Союз трёх девиц и последнее приключение

Тата Галак

Союз трёх девиц и последнее приключение

Пролог. Давным-давно. Русские земли

— Отец не благословит, — выдохнула Марфа едва слышно. — Сам ведаешь, не бывать тому.

Юная княжна Корсак смотрела на возлюбленного сияющими глазами. Как же он красив! И за что только полюбил её, такую непригожую? Обличьем она пошла в князя — статная, крепкая, с тёмно-русыми волосами, что плела в простую косу, и карими глазами. От материнской красы Марфе достались лишь точёный носик и нежный изгиб губ. Девические плавность и округлость только приходили на смену отроческой нескладности тела.

Возлюбленный улыбнулся и ей почудилось, будто она в вешнюю полынью окунулась — сперва перехватило дыхание, а потом бросило в жар.

— Ведаю, — спокойно отозвался он. — Оттого с тобой речь веду, а не со сватами.

— Братья мои — она запнулась. — Не по нраву ты им.

— Сестру единокровную отдавать всегда боязно.

— Отец говорит, что ты — Марфа снова замялась, подбирая слова, — много ведаешь, да мало открываешь.

— Всё то суета, — отрезал он. — Важно лишь, что ты мне люба. Не нынче, так вскоре придётся тебе долю выбирать. Я лишь прошу — сердце своё слушай, а не чужие наветы

Марфа подалась вперёд, вглядываясь в него внимательнее.

Он сидел напротив, на самом краю дубовой лавки, готовый в любой миг сорваться с места и кануть в сумерках. От него всегда пахло чем-то терпким, нездешним. В княжество он прибыл в месяц Зимобор, самое начало новолетия, когда солнце начинает подтапливать снег и веет весной.

Она полюбила его сразу. Отец же почуял в нём чужака, как старый волкодав чует волка среди дворовых псов. Ни имени его князь вслух не произносил, ни взгляда на нём не задерживал без нужды.

— Негоже мне от рода своего отрекаться, — наконец вымолвила Марфа. — Я княжна.

За узким окном темнел княжеский двор. Тянуло горьким дымком и яблоневым цветом, лето только входило в силу. Слышно было, как фыркают кони у коновязей и перекликаются дозорные на стенах. Она любила этот дом: мшистый камень крепостных стен, суровый голос отца, шумные трапезы, звон булата во дворе. Здесь была вся её жизнь, ясная и прочная.

— Я тебя не неволю, — вкрадчиво промолвил он. — Слишком ты думу думаешь. Я прошу лишь выбрать.

Сердце Марфы дрогнуло. Она любила его так, как княжне не полагается — без оглядки, до стыда за собственную слабость.

Он открыл небольшой сундучок, с которым пришёл в её горницу, вынул из него сосуд тёмного стекла, не похожий на работу местных мастеров, и две тяжёлые чаши, отливающие холодным серебряным блеском. Он разлил густой, тягучий напиток по чашам и протянул одну княжне.

— Что это? — насторожилась Марфа.

— Сладость, — ответил он легко и в глазах блеснул лукавый огонь. — Ручаюсь, такой услады и на княжьем пиру не сыщешь.

Она знала, что не следует брать из чужих рук ничего, что не видела прежде. Так учила мать, так твердил отец. Но отказом она обидит его.

— Ты свет очей моих, — сказала Марфа и поднесла чашу к губам.

Мир поплыл. Лучина вытянулась в золотую полоску. Последнее, что Марфа ощутила, как сильные руки подхватывают её.

Во рту было сухо. Хотелось пить. Марфа с трудом поднялась, разминая затекшие, будто чужие ноги. Каждое движение отзывалось в висках тупой, давящей болью. Вокруг царил мрак, и лишь далеко впереди, как лезвие ножа, тускло блестела узкая полоска света. Шаг за шагом она добралась до неё и вышла наружу.

Она стояла посреди равнины, окруженной незнакомым лесом, который освещало закатное солнце. Это было не её княжество.

Марфа обернулась. Позади неё, точно гигантская ночная птица, раскинул крылья черный шатёр. Из него она и вышла.

Голова закружилась. Ноги ослабели. Дыхание сбилось. Она побежала. Споткнулась, упала, в кровь сдирая ладони, поднялась и снова рухнула. Потом вскочила и побежала, путаясь в подоле тяжёлого парчового сарафана, спотыкаясь о камни и корневища.

До стен родной крепости она добралась лишь к следующему вечеру, изможденная, с запекшимися губами.

Княжество встретило её мертвой, звенящей тишиной. И гарью. Она вошла через распахнутые ворота. Догорали избы, над пепелищами дрожал сизый воздух. Земля пахла кровью, впитавшейся в неё. Во дворе лежал щит старшего брата, рассечённый надвое. У крыльца — отцовский меч.

Никто не вышел ей навстречу. Лишь ветер-лиховей толкал в спину, гнал вперёд.

Марфа сделала шаг. Потом ещё один. А затем побежала.

За княжьим теремом, сваленные в небрежную кучу, перепачканные кровью, лежали защитники крепости.

И вороны уже клевали мёртвую плоть.

Глава 1. Об именах и бумагах. Зима 1899 г. Москва - Санкт-Петербург

— Бюрократия — штука полезная, — важно рассуждал Фокусник, откинувшись на спинку стула с видом, с каким обычно изрекают истины, не терпящие возражений.

— Означает буквально «власть канцелярии», — подхватила Поля, оживляясь и слегка розовея от удовольствия. — От французского слова bureau, что значит «канцелярия», и греческого kratos — «власть».

— Впервые этот термин ввёл в обиход Жак Клод Мари Венсан, маркиз де Гурнэ, — добавил Михаил. — Французский экономист и реформатор, сторонник свободной конкуренции и знаменитой фразы laissez faire, laissez passer.

— О, «позвольте делать, позвольте пройти», — перевела Матильда, внимательно разглядывая воду в своём бокале.

— А что именно это означает? — поинтересовалась Поля.

— Так называемый принцип невмешательства, — охотно принялся объяснять Михаил. — Экономическая доктрина, согласно которой государству следует как можно меньше вмешиваться в частные и хозяйственные дела.

Фокусник драматично вздохнул.

— Слушайте сюда, — сказал он с печалью, достойной провинциального актёра-трагика. — Это, на минуточку, должен быть мой бенефис. Я давно не видел приличной жизни и хотел жахнуть почтенную публику речью о высоком. Я таки ожидал овации, а шо я имею в итоге? Вы таки всё опошлили разговорами за экономию.

И все, включая самого Фокусника, рассмеялись.

Они сидели в ресторане клуба «Медведь», празднуя успешное преодоление последнего, и по общему мнению самого тягостного, чиновничьего препона. Позади остались бесконечные коридоры, запах канцелярской пыли, скрип перьев, неодобрительные взгляды и то особое молчание, которым мастерски владеют люди, в чьи руки на время попадает чужая судьба.

Для оформления бумаг Матильда перенесла из лесной избушки Полю и Фокусника с помощью шара малахитницы. Волчок тоже был теперь с ними. Его поселили вместе со всеми во флигеле и выгуливали по очереди. Вольный зверь тяжело переносил городские условия, но тут уж ничего не поделаешь. Знахарка и Поля каждый день объясняли жалобно скулящему волчку, что нужно потерпеть. И он в конце концов смирился.

Причина всей этой бумажной суеты была проста: ни Поля, ни Матильда, ни Фокусник, ни Лиза ещё не достигли того возраста, когда человеку дозволяется иметь собственную волю, удостоверенную государством. У них не было паспорта. Не достигнув двадцати одного года, человек считался существом бесправным, требующим присмотра и поручительства.

Сопроводительные листы оформили на себя графиня, Матвей Давыдов и Павел Черныш, у которых с паспортами всё было в порядке.

Будущим путешественникам подали обед.

На большом блюде красовался румяный жареный поросёнок, окружённый двумя видами капусты — хрусткой, квашеной с клюквой, и деликатной, тушёной с тмином. Они лежали двумя пышными горками, контрастируя с нежно-розовым мясом.

В фарфоровой супнице с неизменными розами-агашками исходила ароматным паром тройная уха из стерляди с кореньями. Рядом возвышалась пышная кулебяка, покрытая глянцевой румяной корочкой, под которой пряталась начинка из нежной визиги, душистых лесных грибов и перепелиных яиц.

Для Лизы отдельно принесли в бульонной чашке её любимое консоме, в сопровождении профитролей, начинённых гусиным паштетом.

— Так давайте же выпьем, — поднял наполненную рюмку Фокусник. — Як нема бумажки — буде ты букашка. Получил бумажку — буде чоловик.

— За то, что нам повезло, — сказала Поля и улыбнулась. — Я так рада побывать в Москве. Я же тут давно-давно была. С артелью нищих, на заработках. Мы правда жили в трущобах, а не в таких хороших домах. Я тогда была совсем маленькой и тощей. Меня сажали на паперть у церкви и велели просить милостыньку.

И Поля затянула хорошо поставленным тонким жалобным голоском:

— Люди добрые, подайте коп-е-е-е-ечку! Ради Христа и божьей его ма-а-а-а-атери!

Посетители ресторана принялись недоумённо оглядываться. Матильда и Фокусник расхохотались, а Михаил укоризненно покачал головой.

Потом все с аппетитом принялись за еду. Кроме Михаила. Он пил чай и вспоминал

Чиновничий кабинет, где их принимали, был длинный и узкий, как коридор, словно нарочно устроенный для того, чтобы проситель сразу почувствовал себя неловко. Единственное окно выходило во двор, заваленный грязным серым снегом. На подоконнике чахла герань, а в треснувшем стакане остывал чай.

Писарь сидел за массивным столом спиной к окну. Он читал медленно, вчитываясь в каждую строку документа с тем особым усердием, какое вырабатывается годами служения на ниве превращения чужих судеб в аккуратные строчки.

— До двадцати одного года — протянул он. — Значит, паспортов не положено. Оформляем сопроводительные. Под ответственность.

Последнее слово он произнёс нарочито медленно, по слогам, словно напоминая Михаилу, стоявшему рядом, кому именно придётся этот вес нести. Задача Михаила заключалась в том, чтобы разъяснить непонимаемое, а в случае нужды — оплатить неустранимое.

Первой в кабинет пригласили Полю.

— Имя, — не поднимая глаз, произнёс чиновник.

Поля шагнула вперёд и вдруг почувствовала, как холодеют руки. Словно от этого момента зависело не только разрешение на выезд, но и то, кем она станет дальше.

— Поликсена, — сказала она отчётливо. — По святцам. А по-простому — Поля.

— Редкое имя, — буркнул чиновник. — Фамилия?

— Ильинская, — произнесла Поля с лёгкой запинкой.

Михаил предложил ей взять его фамилию, раз уж он назначил её названой сестрой, — в благодарном порыве после спасения Матильды.

Поля с гордостью посмотрела на выведенные чернилами буквы.

Ильинская.

Теперь у неё есть настоящая фамилия. Взаправдашняя. Доподлинная. Ведь всем известно: что написано пером, того не вырубишь топором.

Следующей вызвали Матильду.

Чиновник с откровенным удовольствием наблюдал, как она устраивается на неудобном, слишком узком стуле. Он уже открыл рот, собираясь отпустить какую-нибудь дежурную любезность — из тех, что ни к чему не обязывают и потому считаются безопасными, — но Михаил кашлянул, и писарь тотчас передумал.

— Далее, — он перелистнул страницу. — Матильда фамилия?

— Северова, — улыбнулась она чиновнику.

Да, фамилия у меня красивая, думала она. Да и имя не хуже. Вполне себе сценическое. После экспедиции стоило подумать в эту сторону.

— Возраст, семейное положение? — писарь явно не желал расставаться с прехорошенькой посетительницей.

— Это моя воспитанница, — вмешался Михаил. — Ей девятнадцать, и она помолвлена.

Матильда удивлённо посмотрела на опекуна, но ничего не сказала, потому что поняла: Михаил всегда будет её оберегать.

Наступила очередь Фокусника.

— Так — чиновник приподнял очки. — Бронислав… Мечиславович… Пшев...

Фокусник страдальчески вздохнул и закатил глаза.

— Пшевлоцкий, — подсказал он. — Я вас умоляю, не ломайте язык, он вам ещё пригодится.

— Прошу соблюдать порядок, — сухо ответил писарь.

— Та я ж соблюдаю, — вздохнул Фокусник. — Просто желал поберечь ваши нервы. Може, шановный пан сумеет вписать в документ имя получше? Как насчёт Фокусника? Оно вам надо — малевать три слова, когда можно вже обойтись одним?

Чиновник сделал вид, что не расслышал, и продолжил писать, считая, что имя, однажды оказавшись на бумаге, перестаёт быть предметом для обсуждений.

Со знахаркой вышло труднее всего, но и тут дело в конце концов уладилось. Михаил столь щедро вознаградил усердие чиновника, что тот даже с фамилией решил вопрос без лишних расспросов.

— Род занятий? — равнодушно спросил писарь.

— Знахарка, — ответила она спокойно.

Ручка в чиновничьих руках на мгновение замерла.

— Так и запишем — пробормотал он. — Лада Знахарева.

Пока оформляли бумаги остальным, Мария отвела Лизу к окну. Они стояли рядом и никто уже не усомнился бы в их родстве. Мать и дочь — одна и та же горделивая посадка головы, прямая спина, словно обе были написаны одним художником.

Достоинство и простота, с которыми держалась графиня, выделяли её среди остальных. К ней вернулись ясный взгляд и великолепные манеры.

Лиза за прошедшие годы переменилась. Ушла полнота. Исчезла рыхловатая нескладность, уступив место женственной округлости линий. Тёмно-русые волосы, уложенные в низкий пучок, открывали лицо, на котором исчезло выражение детской наивности. Карие глаза смотрели спокойно. Такие же как у матери изящный нос и губы красивого рисунка ещё больше подчёркивали сходство.

Но если приглядеться к Лизе внимательнее, то было заметно, что тень окутывала её лицо, словно легчайшая тёмная вуаль, слегка размывая черты.

— Ты должна узнать имя своего отца, — сказала Мария тихо. — И решить, что именно будет вписано в документ.

Лиза смотрела на мать внимательно и без волнения. Удивительное спокойствие охватило её, словно речь шла о давно решённом вопросе.

— Иван Петрович Щербаков, — продолжила Мария. — Младший сын уральского промышленника. Тогда он жил в Москве. И был… свободен, насколько это вообще возможно.

Она произнесла это без оправданий, как факт, которому просто настало время быть сказанным вслух. Лиза кивнула.

— Я возьму твою девичью фамилию, — сказала она после короткой паузы. — Корсакова. И отчество Ивановна.

Мария на миг прикрыла глаза. Она испытывала двойственное чувство: гордость за дочь, сделавшую верный выбор, и тихую грусть оттого, что сама она когда-то не смогла бы поступить так же.

— Это твой выбор, — сказала она наконец и спрятала эмоции за привычной сдержанностью.

Но потом взяла дочь за руку и Лиза ответила на пожатие.

На следующий день Михаил отбыл в Санкт-Петербург, повидать старого друга Бориса Лебедева.

Тот поднялся высоко. Борис служил заместителем начальника одного из департаментов Министерства иностранных дел Российской империи в чине статского советника. Кабинет его находился в штаб-квартире на Дворцовой площади.

— Добрый день, ваше высокородие, — почтительно произнёс Михаил, входя.

— Миша! — радостно воскликнул Лебедев. — Какими судьбами? Как матушка, как сёстры? Не женился ещё?

— Обручился, — рассмеялся Михаил. — Маменька, как всегда, в полном здравии. Они с сестрицами сейчас в Баден-Бадене, на водах.

Борис внимательно просмотрел список путешественников, кивнул и пообещал всяческое содействие. Михаил, в свою очередь, пригласил его на предстоящее бракосочетание с Ниной.

Попрощались они тепло и без лишних слов. Михаил тотчас же отправился на вокзал и первым же поездом отбыл обратно в Москву.

Список:

Мария Верейская, графиня, вдова, 42 года

Лада Знахарева, крестьянка, 61 год

Матильда Северова, незамужняя девица, 19 лет

Елизавета Корсакова, незамужняя девица, 19 лет

Поликсена Ильинская, незамужняя девица, 18 лет

Матвей Давыдов, офицер в отставке, 26 лет

Павел Черныш, управляющий рестораном, 23 года

Бронислав Мечиславович Пшевлоцкий, без определённых занятий, 20 лет

Глава 2 О потворстве своим страстям

— Анна… душа моя… — возбуждённый Лебедев осыпал поцелуями её обнажённую грудь совершенной формы, пахнущую ванилью и чайной розой. — Любимая… ангел мой…

Фарфоровая бледность и кроткий взгляд позволяли куртизанке блистать в амплуа ingenue. Всё, от нежного голоса до выбора духов, работало на этот искусственный фасад. Она была обречена на вечное белое платье и её подташнивало от собственной чистоты. Густые русые волосы приходилось укладывать короной на голове. Это вызывало глухое раздражение.

«Надеюсь, всё это скоро закончится, — мрачно думала Анна. — Сил моих больше нет! Хочу смыть этот елей в ванне с ледяным шампанским и согреться в жарких объятиях гренадера… да покрупнее…»

Её страстью были военные. Один из которых и стал её первым амантом. Но сейчас об этом приходилось только мечтать, да представлять мысленно во время соития с Лебедевым. Господин не прощает промахов.

Задача Анны была простой и хорошо ей знакомой — выдоить дипломата досуха. Пока Лебедев переводил дыхание, лёжа на своей стороне постели, Анна легко встала и, как была, в батистовой сорочке и босиком, скользнула в будуар, рядом со спальней и вышла оттуда через несколько минут с дивной красоты колье на шее — сапфиры в серебре.

— Ты ведь купишь мне его, сладкий?

Лебедев побледнел. Он знал цену.

— Анна, но…

Она надула губы и отвернулась. В комнате стало очень тихо.

— Хорошо, — обречённо сказал он через минуту.

И куртизанка тут же бросилась целовать и тормошить его.

Через неделю она ловко свела дипломата с одним человеком, столь неприметным, что встретив его утром, уже к вечеру невозможно было вспомнить его лица. Человечек этот говорил мало, платил щедро и никогда не просил лишних сведений. Кроме тех тайн, к которым имел доступ Лебедев.

В первый раз он изрядно терзался своим предательством. Анна ждала его в спальне, с бокалом шампанского и даже не спросила, как всё прошло. Просто прижалась к нему и прошептала: «Ты мой герой». И убаюканная совесть отступила.

Человеческая добродетель редко гибнет сразу. Она подтачивается изнутри, в единственном слабом месте. Как крепко сложенная плотина, внезапно рушится из-за трещины, в которую просачивается тонкая струйка воды.

Сведения, полученные от дипломата, Недобрый использовал с большой пользой для себя. А теперь у него оказался список путешественников, в котором есть та, которую он желал заполучить.

— Что ж, шахматная партия становиться занимательнее, — потёр руки Недобрый. — Как вовремя я вспомнил про одержимого игумена.

Вот уж кого не придётся подгонять или направлять. Гонимый завистью и одержимостью, тот сам ринется туда, куда его мягко подтолкнут. Сделает всё в наилучшем виде.

Недобрый, впрочем, не питал иллюзий. Он не мог предсказать исход. Ни приблизительно, ни в общих чертах. Но именно это и придавало происходящему особую прелесть. Слишком скучно знать результат заранее.

— Значит, Игнат Верейский… — произнёс он медленно, словно пробуя имя на вкус.

Игнат приходился Аристарху Верейскому кузеном. Именно это родство сделалось для него источником раздражения. Но зависть к Аристарху не вспыхнула в нём внезапно — она росла и укоренялась.

С детства он знал своё место и ненавидел его.

Аристарх был старше и удачливее. Ему доставалось всё то, что Игнат почитал своим по праву: титул, семейные деньги, благосклонность старших, красивые девицы, вес в обществе. Брак матушки Игната, потомственной дворянки Верейской, был мезальянсом — она вышла за человека умного, образованного, но не дворянина. Закон гласил, что знатная женщина оставляла за собой титул, но передать его мужу и детям не могла. Единственное, что получил Игнат — материнскую фамилию. И теперь он всегда жил с ощущением, что у него отняли предназначенное ему по праву рождения.

Ещё ребёнком он доставлял родителям немало хлопот. Лгал без нужды, просто из удовольствия, ломал вещи, мучил животных. Наказания действовали недолго: Игнат делал выводы не о проступке, а о том, что не нужно попадаться в следующий раз. Уже тогда в нём обнаружился дар нравиться людям. Он умел очаровать так, что взрослые теряли бдительность.

Женская прислуга его боялась. Игната интересовало не столько удовольствие, сколько власть и возможность сломать человека, заставив подчиниться. Ходили слухи о горничной, которая ждала от него ребёнка и которую он довёл до самоубийства. Доказательств не нашлось, и Игнат, как всегда, вышел из скандала целёхоньким.

В пятнадцать лет он завёл связь, которая окончательно его сформировала. Его подругой стала знатная дама, вдова, почти вдвое старше. Циничная, опытная, пресыщенная, она не питала иллюзий относительно его характера и не пыталась его исправить. Напротив — стала его наставницей. Именно от неё Игнат перенял искусство прятать грязные цели под оболочкой благочестия, научился говорить правильные слова и изображать добродетель.

С тех пор Игнат всегда носил маску. В обществе он был учтив, внимателен, умел слушать и делать вид, будто всё понимает. Вспыльчивость проявлялась лишь с зависимыми от него людьми. Он никого и никогда не любил. Кроме себя, разумеется. Говорил о чести, не понимая её смысла. Ему требовалось постоянное возбуждение. Для этого он плёл интриги, подставлял людей, радуясь чужим поражениям. Без этого он скучал, а скука делала его опасным.

Аристарх Верейский даже не подозревал, какие страсти бушуют под личиной спокойствия кузена, и искренне считал его своим другом. Они вместе пьянствовали, волочились за женщинами, посещали бордели. Но когда Верейский женился на Марии, это стало для Игната последней каплей в их негласном противостоянии.

Мария Корсакова приехала в Петербург семнадцатилетней. Лучший возраст для замужества. И хотя за плечами было три года обучения в гильдии «Время дочерей», в которой она научилась многому, девушка всё ещё оставалась романтичной особой и мечтала о любви.

Не красота, но достоинство, с которым она держалась, горделивая осанка, ясный взгляд, великолепные манеры, выделяли её из множества дебютанток на балах. Мария держалась просто, не стараясь понравиться, и этим притягивала внимание.

Игнат заметил её на очередном скучном приёме. Высокая, с гордо поднятой головой, словно королева.

Он сразу понял, что Мария именно та, кого он ждал всю жизнь. Но не в смысле чувств, любви и будущего брака. Он ощутил возбуждение, какое возникало у него всякий раз, когда перед ним оказывалось нечто цельное, неиспорченное и потому подлежащее переделке. Только в этот раз волнение было особенно сильным.

Игната представили ей. Мария держалась вежливо и сдержанно. Никакого кокетства и многообещающих улыбок, как подобает девице в поисках будущего супруга. Она не искала признания и не боялась неловкого молчания.

Это восхитило его — будущая жертва была не из легкодоступных.

С тех пор Игнат зачастил на балы и всюду искал её общества. Он наблюдал за девушкой. И мечтал.

Мария легко вливалась в общество, но не растворялась в нём, не позволяла собой управлять. В ней чувствовалась та внутренняя ось, которую невозможно согнуть, не разрушив.

К концу бального сезона родители Марии сделали свой выбор.

Аристарх. Старший братец. Человек с титулом и положением.

Для Игната этот брак оказался ударом по голове.

Сам он не собирался жениться на бесприданнице. Но мысль о том, что именно Аристарх оказался тем, кому она отдана, ударила в самое уязвимое место. У него вновь отняли то, что принадлежит ему по праву. Его будущую игрушку, которую он жаждал изменить или сломать. А лучше и то и другое.

Но когда Аристарх приставил его смотреть за женой, пока сам по холостяцки жил за границей, Верейский воспрял духом.

С Недобрым они познакомились несколько лет назад. Посредницей, как водится, была женщина — красивая, умная, амбициозная, прокладывающая через постели путь к независимости. Именно ей Игнат в минуту расслабленной откровенности рассказал о своих амбициях: о церковной карьере, о желании быть выше, о ненависти к тем, кто поднимается без усилий.

Через неделю после этого разговора Игнату помогли. Потом ещё раз. И ещё раз. Недобрый тогда ещё не показывался, действовал через людей. Игнату расчистили путь наверх. Там, где прежде требовались годы, двери открывались сразу.

Он быстро понял, что кто-то составляет ему протекцию не из благодеяния, а под будущие услуги.

— Я дал тебе, чего ты хотел, — заявил Недобрый.

— Я всего добился сам, — холодно ответил Игнат.

— Разумеется, — согласился Недобрый. — Ты шёл по головам. Ты использовал слабости. Ты знал, что сказать и где промолчать. Я лишь следил, чтобы головы были нужными, а слабости — известными.

Игнат сжал губы. Крыть было нечем.

Место игумена Преображеньевского монастыря в Сысертской волости он получил быстро и развернулся там вовсю. Проповеди его были безупречны по форме и пусты по сути — именно поэтому они действовали.