
Полная версия:
ЧУЖИЕ ИМЕНА – (роман)

САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ
ЧУЖИЕ ИМЕНА – (роман)
ЧУЖИЕ ИМЕНА – (роман)
Исторический роман
О тех, кого разлучили с родиной, но не смогли заставить забыть её.
ПРОЛОГ
Колыбельная, которую не забыли
В тот вечер в горах долго не гасли огни.
Над селением стояло прозрачное осеннее небо, и на его тёмной глубине одна за другой загорались звёзды. Внизу шумела река, ударяясь о камни, а ветер, спускавшийся с горных склонов, шевелил виноградные листья и заставлял поскрипывать старую деревянную калитку у дома Гиорги.
Во дворе пахло дымом, свежим хлебом и спелым виноградом. На низком столике остывала глиняная посуда, возле очага потрескивали дрова. Старший сын хозяина, шестнадцатилетний Давид, сидел на ступеньке и чинил ремень для конской сбруи. Рядом возился его младший брат Леван, которому недавно исполнилось восемь. Он пытался вырезать из дерева маленькую лошадку, но нож всё время соскальзывал, и работа продвигалась медленно.
— Ты опять делаешь её без хвоста, — заметил Давид.
— У настоящей лошади хвост есть, — сердито ответил Леван.
— Тогда почему у твоей нет?
Мальчик посмотрел на своё творение, задумался и протянул брату нож.
— Сам сделай.
Давид рассмеялся, но нож не взял.
Из дома вышла их мать, Мариам. Она несла корзину с яблоками и поставила её на стол. В дверях на мгновение задержалась, оглядывая двор, словно хотела запомнить всё сразу: старую грушу у стены, сложенные возле сарая дрова, мальчиков на ступеньках, мужа, который разговаривал с соседями у ворот.
Всё было на своих местах. Так бывало много лет.
— Леван, — позвала она, — иди сюда. Уже поздно.
— Ещё немного, мама.
— Ты говорил это, когда солнце стояло над горой.
— Но я почти закончил!
Мариам подошла к нему, присела и осторожно взяла деревянную лошадку.
— А кто на ней будет ездить?
— Я.
— Значит, ей нужно имя.
Мальчик задумался.
— Назову её Мерани.
— Хорошее имя, — сказала мать. — Только не заставляй её скакать быстрее, чем она может.
— Лошади должны быть быстрыми!
— Быстрыми — да. Но не все дороги ведут туда, куда хочется.
Давид поднял голову. Он услышал в материнских словах что-то необычное, но спросить не успел. Из-за ворот донёсся голос отца.
Гиорги возвращался вместе с двумя соседями. Они говорили негромко, и по их лицам было заметно, что разговор за пределами дома оказался не таким весёлым, каким начинался. Один из соседей попрощался у калитки, второй задержался, пожал хозяину руку и ушёл по узкой дороге.
— Что случилось? — спросила Мариам.
— Ничего, о чём стоило бы говорить при детях, — ответил Гиорги.
Но Давид уже заметил, как отец посмотрел в сторону горного перевала.
В последние недели в селении всё чаще обсуждали тревожные вести. Говорили о вооружённых отрядах, появлявшихся на дальних дорогах, о людях, исчезавших во время поездок, о семьях, которые покидали свои дома и перебирались к родственникам. Одни рассказывали о набегах, другие — о торговцах, скупающих пленников и перепродающих их далеко за морем. Никто не знал, где в этих рассказах правда, а где преувеличение.
Но люди всё чаще стали запирать ворота раньше обычного.
— В верхнем ущелье видели чужих всадников, — наконец произнёс Гиорги.
— Давно?
— Сегодня утром.
— Сколько?
— Не знаю. Сосед говорит, много.
Мариам посмотрела на сыновей.
— А наши мужчины что говорят?
— Что нужно быть осторожными.
— Осторожность не спасает, если беда уже у ворот.
Гиорги ничего не ответил. Он снял пояс с кинжалом и положил его рядом с собой.
В доме стало тише.
После ужина мальчиков отправили спать. Давид долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к голосам родителей за стеной. Он уже считал себя взрослым и потому сердился, когда отец не рассказывал ему всего. Ему хотелось знать, что происходит за пределами селения, кто эти всадники и почему взрослые вдруг стали говорить вполголоса.
Леван уснул быстро.
Мариам сидела возле младшего сына, поправляя одеяло. Мальчик ворочался во сне, и его рука всё время искала край материнской одежды. Она осторожно взяла его ладонь в свою.
— Спи, мой маленький, — прошептала она.
Леван открыл глаза.
— Мама, а завтра мы пойдём к реке?
— Если отец разрешит.
— А потом к дедушке?
— Может быть.
— А ты споёшь мне ту песню?
— Какую?
— Про дорогу и про дом.
Мариам улыбнулась. Она знала эту песню с детства. Её пела мать, когда сама была маленькой, потом она пела её Давиду, а теперь — Левану. В ней не было ни славных военных побед, ни царских имён. Только дорога, горы, дом и женщина, которая ждёт возвращения того, кого любит.
Она начала тихо напевать. Мальчик закрыл глаза.
Мариам продолжала петь, пока его дыхание не стало ровным. Потом наклонилась и поцеловала его в лоб. Она ещё не знала, что однажды будет вспоминать этот вечер до последнего дня своей жизни.
Не знала, что настанет утро, когда в доме перестанут звучать детские голоса. Что ей придётся всматриваться в лица незнакомых путников, расспрашивать купцов и странников, прислушиваться к чужой речи в надежде услышать знакомое имя.
И уж тем более она не могла представить, что мальчик, которого сейчас укрывала своим одеялом, однажды будет жить под другим именем, говорить на другом языке и просыпаться в далёкой стране, не помня ни названия родного селения, ни лица женщины, которая пела ему эту песню.
Но кое-что останется с ним.
Где-то глубоко, под слоями чужих слов и воспоминаний, сохранится мелодия. Он не сможет объяснить, откуда она пришла, не сумеет назвать её и, возможно, даже не поймёт, почему при первых звуках ему становится трудно дышать.
А пока над селением стояли звёзды. В доме Гиорги ещё горел огонь. И никто из живших под этой крышей не знал, что их прежняя жизнь уже приближалась к концу. На рассвете дорога через перевал была пустынна.
Лишь далеко внизу, за поворотом, показались всадники. Они двигались неторопливо, не торопя коней и не поднимая лишней пыли. Впереди ехал человек с тёмным лицом и короткой бородой. Он несколько раз оглянулся на спутников, затем указал рукой на селение.
За его спиной тянулась долгая дорога, которая для одних была способом заработать, для других — путём к власти и богатству, а для тех, кого по ней увозили, становилась началом жизни, в которой даже собственное имя могло перестать им принадлежать.
Утро только начиналось. Мать ещё спала, а дорога уже знала, кого собиралась забрать.
Глава 1. Дом над горной рекой
Дом над горной рекой
Утро в селении начиналось раньше, чем солнце показывалось над вершинами.
Сначала просыпались собаки. Они перебегали от одного двора к другому, лениво облаивали прохожих и, казалось, знали обо всём, что происходило в округе, задолго до того, как об этом узнавали люди. Затем начинали кричать петухи, открывались деревянные ставни, и над крышами поднимался первый дым.
Гиорги уже был во дворе. Он проверял ограду возле сарая, где за ночь расшаталась одна из жердей. Работа была нехитрая, но он не любил оставлять её на потом. В хозяйстве, как он часто говорил, большая беда редко приходит одна. Обычно она начинается с маленькой неисправности, которой вовремя не придали значения.
— Отец!
Он обернулся. Давид стоял возле конюшни, держа под уздцы молодого коня.
— Что с ним?
— Хочу сегодня съездить к Закарии.
— Зачем?
— Он обещал показать мне старую дорогу через лес.
Гиорги посмотрел на сына, затем на коня.
— А ты уже умеешь находить дорогу по старым следам?
— Научуcь.
— Это не ответ.
Давид улыбнулся.
— Тогда научи меня сам.
Отец невольно усмехнулся. В последние годы сын всё чаще пытался говорить с ним как взрослый мужчина. Иногда это раздражало, иногда вызывало гордость. Гиорги помнил себя в таком возрасте: ему тоже казалось, что весь мир находится за ближайшим перевалом и ждёт только его появления.
— Сначала закончи то, что обещал сделать вчера.
— Я закончил.
— Дрова?
— Сложил.
— Загон?
— Починил.
— А седло?
Давид замолчал.
— Вот видишь, — сказал отец. — У большой дороги есть неприятная привычка: она не ждёт, пока ты закончишь свои дела.
— Значит, сегодня я останусь дома?
— Сегодня ты поедешь к Закарии. Но сначала принесёшь воду и поможешь матери.
Давид не стал спорить. Он знал, что отец редко меняет решение, если уже высказался.
Из дома вышла Мариам. В одной руке она держала кувшин, в другой — небольшой свёрток ткани.
— Вы опять обсуждаете дороги? — спросила она.
— Наш Давид собирается покорять мир, — ответил Гиорги.
— Пусть сначала покорит ведро с водой, — заметила она.
Давид рассмеялся и взял кувшин.
— Вы оба против меня.
— Мы оба за тебя, — сказала Мариам. — Просто каждый по-своему.
Она посмотрела на сына с такой нежностью, что он на мгновение отвёл глаза. Ему уже было неловко, когда мать проявляла к нему слишком много ласки при отце. Но он всё ещё любил, чтобы она поправляла ему волосы перед дорогой, проверяла, застёгнут ли ворот рубахи, и спрашивала, не забыл ли он поесть.
Леван появился во дворе, когда Давид уже собирался идти к колодцу.
— Я тоже поеду к Закарии!
— Тебя там никто не приглашал, — ответил старший брат.
— Я сам себя пригласил.
— Тогда спроси у отца.
Мальчик повернулся к Гиорги.
— Можно?
— А уроки кто будет делать?
— Вечером.
— А если вечером ты захочешь спать?
— Тогда утром.
— А если утром опять захочешь к Закарии?
Леван задумался.
— Тогда я буду делать уроки по дороге.
Гиорги рассмеялся. Даже Мариам не смогла удержать улыбку.
— Вот видишь, Давид, — сказала она, — у тебя появился серьёзный соперник. Он уже научился находить оправдания быстрее тебя.
Младший брат остался доволен собой и отправился за деревянной лошадкой, которую оставил возле стены.
Вскоре во дворе показалась Нино. Она несла корзинку с орехами, прикрытую белым полотенцем. Синяя лента, вплетённая в её тёмные волосы, слегка развевалась на ветру.
— Мариам-тётя, мама просила передать. Она вчера обещала, но забыла.
— Спасибо, доченька. А сама как?
— Хорошо.
— Твоя мать дома?
— Да. Только отец ушёл к винограднику.
Нино поставила корзинку на стол и повернулась к Давиду.
— Ты сегодня куда-нибудь собираешься?
— К Закарии.
— Опять?
— А что?
— Ничего. Просто ты всё время куда-то собираешься.
— А ты всё время спрашиваешь.
— Потому что ты никогда ничего не рассказываешь.
Давид хотел ответить, но передумал. Нино была из тех людей, с которыми спорить иногда труднее, чем с отцом: она замечала то, что другие пропускали, и не забывала сказанного.
— Закария обещал показать мне старую дорогу, — сообщил он.
— А зачем?
— Чтобы знать, куда она ведёт.
— Ты ведь даже не знаешь, куда хочешь попасть.
— Вот поэтому и хочу узнать.
Нино посмотрела на него внимательно.
— А если дорога окажется плохой?
— Тогда вернусь.
— Все так говорят.
Она произнесла это почти шутливо, но в её голосе мелькнула неожиданная серьёзность.
Мариам, стоявшая неподалёку, услышала последние слова.
— Дороги бывают разные, дети. Некоторые ведут к соседнему селению, некоторые — к морю. Но самая трудная дорога та, по которой человек уходит от своих.
Давид хотел спросить, почему мать вдруг заговорила об этом, однако в этот момент со стороны ворот раздался громкий голос:
— Гиорги! Если ты сегодня не выйдешь из дома, я решу, что ты окончательно превратился в старика!
Это был Бесо.
Он вошёл во двор с таким видом, словно собирался не на обычную встречу, а на важное государственное совещание. На плече у него висела сумка, а под мышкой он держал небольшой кувшин.
— Я принёс тебе кое-что, — объявил он.
— Если опять вино, то я не буду благодарить, — сказал Гиорги.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз ты принёс столько, что благодарить пришлось наутро.
— Значит, вино было хорошее.
Бесо поставил кувшин на стол и огляделся.
— А где твой старый Закария? Я слышал, сегодня он собирается учить молодёжь военному искусству.
— Давид поедет к нему, — ответил Гиорги.
— Прекрасно! Тогда у нас скоро появится новый полководец. Только, Давид, запомни: прежде чем командовать людьми, научись командовать собственной лошадью. Это гораздо труднее.
— А ты умеешь? — спросил мальчик.
— Я? Конечно. Моя лошадь всегда делает то, что я ей говорю.
— И что ты ей говоришь?
— Обычно прошу не сбрасывать меня при людях.
Смех разошёлся по двору. Даже Леван, который не до конца понял шутку, захихикал вслед за взрослыми.
Именно такими были дни, которые потом вспоминаются человеку всю жизнь. Не потому, что в них происходило что-то великое, а потому, что всё казалось естественным и вечным. Человек не замечает счастья, пока оно живёт рядом с ним в привычных мелочах: в голосе матери, в шутке друга, в скрипе ворот, в споре из-за пустяка.
К полудню Давид собрался в дорогу.
Мариам вышла проводить его за ворота и поправила ремень на его плече.
— Не задерживайся.
— Не буду.
— Если Закария предложит остаться до вечера, откажись.
— Хорошо.
— И не спорь с ним.
— Мама!
— Что?
— Я уже не ребёнок.
Она посмотрела на него, улыбнулась и ничего не ответила.
Давид вскочил в седло и направил коня вниз по дороге. Нино стояла возле калитки и следила за ним.
— Передай Закарии, что я тоже хочу увидеть эту дорогу! — крикнула она.
— Сама и передай!
— Ты же едешь!
— В следующий раз!
— Ты всегда говоришь «в следующий раз»!
Давид оглянулся, поднял руку и исчез за поворотом.
Мариам ещё немного постояла у ворот. Потом вернулась во двор и принялась за домашние дела.
Ничто не предвещало беды.
За горой шумела река. На склонах паслись стада. Солнце медленно поднималось к середине неба, и жизнь продолжалась так, как продолжалась вчера, неделю назад и много лет до этого.
Только старый Закария, увидев приближавшегося Давида, не сразу улыбнулся.
Он стоял возле своего дома, опираясь на длинный посох, и смотрел куда-то за перевал.
— Ты сегодня рано, — сказал он.
— Отец отпустил.
— Значит, решил, что пора.
— Пора чему?
Закария не ответил сразу. Он посмотрел на юношу, словно пытался понять, насколько тот готов услышать то, о чём взрослые в последнее время предпочитали молчать.
— Пора научиться различать дорогу и путь, Давид.
— А разве это не одно и то же?
— Нет, сынок. Дорога проходит по земле. А путь проходит через жизнь человека.
Старик повернулся к дому.
— Пойдём. Сегодня я расскажу тебе кое-что, чего не рассказывал даже твоему отцу.
Давид последовал за ним. И впервые за долгое время ему показалось, что впереди действительно начинается что-то большое. Но он ещё не знал, насколько большой окажется цена этого знания.
Глава 2. Голоса за праздничным столом
Старик, знавший дороги
Дом Закарии стоял немного в стороне от остальных строений, на невысоком склоне, откуда открывался вид на реку и дальнюю дорогу. Когда-то здесь жил его отец, затем сам Закария с женой и детьми. Но годы изменили домочадцев быстрее, чем стены: жена умерла, сыновья разъехались, один ушёл служить, другой перебрался к родственникам за горы. Старик остался один, если не считать двух собак, нескольких кур и старого коня, который давно уже больше напоминал домашнего питомца, чем боевого товарища.
Давид вошёл вслед за хозяином и огляделся. Внутри всё было просто: низкий стол, деревянные лавки, полки с посудой, оружие на стене и несколько потемневших от времени ковров. Возле очага стоял медный котёл. На стене висела небольшая икона, перед которой горела лампада.
— Садись, — сказал Закария. — Чай будешь?
— Буду.
— Тогда не торопись. У хорошего разговора не должно быть свидетелей, кроме тех, кому он предназначен.
Старик поставил на стол две чашки, достал из деревянного ящика сушёные травы и принялся готовить напиток. Давид ждал. Ему хотелось поскорее узнать, какую тайну собирается открыть Закария, но он не решался спрашивать.
Наконец старик сел напротив.
— Ты хотел увидеть старую дорогу?
— Да.
— Почему?
— Хочу знать, куда она ведёт.
— А если она приведёт туда, откуда не возвращаются?
Давид улыбнулся.
— Тогда я не пойду дальше.
— Хороший ответ. Только иногда человек не знает, что уже перешёл границу, после которой возвращение становится трудным.
Закария отпил из чашки и посмотрел в окно.
— Много лет назад я служил в одном отряде, который сопровождал купцов через горные перевалы. Не думай, будто мы были разбойниками. Тогда дороги были неспокойные, и люди нанимали вооружённую охрану. Везли ткани, железо, соль, оружие, лошадей. Иногда драгоценности. Иногда людей.
Давид поднял глаза.
— Людей?
— Пленных. Рабов. Как их только не называли. Слово менялось, а судьба оставалась прежней.
— Но разве людей можно продавать?
Закария посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты задаёшь правильный вопрос. Только мир далеко не всегда отвечает на правильные вопросы.
Он помолчал, затем продолжил:
— Я видел, как после набега целые семьи уходили из домов. Видел мужчин, которых уводили связанными. Видел женщин, пытавшихся удержать детей. Видел и другое: как местные правители заключали соглашения с людьми, которые ещё вчера сжигали их селения. Одни выкупали пленных, другие торговали ими. Иногда один и тот же человек мог утром говорить о вере и милосердии, а вечером торговаться за цену чужого сына.
— А ты?
— Что я?
— Ты сопровождал таких купцов?
Закария не отвёл глаз.
— Да.
Давид не ожидал такого ответа.
— Почему?
— Потому что был молод. Потому что нуждался в деньгах. Потому что мне казалось, будто я отвечаю только за охрану каравана и не обязан думать о том, что происходит с грузом. Человек умеет находить себе оправдания, особенно когда они помогают ему спокойно спать.
— И что изменилось?
— Однажды я услышал, как мальчик попросил торговца вернуть ему настоящее имя.
Давид молчал.
— Его звали Арсен, — сказал старик. — По крайней мере, так он назвался мне. Ему было лет десять. Он не плакал, не кричал, не просил еды. Только каждый раз, когда его называли иначе, повторял: «Меня зовут Арсен». Один из торговцев смеялся над ним. Другой бил. А мальчик всё равно повторял своё имя.
— И что с ним стало?
Закария провёл пальцем по краю чашки.
— Не знаю. Я больше никогда его не видел.
— Ты не попытался помочь?
— Пытался. Но тогда я понял, насколько мало может один человек, если остальные считают происходящее обычным делом.
Старик поднялся, подошёл к стене и снял с гвоздя старый кинжал. Ножны были потёрты, рукоять местами потемнела.
— Вот это осталось у меня с тех лет. Я носил его, когда сопровождал караваны. А потом перестал. Не потому, что состарился. Просто однажды понял, что больше не хочу быть частью дороги, по которой детей увозят от матерей.
— И ты вернулся домой?
— Да. Только домой возвращаются не все. И не всегда человек возвращается прежним.
Закария положил кинжал на стол.
— Запомни, Давид: если когда-нибудь увидишь, что человека лишают имени, не думай, будто это мелочь. Сначала у него отнимают имя. Потом язык. Потом память. А однажды ему уже объясняют, что прежней жизни никогда не существовало.
Давид долго молчал.
За окном ветер качнул ветви орехового дерева. Где-то внизу прокричала птица.
— Ты обещал показать мне дорогу, — наконец сказал юноша.
Закария улыбнулся.
— Покажу. Только сначала мы поедем не туда, куда ты ожидал.
Он вышел во двор и позвал коня.
— Сегодня познакомлю тебя с одним человеком.
— С кем?
— С человеком, который недавно вернулся из Тбилиси. Он знает больше, чем говорит. И, что гораздо опаснее, знает, кому нельзя говорить лишнего.
Старик оседлал коня, проверил подпругу и кивнул Давиду.
— Поехали.
В это время, далеко от горного селения, в большом торговом городе на побережье Чёрного моря, другой человек тоже начинал свой день.
Его звали Кара-Мустафа. Он был не воином и не правителем, хотя носил дорогую одежду, держал при себе вооружённую охрану и имел знакомых среди людей, распоряжавшихся судьбами целых областей.
Он занимался торговлей.
В его конторах учитывали ткани, зерно, лошадей, металл, оружие и множество других товаров. Он знал цены на товары в нескольких портах, имел доверенных людей на дорогах и мог за несколько дней получить сведения, на которые местным чиновникам требовались недели.
Но была у него и другая торговля, о которой он предпочитал не говорить вслух.
Люди.
В тот день к нему явился молодой посредник по имени Юсуф. Он происходил из семьи, давно связанной с торговыми делами, знал несколько языков и обладал редким даром запоминать лица. Ему было около двадцати пяти лет, и он уже успел понять, что в торговле человеческими судьбами опаснее всего не жестокость, а привычка.
— Караван задерживается, — сообщил он.
— Насколько?
— На два дня. На перевале неспокойно.
— Кто сопровождает?
— Люди Селима-бея.
Кара-Мустафа недовольно нахмурился.
— Он опять набрал молодых и неопытных?
— Говорит, что они надёжны.
— Все говорят, что их люди надёжны, пока не случается беда.
Юсуф положил на стол небольшую дощечку с записями.
— Есть ещё одна новость. В соседнем районе появились семьи, желающие продать детей.
Кара-Мустафа поднял голову.
— Продать?
— Некоторые утверждают, что это временное устройство. Будто бы детей отправляют в богатые дома на воспитание и службу.
— А ты им веришь?
Юсуф пожал плечами.
— Я верю только тому, что вижу.
— Тогда смотри внимательнее. Не каждый человек, который сам называет себя благодетелем, является таковым.
Он произнёс это без особого волнения, словно обсуждал качество товара. Но в его голосе прозвучала усталость.
— И ещё, — добавил он. — Мне нужно, чтобы ты нашёл человека, который говорит по-грузински.
— Зачем?
— Для одного разговора. Среди прибывающих может оказаться человек из горных областей. Я не хочу пользоваться переводчиком, которому нельзя доверять.
Юсуф кивнул.
— Постараюсь.
Когда молодой посредник вышел, Кара-Мустафа остался один.
Он подошёл к окну. Внизу шумел порт. Люди разгружали корабль, носильщики перекрикивались, торговцы спорили о цене, дети бегали между складами. Город жил своей обычной жизнью, в которой чужая беда давно стала частью привычного порядка.
Кара-Мустафа не считал себя чудовищем. Он не мучил людей собственными руками, не участвовал в набегах и не любил видеть кровь. Он был убеждён, что занимается делом, существовавшим задолго до него и которое продолжится после его смерти.
И всё же однажды ему предстояло столкнуться с человеком, чья судьба заставит его впервые усомниться в этом удобном убеждении.
Пока он этого не знал.
К полудню Давид и Закария добрались до небольшого поселения у дороги. Здесь жили ремесленники, возчики и несколько семей, занимавшихся торговлей. В центре стоял старый каменный дом с широким навесом. Возле него отдыхали двое путников, а неподалёку молодой человек чинил колесо повозки.
— Это и есть тот человек? — спросил Давид.
— Нет. Это его племянник.
— А где он?
— Там, где его обычно не ищут.
Закария спешился и направился к дому.
Из дверей вышел высокий мужчина лет пятидесяти. Его звали Арчил. Лицо было обветренным, борода аккуратно подстрижена, одежда неброская, но добротная. Он узнал Закарию и улыбнулся.
— Старый друг! Я думал, ты уже забыл дорогу сюда.
— Я многое забываю, Арчил. Но не людей.
Они обнялись.
— А это кто?
— Давид, сын Гиорги.
Арчил внимательно посмотрел на юношу.
— Значит, вырос. Помню тебя совсем маленьким. Ты тогда пытался оседлать козу.
— Я не пытался, — возразил Давид. — Я уже сидел на ней.
Арчил рассмеялся.
— Тем хуже для козы.
Они прошли под навес и сели за стол. Разговор сначала шёл о хозяйстве, урожае, дорогах и знакомых. Но постепенно Арчил стал серьёзнее.

