — спросил Давид.
— Да.
— Тогда возьми мою птицу.
Гиорги поднял голову.
— Зачем?
— Может быть, она кому-нибудь напомнит о доме.
Отец долго смотрел на сына, потом взял деревянную фигурку и положил рядом с картой.
— Возьму.
И Давид впервые за последние дни почувствовал, что его желание помочь не осталось только словами.
Глава 22. Человек, который помнил лица
Юсуф знал, что Салих не любит принимать посетителей без предупреждения. Особенно тех, кто прежде работал рядом с ним, а теперь вдруг начинал задавать вопросы о судьбе людей, которых следовало считать уже проданными.
Поэтому он не стал посылать гонца и не стал искать посредника. Он отправился сам.
Салих жил в большом доме неподалёку от торгового двора. Ворота были открыты, но у входа стояли двое вооружённых слуг. Один узнал Юсуфа и хотел было пропустить его, однако второй остановил гостя.
— Господин занят.
— Скажи ему, что пришёл Юсуф.
— Он знает, кто ты.
— Тогда ему будет проще решить, принимать меня или нет.
Через несколько минут слуга вернулся и провёл его во внутренний двор.
Салих сидел под навесом, рассматривая записи в толстой книге. Он был старше Юсуфа лет на двадцать, обладал тяжёлым взглядом и привычкой выслушивать собеседника до конца, прежде чем отвечать. Именно за эту выдержку Юсуф когда-то его уважал.
— Ты изменился, — сказал Салих вместо приветствия.
— Все меняются.
— Не все так быстро.
Юсуф сел напротив.
— Мне нужны сведения о детях, которых доставили последним караваном.
Салих закрыл книгу.
— Ты пришёл просить?
— Пришёл спрашивать.
— Разница небольшая.
— Для меня теперь большая.
Салих посмотрел на него внимательнее.
— Ты действительно решил стать защитником пленников?
— Я решил перестать помогать тем, кто делает их пленниками.
— Красиво сказано. А что ты собираешься делать, когда люди перестанут платить тебе за красивые слова?
Юсуф не ответил сразу. Он вспомнил первую дорогу, на которой сопровождал караван. Тогда он ещё верил, что его работа заключается только в переводе. Он объяснял людям приказы, договаривался о ночлеге, записывал имена. И каждый раз убеждал себя, что не принимает решений, а значит, не несёт ответственности за чужую судьбу.
— Буду искать другую работу, — наконец произнёс он.
Салих усмехнулся.
— Ты думаешь, это так просто?
— Нет.
— Тогда зачем пришёл?
— Среди увезённых детей была девочка по имени Медея. Ей около шести лет. Её мать находится в Каире. Я хочу знать, куда отправили ребёнка.
Салих нахмурился.
— Ты задаёшь вопросы, которые могут дорого обойтись.
— Мне уже говорили.
— И всё же ты здесь.
— Да.
Салих поднялся и прошёлся вдоль стены. Некоторое время он молчал, затем остановился возле открытого окна.
— Девочку отправили вместе с двумя другими детьми. Их должны были доставить в портовый город, а оттуда переправить дальше. Но я не знаю, добрались ли они.
— Кто сопровождал обоз?
— Человек по имени Рашид.
— Где его найти?
— Ты слишком много хочешь узнать за один разговор.
— Тогда начнём с одного ответа. Где сейчас Рашид?
Салих вернулся к столу.
— Он должен быть в торговом дворе к полудню. Но, Юсуф, послушай меня внимательно. Если ты вмешаешься, ты не спасёшь всех. Ты только сделаешь себя врагом людей, которые привыкли решать такие вопросы без свидетелей.
— А если не вмешиваться?
— Тогда проживёшь дольше.
Юсуф поднялся.
— Возможно. Но я не уверен, что смогу уважать себя.
Салих не удерживал его. Только когда Юсуф уже направился к воротам, окликнул:
— Подожди.
Молодой человек обернулся.
— Девочку звали Медея, говоришь?

