Союз трёх девиц и последнее приключение

Во вторую встречу Недобрый довольно заметил:

— Ты оказался особенно удачным приобретением.

— Я не служу вам, — резко сказал Игнат.

Недобрый наклонил голову, соглашаясь:

— Конечно нет. Ты служишь себе. И это лучшее, что могло быть. Желаешь что-нибудь ещё?

— Мне нужно знать всё о Марии Верейской, — выпалил Игнат. — О её передвижениях, о людях рядом с ней.

— О, что я слышу? — поднял брови Недобрый. — И стоило уединяться в монастыре, когда у тебя есть нерешенные вопросы в миру?

— Она… — замялся Игнат и это было непривычно слышать из уст человека, который несколько минут назад спорил с властителем тьмы, — … моя невестка. Жена кузена, оставленная на попечение.

— А ты очень предан кузену? — ухмыльнулся Недобрый, мигом просчитавший всю ситуацию.

Игнат угрюмо молчал.

— Хорошо, — легко сказал Недобрый. — Буду держать тебя в курсе жизни твоей невестки. Но ты сделаешь для меня следующее…

После того, как за Игнатом закрылась дверь, Недобрый встал и прошелся по комнате.

— Как же я всё хорошо придумал, — довольно произнёс он. — Пешки приходят с просьбой, а уходят с обязательством.

И вот третья встреча. Всё та же комната, с камином, креслом и тьмой по углам.

Игнат вошел без стука, так как считал, что это просьба, а быть просителем унизительно.

— Ты не спешил, — негромко сказал Недобрый.

— Я пришёл, когда счёл нужным, — ответил Игнат и непринуждённо устроился напротив собеседника, в таком же кресле. — Вы писали, что знаете об интересующей меня особе.

Недобрый усмехнулся.

— Мария Верейская отправилась в Маньчжурию.

— В Маньчжурию? — недоуменно спросил Игнат. — С чего бы это?

— Помочь своей дочери, — пояснил Недобрый.

Он внимательно рассматривал Игната, решая стоит ли рассказывать всё или ограничиться полуправдой.

Глава 3 Экспедиция началась. Зима 1899 г. Поезд Москва-Екатеринбург

— Шоб я так жил, — протянул Фокусник, с наслаждением усаживаясь на мягкое сиденье и проводя ладонью по гобеленовой обивке. — Цэ не поезд, а чистый курорт на колёсах. Вот уж не думал, что на край света мы помчим с таким удобством.

— Маньчжурия — историческая область в Северо-Восточной Азии, — важно сказала, явно подготовившаяся к поездке Поля. — Это название придумал союз чжурчжэньских племён в семнадцатом веке. Состоит из провинций Хэйлунцзян, Цзилинь и Ляонин. А также префектур Хулунбуир, Хинган, Тунляо и Чифэн.

Фокусник ошалело посмотрел на девушку, явно ничего не поняв, и выпалил:

— Хань-мань-фань-цзю-ляо-пинь, мяу-мяу-мяу!

Экспедиция начиналась как увеселительная поездка. Дорога с самого начала была обставлена с таким удобством, будто сама судьба, в лице Михаила, решила побаловать путников напоследок.

Он оплатил им пять двухместных купе первого класса. Путешественники сидели на мягких диванах, обитых гобеленом с изящным узором. Стены, обшитые полированным деревом, были гладкими и элегантными. Тёплый, чуть приглушённый свет ламп не резал глаз. Зелёные плюшевые шторы на окнах скрывали то дневное солнце, то ночную темноту, отгораживая вагон от внешнего мира. Тяжёлые медные ручки дверей, натертые до блеска ладонями пассажиров, приятно холодили пальцы.

В воздухе пахло путешествием — угольным дымом, дёгтем и машинным маслом. Этот запах дарил то особое чувство начала пути, когда прошлое уже осталось позади, а будущее ещё не обрело чётких очертаний.

Разместились без споров и суеты. Мария с Лизой заняли одно купе. Поля устроилась с Матильдой, а Давыдов ехал вместе с Павлом. Бронислав, предпочитавший привычное — Фокусник, расположился с волчком, который поворчал, но освоился и улёгся у двери. Знахарке, по общему молчаливому согласию, уступили отдельное купе.

Солидный багаж был сдан в багажное отделение. Путники оставили в ручной клади лишь самое необходимое да принадлежности для сна — подушки, одеяла, постельное белье. Всё это придавало поездке оттенок благоустроенности, почти домашнего уюта, к которому быстро привыкают и который так легко принять за должное.

Завтракали, обедали и ужинали в вагоне-ресторане. Молодые мужчины обладали отменным аппетитом и не скрывали его. Фокусник, откинувшись на спинку стула и с явным удовольствием оглядывая опустевшую тарелку, всякий раз довольно приговаривал:

— Не жизнь, а чистый марципан… Когда человеку дают мягкое сиденье, чистую скатерть и мясо каждый день — это таки счастье.

Ехать им предстояло далеко. На бумаге маршрут выглядел чётким и ясным. Сначала — до Екатеринбурга, затем пересесть на поезд до Омска, дальше — до Новониколаевска, Красноярска и, наконец, до Читы, конечной станции железнодорожного пути. А дальше перейти на южную ветку Транссибирской магистрали — Маньчжурскую железную дорогу.

Но основная сложность заключалась в другом. Из Маньчжурии в Сибирь знахарка добиралась когда-то пешком, иным, запутанным путём, который ныне не могла вспомнить. Потому постановили считать Екатеринбург опорной точкой, а дальше решили действовать по обстоятельствам.

Но планы пришлось корректировать почти сразу. Хотя билеты были до Екатеринбурга, прямых поездов на дальние расстояния не существовало, и маршрут рассыпался на череду пересадок. В каждом крупном городе. Им предстояло проехать через Рязань, Самару, Уфу.

К тому же, через несколько дней в пути даже самая решительно настроенная молодёжь приуныла. Отсутствие нормальных гигиенических условий и усталость от долгого сидения в ограниченном пространстве, давали о себе знать. Никто из них не ездил поездом так далеко.

В конце концов решили останавливаться в каждом городе. Отдохнуть, помыться, сменить одежду, размять затекшие члены и хоть ненадолго почувствовать себя не пассажирами, а живыми людьми.

Чем дальше поезд удалялся от Москвы, тем более зимним становился пейзаж за окном. Заметённые снегом, белые поля, тёмные полосы лесов, безлюдные деревни — всё сливалось в однообразную картину. Это повторение навевало чувство покоя, создавая иллюзию, что так будет всегда. Как будто впереди не ожидал долгий и тяжёлый путь, полный испытаний.

Именно в такой обстановке напряжение от нерешённых вопросов ощущалось особенно остро. Не было возможности спрятаться за суетой и делами.

Поля сидела у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и делала вид, что внимательно следит за мелькающими пейзажами. Тяжёлый узел рыжих волос на затылке подрагивал в такт колёсам. На ней было платье из тонкого сукна жемчужно-серого оттенка, без какой либо отделки. Она предпочитала этот цвет любому другому, с тех пор как Матильда нарядила её в Полевском.

Мысли её раз за разом возвращались к Павлу.

Она вспоминала, как впервые увидела его в Сосновоборске четыре года назад, румяного, улыбчивого, похожего на свежевыпеченный пирожок. Он служил в кондитерской вместе с Лизой. Павел удивился её впалыми щекам и поклялся откормить. Он готовил кушанья, объявив войну её худобе.

«Отведайте, Поля, — говорил он, ставя перед ней тарелку. — Это по моему особому рецепту. Больно смотреть на вас, в чём только душа держится. Как же можно отказываться от мяса?»

Она краснела и вмиг хорошела, сама того не замечая. Тогда-то он в неё и влюбился. Павел дарил цветы и безделушки, робел и во время своих визитов, открыв рот, слушал её рассказы.

Никогда травница не являлась центром жизни для кого-нибудь. Влюблённость Павла одновременно нравилась и смущала еë.

Потом была избушка в лесу и он взял на себя все хлопоты. Колол дрова, носил воду, готовил, добывал продукты. Он помогал без требований, просто потому, что иначе не умел.

А ещё он спас её, когда она попала в Серый мир после нападения кикиморы. Поля зябко поёжилась, вспомнив об этом.

— А ведь я сама его прогнала, — прошептала она себе, глядя в окно. — Но я же не со зла. Так надо было.

Ей тогда казалось, что так будет лучше обоим. Желание учиться у знахарки, идти своим путём, не быть чьей-то тенью оказалось сильнее её тихой привязанности к нему. Она всю жизнь была никому не нужна. И было страшно потерять эту свободу и принять незнакомые обязательства. А он всегда был так добр с ней и поэтому её терзало сожаление, от которого не удавалось избавиться.

Конечно, Павел жил в Москве, в большой квартире, управлял клубом «Медведь». Носил костюмы от столичных портных. У него наверняка были… соблазны. Эта мысль, неоформленная до конца, была как заноза, которую не удаётся вытащить. Она видела, какими глазами смотрят на него красивые женщины в ресторане. А кто она?

Но вина — вещь упрямая. Она не исчезает от разумных доводов и не признаёт благих намерений.

И всё же он сейчас был рядом. А что с этим делать, Поля не знала.

Павел тоже чувствовал себя виноватым. Он довольно быстро понял, что Поля не знает об Аделаиде. Не знает ни о том, что было, ни о том, чего уже нет. Письмо, написанное в порыве покаянной откровенности, когда тоска по бесхитростной Поле стала невыносимой, так и не дошло до неё.

Ада пропала, исчезла словно и не было её, а он даже не стал разыскивать. Знал, что она не для него. Слишком красивая, искушённая. Сколько таких как он было в её жизни? Лучше у него останутся сладостные воспоминания, пусть и с лёгкой горчинкой.

Он снова рядом с Полей. Но не станет бередить прошлое, навязываться или оправдываться. Он просто будет рядом, окружая её заботой. И если есть хоть малейший шанс начать всё сначала — не упустит его.

Поезд дёрнулся на стыке, и Поля зябко повела плечами. Павел тут же поднялся, достал из саквояжа пуховую шаль и, не спрашивая разрешения, укутал травницу, задержав руки на её плечах чуть дольше, чем требовалось.

— Ты замёрзла, душа моя, — сказал он негромко. — Я принесу тебе чаю. Тут ресторан неплохой. Чай, конечно, не то что твой, но с лимоном и сахаром.

Фокусник наблюдал за этим с нарастающим раздражением.

«Откуда только взялся этот франт, — злился он. — Где он был, когда нам нужна была помощь?!»

Павел был для него чужаком. Спокойным, уверенным в своём праве быть рядом с Полей. И, что хуже всего, она не отталкивала его. Не отстранялась, на что Фокусник втайне надеялся.

Ревность жгла его изнутри, не давая покоя. Он ловил себя на мыслях, от которых становилось стыдно. Как легко было воспользоваться своими способностями и внушить Павлу неловкость, тревогу, желание держаться подальше. Он хорошо умел это делать.

И тут же, в противовес, приходили иные мысли. О том, что он впервые едет не убегая и не скрываясь, по настоящим документам. Эти люди приняли его таким, какой он есть, не требуя объяснений и не заглядывая в прошлое. А впереди у них дело важное и опасное, и он — часть этого дела.

Фокусник метался меж злостью и благодарностью, как между двух берегов, не решаясь пристать ни к одному.

Знахарка заметила это сразу. Она видела многое из того, на что другие предпочитали не обращать внимания. Пришла к Фокуснику в купе, села напротив — высокая, худая, с серебристой косой до поясницы — и принялась гладить волчка, который радостно завилял хвостом. Амулеты на кожаных шнурках покачивались в такт её движениям.

— Мучает тебя что-то, — спокойно сказала знахарка. — Поделись.

И замолчала, давая ему время и право начать самому. Фокусник молчал, разглядывая её. Она не выглядела как деревенская ведунья. Вытянутое лицо с тонкими чертами, высокий лоб, породистый нос, бледный тонкогубый рот подошли бы скорее потомственной аристократке. Светлые, серо-голубые глаза, смотрели спокойно. Под таким взглядом врать не хотелось.

— Та шо там… — начал он. — Долго рассказывать. Сюжетец унылый, бедность, як плесень, в каждом углу.

Родился Бронислав в Польше. В семье имелось пять детей — два парня и три девчонки. Он был средним сыном. Когда ему исполнилось шесть лет родители перебралась в Одессу. Мать надеялась, что там будет легче прокормить детей, что море спасёт от нужды. Отец пил. Тяжело, зло, без просвета, словно нарочно старался утопить в себе всё человеческое. Мать же, наоборот, держалась из последних сил. Стирала чужое бельё до кровавых трещин на руках, нанималась подённой работницей, возвращалась домой поздно, сгорбленная, молчаливая, но упрямая. Она тянула на себе всё, знала, что кроме неё некому.

— Старший брат… — Фокусник криво усмехнулся, — …быстро смекнул, шо честным трудом не выжить и подался в банду.

Он приносил деньги и следил, чтобы отец не пропивал всё до последней копейки. С братом, промышлявшим разбоем, жилось полегче. Потом его поймали, отправили на каторгу и вместе с этим, словно из дырявого мешка, посыпались несчастья.

Умерла мать. Болезнь подкосила её быстро, без долгих прощаний. Отец продолжал пить, будто смерть жены была для него не ударом, а оправданием. Сестрёнок забрали в приют. А он… он просто ушёл. Не из злости или гордости, а потому что в доме, где больше не ждут, оставаться невозможно.

Он прибился к беспризорникам. Улицы стали новым домом. И именно тогда Фокусник заметил странную вещь.

— Звери меня слушались, — сказал он, не поднимая глаз. — Собаки, лошади и даже крысы штоб их…

Сначала он не придавал этому значения. Потом его умение заметили другие. Так он попал в бродячий цирк. Тамошний фокусник, старик с хитрым, цепким взглядом, разглядел в мальчишке нечто большее, чем способность подчинять зверей. Именно он начал учить его гипнозу, показывать, как удержать внимание человека, что и как говорить, чтобы сломить чужую волю.

— Получалось, — Фокусник произнёс это без хвастовства. — Дюже хорошо.

Но в цирке он не задержался. Свобода для него всегда была важнее крыши над головой. Он ушёл и прибился к банде. Там его умения пришлись к месту. Фокусник почти не говорил о них, не любил делиться с кем попало. Просто слыл удачливым вором, тем, у кого всё «как-то само выходит». Его слушались, не трогали и даже побаивались, не понимая почему.

Потом был арест, суд, пересыльная тюрьма и отчаянный побег, удавшийся чудом. И так он оказался у Лесного хозяина.

— Я думал, шо и там смогу… — он запнулся, — … фокусничать. Привык вже.

Но его быстро разоблачили. Волхв не стал ни торговаться, ни пугать. Просто нейтрализовал и лишил привычной опоры, как выбивают костыль из-под ноги.

— А потом меня отдали вам, — Фокусник наконец поднял глаза на знахарку.

Волчок тихо сопел, уткнувшись мордой в его колени. Знахарка слушала внимательно и во взгляде её не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное, бесстрастное понимание.

— Скажи, — спросила она наконец, глядя уже не на него, а в окно, — стоит ли Поля потери того, что имеешь сейчас?

Глава 4 Глава 4. На пепелище. Давным-давно. Русские земли

— Не смотри, княжна… не смотри…

Кто это сказал, Марфа не поняла. Может ветер, дувший теперь в лицо. Может ворон, сидящий на обугленном бревне терема.

Смотреть всё равно пришлось.

Княжество сгинуло в огне. На месте деревянных стен, ещё вчера укрывавших от холода и темноты, теперь чернели обугленные остовы. Крыши провалились, оконницы зияли сломанными зубами. Над всем стоял тяжёлый запах гари, смешанный со сладковатым смрадом мертвечины. Страшно жужжали мухи.

Сначала она искала живых, потом перестала.

Тела свалили за княжьим теремом так, что получился курган. Только вместо земли — люди, наваленные грубо, без разбора. Мужчины, женщины, отроки — все, кто взял в руки оружие и встал на защиту дома. Ни одной девушки или ребёнка. Эта мысль чуть задела её и пронеслась мимо. Внутри Марфы была пустота.

Она не стала кричать, падать на колени, рвать на себе волосы, как плакальщицы на погосте. Она начала копать могилу и разбирать мёртвых.

Сначала оттащила одного. Потом другого. Тяжёлые, неподатливые, они цеплялись друг за друга. Земля была утоптанной и твёрдой, как камень. Лопата входила туго.

Копала. Тащила. Снова копала. Снова тащила.

Тела были изуродованы так, что разум отказывался принимать увиденное. Не все раны от мечей и стрел. У иных тел не хватало целых кусков плоти, словно их терзал огромный зверь. Кости торчали белыми осколками.

Ныла спина. Мозоли на ладонях лопнули и кровоточили. Она не замечала боли. Двигалась как во сне.

Марфа не позволяла себе думать. Как погибла её семья. Что произошло в ту ночь. Как она оказалась в том шатре. Куда исчез он.

Она словно шла по краю пропасти и не смела смотреть вниз. Если начать думать — можно сойти с ума.

Когда солнце уже клонилось к закату, за её спиной послышались шаги.

— Княжна…

Марфа медленно обернулась.

Около неё стояли девушки. Десятка два-три. Те, кто ещё вчера смеялись на княжьем дворе, носили воду лошадям, пели песни, шептались о женихах. Теперь лица их были бледны от горя и страха.

Они пришли посмотреть на дом, а увидели кладбище.

Никто не бросился к Марфе. Не было ни объятий, ни громких рыданий. Они просто начали помогать.

Тяжёлая работа объединила их быстрее слов. Девушки копали могилы, переносили и укладывали тела, закрывали мёртвым глаза, расправляли изломанные руки и ноги, засыпали землёй. Кто-то всхлипывал, кто-то тихо шептал имена погибших. Кто-то молчал, как Марфа.

Стояла глубокая ночь, когда последняя могила была засыпана. Девушки без сил рухнули рядом. Одна из них начала плакать, раскачиваясь и закрыв лицо ладонями. Бледная луна равнодушно взирала с небес на девичье горе.

Марфа сидела неподвижно. Волосы её были распущены, и вся она была перепачкана землёй.

Вороны, лишённые своего пиршества, кружили над ними, недовольно каркая.

— Они пришли ночью, — дрожащим голосом сказала девушка с волосами цвета льна. — То не люди были.

Она замолчала, с усилием сглотнула и продолжила:

— Длинные… дюже длинные… чешуя зелёная. Глаза змеиные, зрачки — что щели. Зубищи огромные… Когти вострые… Кожаные доспехи на них. Страшные, холодные…

Девушка поёжилась, вспоминая:

— Я хоронилась… под крыльцом. Видела, как наши бились… Не сдюжили… Они рвали плоть у живых… и поедали… тут же… Другие хватали детей… не убивали, уносили…

Марфа подняла голову.

— Куда? — спросила она глухо.

Девушка покачала головой.

— Не ведаю. В ночь.

Резкий крик вспорол воздух:

— Зачем ты ей сказываешь?!

Темноволосая девушка вскочила, глаза её лихорадочно горели.

— Пособница она им!

— Да что ты говоришь? — зашептали другие. — Она княжна наша! У неё вся семья сгинула!

— Я видела! — в исступлении взвыла темноволосая. — Своими глазами видала! Детей волокли к тому… к полюбовнику её! К чужеземцу, с кем она миловалась! Он их в мешки запихивал да в повозку кидал! Спросите-ка её — где она была, когда отцов наших убивали?!

Она вдруг замолчала, а потом пробормотала:

— Сестрица моя там была… три годочка всего… в месяц Цветень исполнилось…

И упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

Все взгляды обратились к Марфе. Та сидела растерянная, измождённая, с землёй под ногтями и засохшей кровью на рукавах.

— Это ложь, — сказала она тихо, но в её голосе не было уверенности.

Потому что она не знала.

Где был он? Что делал? Во что ей верить?

Над ними плыл тяжёлый запах гари и тлена. Вороны кричали громче, будто подстрекая. Воздух сгустился. Ещё миг и страх толпы обратился бы в ярость.

Но тут раздался зычный, хрипловатый голос:

— Довольно!

Старуха-ведунья вышла из-за обгоревшей коновязи тихо, словно выросла из земли. Сухая, сгорбленная, с острым взглядом, она опиралась на посох и оглядывала девушек.

— Не для того я вас прятала, чтоб вы друг дружке глотки рвали, — сказала она жёстко. — Ни единая из вас всей правды не ведает. А потому — языки попридержите.

Девушки замерли.

Именно у неё они скрывались, в лесной избушке, стоящей в стороне от княжьего поселения.

Голос ведуньи заставил Марфу опомниться. И она подумала, что горе ещё не достигло дна. Какова же она, вся правда?

Ничего не сказала тогда ведунья. Развернулась и повела их обратно в лес, к своей избе, что стояла на поляне в окружении старых елей. Девушки брели, спотыкаясь босыми ногами о корни. Кто-то всё ещё всхлипывал.

Надо было помыться и переодеться. Волосы, платки, сарафаны, рубахи пропахли гарью и смертью. В неглубокой ласковой речке, что текла неподалёку, они мылись и стирали. Терли ткань до красных ладоней, словно хотели смыть не только грязь, но и память о ночи, что переломила их жизнь надвое.

Лето стояло тёплое и девушки надели тонкие рубахи ещё влажными.

Все повалились спать в душистое колкое сено, разложенное неподалёку от избы ведуньи. Небо светлело, погасли звёзды, а на востоке занималась заря. Уханье ночных птиц сменил щебет дневных птах.

Марфа ушла от речки последней. У избы её ждала ведунья.

— Спать в доме ложись, — ровным голосом произнесла она. — Негоже княжне промеж людей спать.

Они вошли в избу и Марфа рухнула на указанную ей постель. Она не смыкала глаз третьи сутки. Тяжёлая работа затуманила боль утраты, но измотала тело. Плечи ныли, ладони горели огнём, спину ломило. Старуха намазала ладони Марфы густой, пахнущей сосновой живицей и воском, мазью и обмотала тряпицами. Княжна провалилась в густую, чёрную пустоту.

Проснулась она после полудня. В избе стояла тишина. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и полосами ложились на пол.

Марфа медленно поднялась. Голова была тяжёлой. Она вышла на улицу, попила воды из огромной бочки, умылась. Хмуро посмотрела на девушек, умолкших при её появлении.

— Собирайтесь, — сказала она глухо.

Никто не пошевелился. Марфа шагнула вперёд.

— Собирайтесь, — повторила она громче и твёрже. — Тризну справим.

Она не раз видела как хоронили воинов, павших в бою.

Сначала тело старательно обмывали. Облачали в лучшие одежды и клали рядом оружие — меч, щит, лук — всё, что служило ему при жизни. Воитель должен войти в Правь в подобающем убранстве. Соратники устраивали состязания, силой и ловкостью славили павшего. Родные пели величальные песни. Потом тело предавали погребальному костру. Тот горел долго, иной раз по несколько дней. Пепел развеивали в поле.

Марфа когда-то спрашивала отца, отчего простых людей так не хоронят. Князь ответил тогда:

— Смерть ратника в бою нить судьбы разрывает. Прежде срока он уходит. Чтобы боги да пращуры с честью его приняли, надобно живым славить его. Самое дорогое отдал он — жизнь за других.

И добавил, погладив её по голове:

— Вернуть его нам невмочь. Но проводить, как подобает, и о тех кто остался позаботиться — наша доля.

И вот — ни костров, ни обряженных тел. Их близкие лежали в сырой земле. Это всё, что они смогли сделать для них ныне.

«Нет, — подумала Марфа, — не всё.»

Она ощутила трепет в груди и жгучее желание объяснить всем свою мысль. Княжна взобралась на широкую колоду, на которой обыкновенно кололи дрова.

— Лихо… — голос её сорвался, но она продолжила: — …разорило дом наш. Пролита кровь родных наших. Положили они жизни свои за нас. Не в силах мы погребальные костры зажечь. И поминальную трапезу учинить в разорённом доме невмочь. Но боги и пращуры встретят близких наших с честью.

Голос её креп. В важные моменты речи Марфа помогала себе решительными жестами:

— Ибо не станем сидеть во скорби, ровно овцы беспомощные! Возьмём оружие отцов да учиним состязания. И песнями воспоём им славу! Да услышат небеса — не напрасно кровь пролита! Возвеличим матерей, братьев, отцов наших! Да не забудет их Явь! Да примет их Правь!

Она стояла, тяжело дыша. Щёки горели, глаза сверкали.

С каждым её словом в девушках что-то менялось. Потухшие глаза широко раскрывались и загорались прежним ясным светом. Светлели лица, учащалось дыхание, расправлялись плечи. Это было то, чего они ждали и потому в едином порыве все последовали за княжной.

Марфа привела девушек к пепелищу и остаток дня до самой полуночи они провели там.

Сперва рыдали словно плакальщицы, громко и исступленно. Потом шептались с могилами, прощаясь.

Когда слёзы иссякли, Марфа указала на кучу оружия. Там было всё, что удалось собрать среди развалин — тяжёлые мечи, лёгкие топорики, луки с тугими тетивами.

Сначала метали топоры и пускали стрелы в обгоревшие стены. Потом каждая выбрала меч. Металл был тяжёлым, руки дрожали, но они поднимали оружие снова и снова. Несколько девушек сошлись в неловких поединках. Звенели удары, слышалось тяжёлое дыхание.

Потом пели. Кто какие песни знал. Боевые, ритмичные сменялись величальными, размеренными. Запевали протяжные погребальные, порой переходившие в колыбельные. Невесты выводили свадебные распевы, оплакивая женихов.

Песни звенели над пепелищем и улетали в звёздное небо.

В эту ночь не было княжны и дочери правителя. Вместе со всеми плакала, состязалась и пела девушка, потерявшая всё.

Глава 5 Сиреневая. Зима 1899 г. Рязанский вокзал в Москве