Союз трёх девиц и последнее приключение

Матильда слушала молча, без тени жалости и снисхождения.

— Когда меня продали в бордель, — сказала она тихо, — я думала, что это конец. Что хуже быть не может. Месяц я не разговаривала. Просто лежала и смотрела в потолок. Меня кормили с ложки.

Давыдов замер. Он не знал её историю.

— А потом я решила, что не позволю этому меня сломать, — она чуть усмехнулась. — Отец учил меня: страх — это всего лишь чувство. Оно приходит и уходит, а ты остаёшься. Я встала и начала жить заново. И ты встанешь, Давыдов.

Он молча смотрел на неё, но Матильде было всё равно. Даже если сейчас он бросит ей в лицо какое-нибудь оскорбление и прекратит всякое общение.

Осторожно взяв её руку и коснувшись губами тёплой ладони, Давыдов чётко и раздельно произнёс:

— Я никогда… не упрекну… тебя…

— Ты увлечён и искренне считаешь, что правдив, — парировала Матильда.

— Я умею быть терпеливым, — повторил он когда-то сказанные слова. — А ещё я упрямый и всегда держу данное слово.

Она одарила его той самой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание и на загорелое лицо его вернулось прежнее насмешливое мальчишеское выражение, за которое многие дамы простили бы всё на свете.

— Я утомил тебя своими стенаниями, — комически поклонился он Матильде. — А между тем, впереди нас ждут приключения. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Глава 7 Я - княжна. Давным-давно. Русские земли.

— Макошь-матушка, судеб пряха, обереги нас!

Так ежеутренне благословляла Марфа девушек, вспоминая, как это делал отец. Правда, он говорил о Перуне и Роде, но княжна считала, что им нужна женская богиня.

Иногда Марфа, изнемогая от изнурительной работы, останавливалась посреди двора. Она поднимала голову и смотрела на крепостные стены, сложенные из тяжёлого, грубого камня, который казался вечным. Мудрые предки не пожалели ни сил, ни времени. Теперь эта стена, заслоняя от ветра, врагов и отчаяния, спасала жизни их дочерей.

Княжий терем, тоже каменный, уцелел почти целиком. В первые дни, когда горе ещё застилало глаза мутной пеленой, девушкам казалось, что и ему пришёл конец. Как будто вместе с огнём сгорела и забота погибшего князя о своём народе.

Огонь прошёлся по терему жадно, с ненасытной яростью. Сожрал всё деревянное: двери, полы, резную обшивку стен, оконные рамы, крышу. Убранство, ткани, сундуки — всё превратилось в прах. Внутри поселилась пустота, хрустящая углём под ногами, словно дом скрежетал зубами от боли. Но жадный огонь не смог повредить камень. Только облизал его, оставив на память густую чёрную сажу.

Марфа подходила к стене и прикасалась к ней. Под холодной поверхностью камня она ощущала его силу. Её пальцы дрожали от усталости и голода, но стена под ладонью была незыблемой.

— Подымем, — говорила она тихо, более себе, чем другим. — Всё подымем.

Даже думать об этом было тяжело, не то что делать. Но иначе нельзя.

После того, как горе было вытеснено насущными проблемами, девушки обнаружили, что всё не так ужасно, как казалось на первый взгляд. По всему, задачей страшного неизвестного ворога не было полное уничтожение княжества. И девушки обнаружили на пепелищах много полезной утвари. А в подвале терема их ждали два сокровища.

Первое — несколько сотен пар поршней. Обуви, сделанной на манер лаптя, из цельного куска толстой дублёной кожи, загнутой вверх и стянутой поверху ступни ремешком, продетым сквозь множество дырочек по краю. Видимо, ключница сделала запас на чёрный день. И этот день настал.

Марфа никогда не думала, что будет так радоваться простой, грубой обуви для работы. Когда девушки, стоявшие босиком на грязном полу, начали примерять поршни, на их лицах впервые появились улыбки. Кожа скрипела, ремешки застревали в отверстиях и туго затягивались. Кто-то из девушек неловко притоптывал обутыми ногами об землю, проверяя, как сидит обнова.

Теперь они могли работать, выходить в поле, на лесную тропу, к пасеке, не рискуя разодрать ноги в кровь.

Началась расчистка терема.

Они рубили обгоревшие, рухнувшие балки. Топоры глухо врезались в почерневшее дерево. Выносили останки мебели, от которой остались лишь искорёженные остовы. Сгребали золу лопатами и руками в уцелевшие корзины. Вытаскивали гвозди из обугленных досок, разбивая их топорами в щепки.

Чтобы уберечься от пыли, девушки отрывали от подолов сорочек полосы ткани и повязывали на лица. Ткань быстро становилась влажной от дыхания и пропитывалась копотью. Повязки приходилось часто менять и стирать. Но это хоть как-то спасало. А вот глаза оставались красными, воспалёнными и слезились.

К вечеру у всех дрожали руки. Порой Марфа, присев на край бревна, пыталась развязать ремешки на поршнях, и пальцы не слушались, будто стали чужими.

Наутро всё начиналось заново.

Пришёл черёд крыши. В дальней части крепости, за яблоневым садом, они обнаружили незаконченный сруб. И брёвна от него подошли в самый раз. Делать скаты было им не по силам. Откуда девушкам взять смекалки сделать подобное? Они положили крышу плоско. Брёвна поднимали наверх с огромным трудом. Подвязывали верёвками, тянули, упираясь ногами в стены. Плечи наливались синяками, ладони покрывались мозолями. Иногда бревно срывалось и с глухим стуком падало вниз. Кто-то вскрикивал. Потом девушки смеялись, ругались и вновь принимались за дело.

Марфа всегда была первой там, где труднее всего. Дважды она чуть не падала со второго этажа. Сердце в те мгновения уходило в пятки. Чьи-то руки каждый раз успевали схватить её за одежду. Она отмахивалась, будто ничего не случилось, а ночью долго лежала без сна, чувствуя в сердце холодный клубок страха.

Удалось восстановить баню, которая тоже пряталась за яблоневым садом. Она пострадала намного меньше терема. Несколько гвоздей, свежая глина для замазки щелей в печи и баня снова дышала теплом.

Это было не просто удобство. Без бани нет чистоты, а без чистоты — силы. Девушки радовались будто вернули себе не баню, а право жить. Снимали пропитанную потом и запахом гари одежду, опускались на лавки. Раскрасневшиеся, мылись в горячем тумане и смеялись. Пар обволакивал плечи, стекал каплями по телу. Усталость таяла, силы возвращались.

Те, кому не по силам было таскать брёвна, занялись пропитанием и припасами. Не за горами осень, а потом и зима.

Серпами жали тяжёлую, золотистую рожь. Связывали в снопы, ставили в копны. Потом обмолачивали, сушили, ссыпали в мешки.

Корнеплоды копали, оставляли для просушки, а когда влажная почва высыхала, отряхивали. Потом замешивали глиняную болтушку, окунали корнеплоды в неё, вновь просушивали и отправляли на хранения в подвал. Таким образом поступали с брюквой, репой, редькой.

Лук просто сушили, связывая в косы. Копали едкий хрен. А его листья и серую листовую капусту рубили ножами на широких досках, мяли руками, пока не выступит сок. Квасили в бочках, присыпав ржаной мукой и солью. Из этого крошева зимой получались густые щи и сытные тюри.

В изобилии рос ревень. Из него, так же как из малины, готовили варенье и начинки для пирогов, смешивая для сохранности с мёдом. Собирали в корзины краснобокие яблоки, сладкие, пахнущие солнцем. Для чая рвали все съедобные листья и травы: малину, липу, землянику, мяту, берёзовые почки. Резали ножами, раскладывали на полотнах, вялили на солнце и по воздуху плыл травяной аромат, как обещание уютных чаепитий.

Косили на лугах травы. Косы звенели в утреннем воздухе, трава ложилась мягкими волнами. Запах скошенного сена, густой, сладковатый, пропитывал одежду и волосы. Сено собирали в стога. Заготавливали его для лошадей и коров, уцелевших в пожаре и вернувшихся в родные стойла. Животные с испуганными глазами, тянулись к рукам девушек. Тёплое дыхание щекотало ладони, и в этом было больше благодарности, чем в любых словах.

Собирали мёд. Пасеки изначально ставились на лесных полянах, вдали от крепости, и дым их не коснулся. Деревянные борти стояли целыми, пчёлы старательно собирали цветочную пыльцу.

Среди девушек была дочь бортника. Она знала, как говорить с пчёлами. Объяснила, что весь мёд забирать нельзя. Роям нужно оставить запас. А на зиму предлагала аккуратно перенести борти в подвалы, чтобы пчёлы впали в спячку и пережили холода.

Под её руководством, девушки зажигали подвяленные пучки трав, они тлели и сизая дымка стелилась между ульями. Пчёлы гудели тревожно, иногда жалили. Укусы опухали, болели, но никто не жаловался. Мёд был необходим.

Марфа старалась поспеть везде.

Когда другие без сил ложились прямо на траву, закрывая глаза на несколько минут, она обходила свои небольшие владения. Говорила с девушками, считала мешки, перебирала корзины, прикидывала, где что разместить, какие бочки или корзины ещё нужны, какие закрома укрепить. В своё время она часто оставалась на попечении ключницы и многое смогла запомнить.

Она уставала даже больше остальных. Но ей положено заботиться о выживании рода.

— Я — княжна! — говорила она себе, когда было совсем невмоготу, хотелось упасть на траву и забыться хоть на минутку.

Иногда ночью она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как страх тонкой иголкой колет сердце: а вдруг она что-то не учла? Или сделала неправильно?

Утром страх отступал. Его вытесняла работа.

Человек привыкает ко всему.

Крепкие, молодые девушки, с детства привыкшие к труду, вскоре приспособились работать тяжело и много. Тело ныло, но уже меньше. Мышцы наливались силой, шаг становился решительным.

И теперь, как бы ни уставали, вечером все выходили во двор. Упражнялись. Сперва мечи были деревянные. Потом попробовали настоящие, но для девичьих рук отцовское оружие было слишком тяжёлым. Замах был слишком медленный, а удар - непослушный. Руки уставали быстрее, чем должно.

— Надобны нам клинки полегче, — сказала Марфа. — Лёгкие да скорые, по руке нам кованые.

И Марфа вспомнила про второе сокровище, найденное в княжеском подвале.

Два меча.

Материнский она знала с детства, не раз видела, как мать упражняется с братьями. Клинок короткий, на треть меньше мужского, вспыхивал на солнце. Гарду украшала затейливая вязь гравировки. Рукоять венчала гладкая сердоликовая гемма — красновато-розовый камень, размером с берёзовый листок. Марфу всегда притягивал этот камень. В детстве ей казалось, что в нём спрятано чьё-то сердце.

Пальцы сомкнулись на рукояти. В памяти всплыл строгий голос матери, её ласковый взгляд. Требовательная материнская любовь, что не позволяла быть слабой.

Второй меч незнакомый. Сделанный проще, без украшений, но такой же ладный, видимо предназначавшийся со временем ей.

Марфа вынесла оба клинка во двор.

— С этого и начнём, — сказала она.

Когда стало ясно, что тёплой обуви и одежды им взять неоткуда, Марфа решилась ехать к соседям.

Собралась дюжина девушек. Одни умели владеть оружием, другие — словом. Оба умения могли спасти жизнь.

Перед дорогой они постирали свои лучшие, а по сути, единственные, платья. Сушили их, разглаживали ладонями складки. Туго заплели косы, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Они ехали не как нищие, а как дочери княжества, устоявшего в битве.

Правитель соседнего княжества принял их немедленно. В большом зале накрыли стол и уставили его кушаньями да сладостями. Он усадил их с показной заботой, желая попотчевать с дороги «несчастных сироток, оставшихся одинёшенькими на всём белом свете».

Но девушки не притронулись к угощениям. Пили только чистую воду.

Дородный князь, в парче и соболях, улыбался широко. Щёки его лоснились, пальцы были унизаны перстнями.

— Слыхивал я, какая беда с вами стряслась, — печально сказал он. — Надобно было сразу ко мне, по-соседски. К чему вам развалины? Переселяйтесь сюда, я дам вам кров, пропитание, защиту.

Разумно говорил князь и некоторые девушки переглянулись. Усталость — плохой союзник гордости. Марфа встала.

— Благодарствую, ясный князь, — она поклонилась ровно настолько, насколько требовал обычай. — Дом и пища у нас свои. И защитить себя мы в силах.

Князь смотрел на неё с любопытством пресыщенного мужчины.

— Истинная княжна, — протянул он. — Что ж… оставайся ты. Гордячки мне по нраву. Взамен я сохраню жизнь твоим девкам и дам им всё, чего ни попросят.

В зале наступила тишина.

— И кем же ты зришь меня подле себя, ясный князь? — спросила Марфа.

Лицо её побледнело, но ни единый мускул не дрогнул.

— В жёны взять не могу, — усмехнулся он. — А вот наложницей… Соглашайся. Родишь мне сына, тогда можно и о браке поразмыслить.

Кровь бросилась Марфе в лицо, но голос её остался твёрдым.

— Собой не торгую. И девушками своими — тоже.

Маска добродушия сползла с лица князя.

— Жаль. Хотел помочь дочери соседа, — процедил он и резко крикнул: — Эй, стража! Взять их!

Глава 8 Звезда водевиля. Зима 1899 г. Поезд Москва-Самара

Игнат Верейский терпеть не мог поездных рестораций. Он находил их шумными и беспокойными, а обстановку — в высшей степени неблагоприятной для размышлений. Там нельзя было ни поесть спокойно, ни привести в порядок мысли, ни уклониться от чужих разговоров, которые, как назло, всегда касались предметов пустых и даже неприятных.

Всё в этих харчевнях на колёсах его раздражало — качка, звон посуды и запах подгорелого масла, смешанный с табачным дымом. Однако голод не спрашивает убеждений, потому Игнат, помаявшись немного в своём купе, направился в ресторан.

Вагон покачивало. Посуда звякала, стулья скрипели, а тарелка с супом слегка подрагивала, разделяя общее волнение. Игнат держал ложку осторожно, опасаясь пролить бульон на рубашку. Льняных салфеток, к коим он привык, здесь не подавали, и это обстоятельство показалось ему ещё одним доказательством убожества заведения.

Можно было заказать жаркое или курицу, но он предпочёл суп. В его возрасте следовало обедать правильно. Игнат ел сосредоточенно, с видом человека, который исполняет обязанность, а не предаётся удовольствию.

За соседним столиком расположились две дамы. По всему было видно, что они принадлежат к числу тех женщин, для которых наблюдение за ближними составляет главное занятие в дороге, а то и в жизни. Они говорили шёпотом, но так громко, что слышал их весь вагон.

Игнат нахмурился и сильнее сжал ложку. Подобных женщин он терпеть не мог. Казалось бы, ну имеешь ты склонность душевную к перемыванию косточек всех, кто находится в поле зрения в данный момент, ну так делай это тихо и благопристойно. Ему вдруг остро, до ломоты в висках, захотелось очутиться среди монастырских трудниц — молчаливых, смиренных женщин, что внимали не только его слову, но даже взгляду.

— А я вам говорю, это возмутительно, — сказала первая дама. — Она строит глазки буквально каждому. А в особенности офицерам. Один вышел из её купе без кителя! Без кителя, вы понимаете?

Игнат невольно замер с ложкой в руке.

— Ах, вы про ту даму в нелепой шляпке? — подхватила вторая, и негодование в её голосе так и переливалось сладострастием. — Я ещё в Москве на неё внимание обратила. Как можно носить такие шляпы? Немыслимо! А эти её сиреневые наряды? Сейчас не носят цикламеновый. В моде лаванда и амарантовый пурпур. Какая безвкусица!

Игнат медленно опустил ложку.

— А сейчас она ушла с каким-то молодым человеком, по виду офицером, — продолжала первая. — Официант нёс за ними корзинку с шампанским и фруктами. Что за нравы!

— Ах, какой моветон, — вздохнула вторая, и в её голосе прозвучало не столько негодование, сколько живой интерес.

Игнат аккуратно положил ложку на край тарелки. Ему стало не по себе. Он почувствовал лёгкое стеснение в груди и неприятную тяжесть под ложечкой. Сиреневые наряды, нелепая шляпка, офицер без кителя…

— Не может быть… — пробормотал он.

Дверь в купе ведьмы была приоткрыта, поэтому Игнат распахнул её без стука.

Картина явившаяся его взору была совершенно недвусмысленной. На столике стояли откупоренная бутылка шампанского и два бокала с недопитым вином. Виноград и яблоки остались сиротливо лежать в корзине. Было ясно, что присутствующим не до них.

Сиреневая ведьма расположилась на диване. Роскошные волосы длиной до лопаток, более не скованные шпильками, рассыпались по плечам красивыми волнами. Полуобнаженная грудь, в откровенном декольте, высоко вздымалась. Подол платья бесстыдно задран, обнажая соблазнительные ножки в тонких чулках и круглые коленки. Она обернулась на звук открываемой двери и Верейский увидел разрумяненное лицо и сверкающие глаза.

Подле неё стоял на коленях молодой мужчина, стриженный по военному коротко и с гусарскими усами, в дорожных брюках и белой рубашке, расстегнутой до пояса. Дышал он прерывисто и вид имел слегка одуревший.

— Вы… — начал Игнат и замолчал.

Офицер обернулся, некоторое время смотрел на вошедшего затуманенным взором, затем поднялся и пересел на свободный диван. Он нахмурился и обратился к Сиреневой:

— Э-э-эм, сударыня… Это… ваш супруг?

— Разумеется, нет, — спокойно ответила ведьма.

Офицер прищурился:

— Отец?

Игнат побагровел, а офицер задумался.

— Любовник? — осторожно уточнил он.

— Молодой человек! — воскликнул Игнат, делая шаг вперёд. — Вы забываетесь. Я требую, чтобы вы немедленно покинули это купе.

Сиреневая ведьма вздохнула:

— Игнат, дорогуша, не повышайте голос. Вы пугаете мальчика.

— Мальчика?! — Игнат указал на офицера. — Этот… мальчик стоял перед вами на коленях, в то время как вы… Ради Бога, приведите себя в порядок!

— Он хотел… совета, — заметила она невозмутимо, не делая даже попытки прикрыть свои прелести. — В одном деле.

— На коленях?!

— Дело весьма деликатное, — подтвердил офицер, стараясь придать своему виду серьёзность.

Игнат ощутил, как ноги его ослабли.

— Я не позволю делать из меня болвана, — холодно произнёс он.

— Да нам и делать для этого ничего не нужно, — пробормотала Сиреневая.

Офицер поднялся с дивана. Ростом он оказался на голову выше Игната и гораздо шире его в плечах.

— Послушайте, сударь, — произнёс он уже более уверенно. — Вы кем приходитесь этой даме?

Игнат на секунду замялся.

— Я… сопровождаю её.

— А-а, — понимающе кивнул офицер. — Значит, не муж.

Он поправил рубашку, совершенно не стесняясь того, что она открывает во всём великолепии его мощную волосатую грудь, и лениво потянулся.

— В таком случае, — решительно продолжил он, — не вам распоряжаться здесь.

Игнат выпучил глаза, побледнел, затем покраснел и вдруг, сам того не желая, вскрикнул слишком высоким голосом:

— Пошëл вон отсюда! Немедленно!

Офицер шагнул к нему вплотную, аккуратно взял Верейского за шкирку, словно надоедливого кота, приподнял, отчего ткань сюртука затрещала, и выставил за дверь.

— Прогуляйтесь, сударь, — произнёс он ласково. — Мы тут… заняты.

И, прежде чем Игнат успел возмутиться повторно, офицер аккуратно, но весьма решительно закрыл дверь в купе.

Игнат остался в проходе, поправляя сюртук и стараясь восстановить дыхание. Сердце билось часто и неровно. Из-за двери донёсся приглушённый смех. Игнат сжал кулаки.

— Недобрый… — процедил он сквозь зубы. — Это и есть твоя помощь?!

На следующий день, как будто судьба решила, что вчерашнего позора недостаточно, поезд их не тронулся с места. Они стояли на станции небольшого города. Пассажирам объявили, что паровоз неисправен и по этой причине не пропустит другие составы. Следовательно, всем следует набраться терпения и ждать починки. Дней пять.

Игнат медленно закрыл глаза. Пять дней означали, что экспедицию в Самаре им не догнать. В груди у него сделалось пусто и холодно, будто там тоже что-то вышло из строя.

Сиреневая ведьма, напротив, захлопала в ладоши.

— Как прелестно! Маленький уютный город! Добрые жители и новые… знакомства. Я обожаю провинцию!

Игнат посмотрел на неё так, словно именно она и устроила поломку паровоза.

Городок оказался невелик. Несколько лавок и единственная гостиница с претенциозным названием «Европейская». Название это особенно трогало, потому что здание требовало покраски, а вывеска покосилась.

Пассажиры, кто мог уехали с извозчиками дальше, в том числе и вчерашний офицер. Кто не мог — разошлись по домам сердобольных жителей или остались ночевать в вагонах. Игнат и ведьма заселились в гостиницу. Им отвели соседние номера.

Ведьма, едва войдя в свой номер, распахнула окно, впустив в комнату запах морозной свежести, разложила вещи и достала из чемодана очередное сиреневое платье.

— Прелестный номер, — заметила она, оглядывая облупленные стены и скромную обстановку. — Тут есть всё, что нужно.

Переодевшись, Сиреневая уселась перед зеркалом. Некоторое время поправляла волосы, прищуриваясь и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Потом тронула губы помадой и удовлетворённо улыбнулась.

— Всё-таки я чрезвычайно хороша, — сказала она своему отражению. — В водевиле бы мне рукоплескали. Там я была бы яркой звездой.

Игнат тем временем заперся в своём номере, где пахло варёным мясом и клопами. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула и сел за стол, который одновременно служил и письменным, и обеденным.

Ему следовало думать о важном. О Марии, её непокорности и дерзости. О том, что он скажет ей, когда наконец настигнет. О том, что сделает, когда доберётся до неё. Он священнослужитель. Его сан не просто позволял, он обязывал наставлять и, если потребуется, карать заблудших. Жестоко, если на то будет господня воля. В его трости для таких случаев спрятан клинок.

Игнат расправил плечи, стараясь принять строгий, даже торжественный, вид.

— Я приведу её к смирению, — сурово произнёс он.

В этот момент из соседнего номера раздался звонкий смех, следом мужской баритон, потом гитарный перебор и песня.

Игнат замер. Стены были слишком тонкими.

— Ах, сударь, вы так играете на гитаре, что у меня сердце замирает! — донёсся жеманный голос ведьмы.

Игнат побледнел. Он кашлянул и попытался продолжить:

— Мария…

— Ещё раз! — весело крикнула ведьма. — С припевом!

Раздался топот. Кто-то, судя по всему, кружил её по комнате. Потом скрипнула кровать и раздался хохот.

Игнат сжал кулаки. Он попытался читать молитву.

— Отче наш, иже еси… — начал он.

— Ах, какой вы шалун! — донеслось в ответ.

Игнат вскочил. Комната вдруг показалась ему тесной. Он прошёлся от стены к стене. Потом прислонился ухом к перегородке, исключительно для того, чтобы убедиться, что это точно Сиреневая, а не ещё какая-нибудь... распущенная дама. За стеной раздался звон стаканов.

— За очаровательницу, с которой свела меня судьба! — провозгласил мужской голос.

— За вашу храбрость, поручик! — кокетливо ответила ведьма.

Игнат отпрянул, словно обжёгся.

— Это недопустимо, — прошипел он.

Он сел обратно, попытался вернуть себе величественную осанку. Представил Марию, упрямую, гордую, и то, как она наконец склоняет перед ним голову.

Из-за стены грянул припев дуэтом.

Игнат вздрогнул так, что ненадёжно стоявшая чернильница качнулась и едва не опрокинулась. Его грозный внутренний монолог рассыпался, словно карточный домик. Он встал, потом сел, снова встал и несколько раз стукнул по стене кулаком.

За стеной воцарилась тишина. Довольный Игнат усмехнулся. Но спустя несколько мгновений из соседнего номера донёсся дружный хохот.

— Господин сосед, — раздался голос ведьмы, — если вам одиноко, присоединяйтесь!

Игнат побагровел и заорал, что было сил:

— Никогда!

— Как жаль, — заявила она.

И вновь забренчала гитара.

К полуночи Игнат сидел на кровати, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами и видом побеждённого человека. Он ещё раз попытался представить себя карающей десницей, но из-за стены раздался сладострастный стон. Игнат закрыл лицо руками.

В эту ночь грозный охотник за заблудшими проиграл сражение весёлой соседке.

Глава 9 Неожиданная встреча. Зима 1899 г. Рязань-Екатеринбург

— У меня хорошая новость, — объявил Павел, вернувшись с вокзала, куда утром ушёл хлопотать о билетах. Он стряхнул снег с пальто и сразу прошёл в обеденную залу. — Сегодня вечером формируют поезд прямо до Екатеринбурга, но с длинными остановками в Самаре и Уфе. И нам не придётся перегружать багаж, но будет время отдохнуть и привести себя в порядок. Я снова оплатил для нас пять купе.

Новость встретили радостно. Даже Фокусник, который ходил надутым индюком, заметно повеселел. Казалось, что подобная удача вдруг примирила его с миром. Он расправил плечи, подбоченился и заявил:

— Та я вас умоляю… Я вже говорил, шо спешат только поцы. Умный человек сидит тихо и смотрит, как жизнь сама разбирается с этим цирком.