Союз трёх девиц и последнее приключение

Игнат Верейский стоял на перроне Рязанского вокзала, ожидая посадки на поезд. Он опирался на клюку с серебряным набалдашником. Трость была непростой, с секретом. Дородный, с благообразной профессорской бородкой, облачённый в пальто толстого сукна с бобровым воротником, он равнодушно смотрел сквозь толпу. Спешащие пассажиры, носильщики с чемоданами, дамы в дорожных костюмах — всё это скользило мимо его внимания, не задевая.

Из задумчивости его вывел запах. Густой, насыщенный, сладкий аромат сирени, совершенно невозможный посреди зимы. Он поморщился и оглянулся.

Она стояла в нескольких шагах. Молодая женщина в меховой шубке поверх светло-сиреневого платья, в нелепой шляпке, которая была ей велика и то и дело сползала набок. Выразительные глаза, полные яркие губы, гибкая фигура — незнакомка была хороша, даже очень, и явно это знала. В руке она держала небольшой саквояж.

Заметив его взгляд, незнакомка лучезарно улыбнулась, будто встретила давнего хорошего знакомого на светском приёме.

— Чудесный день, не правда ли, сударь? — спросила она непринуждённо, поправляя шляпку, которая немедленно сползла обратно.

Игнат холодно оглядел её. Вся она была какой-то вызывающе неуместной, как бабочка на похоронах.

— Молчание — это да или нет? — не сдавалась незнакомка.

— Эм-м-м, вам что-то угодно, сударыня? — поморщился Верейский.

— Кто-то, — поправила она его. — Ведь вы Игнат? Игумен Преображеньевского монастыря, Игнат Верейский?

Игнат сделал шаг в сторону от навязчивой дамы, но взгляда не отвёл. Рука на набалдашнике трости чуть напряглась.

— Кто вы такая?

Незнакомка слегка склонила голову, опустила взгляд, словно приветствуя Верейского, и сказала, манерно растягивая слова:

— Я та-а, кого ва-а-ам велено жда-а-ать.

— Я никого не жду, — повысил голос раздражённый Верейский.

— Напрасно, — незнакомка подошла ближе. Запах сирени усилился. — Господин решил иначе.

— Мне он не господин, — пробурчал он, наконец поняв причину особенного к себе интереса.

— Почему же? Разве подчиняться подобному человеку недостойно? — заявила она.

В её голосе не было издёвки, только насмешливое любопытство.

Игнат внимательно осмотрел её с головы до ног. А ничего так, аппетитная. Роскошные волосы, выразительные глаза, полные яркие губы. И фигурой, вроде, бог не обидел. Высоковата только, на полголовы выше него. Этого он женщинам никогда не прощал.

— Милочка, — осклабился он. — С чего вы взяли, что кого-то интересует ваше мнение?

Она драматически вздохнула и с наигранной грустью молвила:

— Он предупреждал меня, что вы — напыщенный болван.

— Что-о-о-о-о! — побагровел он. — Да что вы себе позволяете! Да я вас… Да мне…

Незнакомка кокетливо захлопала ресницами и лукаво улыбнулась:

— Успокойтесь же, ми-и-илый мой. Это просто шутка! Коне-е-ечно же, господин вас ценит. И прислал меня, чтобы я позабо-о-отилась о вас.

— Мне не нужна нянька, — отрезал Верейский.

— А вот это решать не вам.

В голосе её впервые прозвучала твёрдость, но она тут же зазывно стрельнула в него глазами, смазав всё впечатление.

— Вы вообще кто? — презрительно произнёс он.

— Ведьма, — широко улыбнулась она, словно сообщала приятнейшую новость.

— Всё понятно, — усмехнулся Игнат. Надо же, теперь они себя ведьмами прозывают. Вот же, девки непотребные на выдумки гораздые пошли.

— Экспедиция выехала два дня назад, — заговорщески понизила голос ведьма. — Если поедете этим поездом, то успеете застать вашу невестку Марию на конечной станции.

Игнат не изменился в лице. Но пальцы на трости побелели.

— Откуда вам это известно?

— По-моему, у вас что-то со слухом, — заявила она.

— У меня? — возмутился Верейский.

— Да, у вас, — уточнила ведьма и добавила, ласково улыбнувшись: — По-моему. Уже полчаса как — я твержу вам кто такая.

Тут подошёл усатый носильщик, в огромном белом переднике, с тремя большими чемоданами.

— Кудой нести, барыня? — просипел он.

— Вот в тот синий вагон, любезнейший, — указала она. — Поднимайтесь и оставьте чемоданы в третьем купе.

Носильщик удалился.

Ведьма поправила шляпку, которая, по видимому, была ей велика и поэтому постоянно сползала набок, и вновь обратилась к Игнату с игривой улыбкой:

— Господи-и-ин отправил меня к вам. Сказал, что вы слишком прямолинейны и совершенно не умеете обходить препятствия. А их впереди будет — ой, немало.

— Его поручения я выполню сам.

— Разумеется, я не собираюсь вам мешать, — согласилась она, томно улыбнулась и вкрадчиво, с придыханием, добавила: — Я буду… незаметна… и предприимчива.

— Ну по поводу незаметности я бы не стал обольщаться, — ехидно сказал Верейский, намекая на дурацкую шляпку.

— Ах! — воскликнула ведьма и жеманно захихикала. — Мерси вам за комплимант! Вот видите, даже самый напыщенный болван, рядом с правильной женщиной, становится обходительным джентльменом.

«Вот же дрянь,» — подумал он, а вслух сказал:

— Зачем вам это путешествие?

В её глазах что-то промелькнуло, он не понял что. Он совершенно не умел читать по лицам. Верейский презирал людей, особенно женщин, которые годились только для определенных дел.

— Когда-нибудь мы побеседуем на эту тему, — прощебетала ведьма. — А сейчас нам пора. В станционный колокол уже звонили дважды.

Паровоз издал два гудка. Из-под него повалил белый дым.

Она обернулась к вагонам и принялась восторгаться:

— Ах, сударь, вы только взгляните на этот поезд! Какая мощь! Какая стать! Я непременно хочу осмотреть всё изнутри. Как вы думаете, меня пустят в вагон-ресторан? Говорят, там подают шампанское. Я хочу шампанского. И фруктов. Я давно не ездила по железной дороге! Говорят, вагоны сейчас необыкновенно удобны.

Игнат нахмурился.

— Это не прогулка.

— Несомненно, — охотно согласилась ведьма. — Но я не намерена страдать больше, чем требуется. Так что давайте поторопимся, дорогуша. Если не догоним экспедицию этим поездом, придётся немедля мчать в Уфу. А мне бы хотелось посетить увеселительные заведения и модные магазины.

«Ладно, пусть обслуживает, если ей так хочется и Недобрый распорядился, — решил Верейский. — Конечно, на язычок она остра, но кто-то же должен следить за его костюмами и обувью. Прислуга в гостиницах делает это преотвратно. Опять же, не нужно отвлекаться на организацию питания. Да и постель будет кому согреть. А в остальном, он самый умный и сделает всё в наилучшем виде».

— Ну что, в путь? — произнёс Игнат.

— В добрый путь! — восторженно подхватила ведьма.

И они пошли к поезду, на котором было написано «Москва-Самара».

Сиреневая ведьма была чертовски старой.

Она помнила времена, когда Навь и Явь не стояли по разные стороны Смородины под тяжёлым, огненным взглядом Змея Горыныча, а перетекали одна в другую, как туман над рекой. Когда люди не прятались в страхе, услышав шорох в лесу, а звали по имени тех, кто выходил из чащи. Когда с нечистью дружили, враждовали, торговали, спорили, влюблялись.

Она жила тогда. И продолжает жить сейчас.

Ныне среди уральских лесов у неё было несколько избушек. Обычные, посеревшие от времени, с покосившимися трубами и кривыми крылечками. Одна лачуга в глухомани, где ельник стоит стеной, а болота дышат ядовитыми испарениями. Другие — вблизи человеческого жилья.

Ведьма забавлялась, занимаясь убранством хибар и создавая декорации из предметов, которыми не пользовалась. Сундуки, обитые медью, наполненные обветшалыми платками и шалями. Связки сушёных трав развешены по стенам — полынь, зверобой, багульник и любимая сирень — от которых воздух становился духмяным.

Да и обряды, которые она якобы проводила над страждущими исцеления, она тоже ловко разыгрывала, пользуясь доверчивостью и незнанием людей.

Сиреневая переходила из одной избы в другую по необходимости. Достаточно было прочесть заклинание. Воздух становился густым, пространство слегка смещалось и вуаля. Для неё это было так же просто, как для других переступить порог.

В обычной жизни она выглядела безобидно. Старушка в цветастом ситцевом платье, подвязанном холщовым передником. Узелок жидковатых волос на затылке. Чуть согнутая спина, мелкие, шаркающие шажки. Мягкая, нарочито простая речь.

И только глаза не играли в эту игру. Взгляд ясный, цепкий, не старческий.

Если сравнивать её со знахаркой, то они были противоположностями, как речная вода и болотная тина.

Знахарка, с её монастырскими знаниями, травами и строгими принципами, понимала устройство мира. Она знала, что миров несколько, и соблюдала законы, как хирург соблюдает чистоту рук. Умела сказать «нет», даже если от этого зависела жизнь близкого.

Сиреневая ведьма владела магией. Древней, тяжёлой, пахнущей болотом и кровью. И новой — витиеватые заклинания, кристаллы, ароматы. Но законы мироздания были для неё пустым звуком. И она не лечила. Она знала, что мир лишь часть огромного бытия, что таких миров множество, что границы между ними условны и что любую можно раздвинуть, если заплатить. Вопрос только в цене.

Справедливости ради, она не создавала зло. Только открывала для него дверь. И находила того, кто станет носителем. Бес Лизы — её рук дело.

Как истинная ведьма, она обманывала при любой возможности. Заключая с ней сделку каждый должен быть настороже. Оберег Екатерины защитил от ножа, но привязал её к Недоброму.

Двойное дно в договоре — почерк Сиреневой ведьмы.

Она не раз видела, как смещались границы между Явью и Навью. Видела, как умирали одни хозяева тьмы и приходили другие. Недобрый не последний её хозяин.

Их союз не основан на верности. Это лишь контракт. Ждать преданности от ведьмы, не имея на неё инструмента влияния — смешно и глупо.

Ей нужна молодость, которую она не умеет возвращать себе. И на время Недобрый даёт её. Пока ведьма ему полезна.

Когда Недобрый отнимает дар, тело костенеет, кожа становится сухой, как пергамент, дрожат руки, мутнеет зрение. И тогда страх становится острее любого ножа. Но боится ведьма не смерти. Снова стать старухой навсегда — вот её боль.

Потому и служит Сиреневая ведьма не за страх, а за совесть. Но она умна, хитра и терпелива. Ведьма ищет лазейку и умеет ждать.

Игнат для Сиреневой стал возможностью путешествия в молодом теле и вдалеке от Недоброго. Конечно, тот всегда мог следить за ней через тьму. Но она знает множество уловок, чтобы этого избежать.

Потому что даже ведьме, прожившей больше, чем помнят летописи, хочется хотя бы на короткий срок почувствовать себя не служанкой тьмы, а хозяйкой собственной судьбы.

Глава 6 Грибы с глазами. Зима 1899 г. Рязань

Экспедиция прибыла в Рязань к вечеру. С поезда сошли шумно, с тем особенным оживлением, которое приходит после усталости долгого пути. Забрали багаж и на трёх пролётках, благо средства позволяли, отправились в гостиницу.

Разместились почти так же, как в поезде. Четыре двухместных номера встретили путешественников скрипучими половицами, ароматом воска для дерева и легким запахом карболки. Разве что Фокуснику и волчку пришлось жить в небольшом флигеле, с низким потолком и крошечным окном. Но Фокусник любил уединение, а волчку всё едино, лишь бы место побегать было рядом.

С утра желающие отправились осматривать город. Матильда пошла с Давыдовым, Павел с Лизой и Полей. Фокусник, Мария и знахарка остались в гостинице. Нужно было договориться о бане, распорядиться насчёт ужина, закупить припасы в дорогу, пополнить аптечный запас.

На заднем дворе, в загончике для лошадей, носился кругами радостный волчок, взметая снег и громко порыкивая. Фокусник стоял рядом, прислонившись к столбу, и смотрел на него с лёгкой, едва заметной грустью.

К вечеру все вернулись в гостиницу, сходили в баню, а потом собрались в обеденной зале, где им на длинном столе, застеленном скатертью в мелкий цветочек, накрыли поздний ужин. Подали еду простую и сытную — пожарские котлеты с кашей, солёные огурцы и моченые яблоки, блины со сметаной и вареньями, щи с пирогами. Волчок увлечённо грыз большую мозговую кость.

Выезд назначен на утро следующего дня на самарском поезде.

За столом стоял оживлённый гомон. Все наперебой рассказывали о прогулке.

Давыдов откинулся на спинку стула и молча вертел в пальцах столовый нож. Поверх излюбленной белой рубашки, к ужину он надел жилет из бархата цвета мха с бронзовыми пуговицами, сидевший на его широких плечах так ладно, словно был сшит вчера, а не вынут из походного саквояжа. Матильда украдкой любовалась его мушкетёрским шиком.

— Ни одного памятника Евпатию Коловрату, — произнёс он наконец с досадой, отложив нож. Голос его, хрипловатый и приятный, прозвучал чуть громче общего разговора, и все замолчали. — А ведь он уроженец и герой Рязанской земли. Господам градоначальникам должно быть стыдно.

— Зато в Лазаревском некрополе, — тут же подхватила Матильда, — мы видели захоронение блаженного. Его в народе звали Божьим казначеем.

Она сидела напротив Матвея, в платье из светло-серой тафты, отделанном по вороту и манжетам, узким кружевом. Белокурые волосы были уложены идеально, в розовых ушках — жемчужные серьги в виде капли, глаза блестели, щёки разрумянились и Давыдов засмотрелся на неё, забыв о том, что его опечалило.

— В молодости он был дворянином, офицером, — продолжала она живо, увлекаясь всё больше. — Сражался с Наполеоном как настоящий герой. А потом оставил службу, отказался от всего — чина, имения, положения — и стал юродивым. Всё, что ему подавали, раздавал бедным. Сам жил почти впроголодь, ходил в рубище. Говорят, у него был дар — предсказывал болезни, семейные беды, даже войны. Представляете? Боевой офицер и вдруг…

Давыдов помрачнел. Сначала просто перестал улыбаться. Потом сжал челюсти и уставился в стол. Он словно примерил чужую судьбу на себя. Офицер, герой, контуженный — а дальше что? Отставка в двадцать четыре года? Мигрени, от которых темнеет в глазах? Скука смертная, переводы французских романов да уроки фехтования, когда ты уже не знаешь, зачем тебе всё это? Он вдруг увидел себя через десять лет: оставленный близкими, блаженный, бормочущий пророчества на паперти.

— Этот несчастный, скорее всего, начал сходить с ума, — произнёс он сухо, не поднимая глаз. — Возможно, получил ранение в голову. А из него сделали скомороха, на потеху публике…

Слова прозвучали грубовато. Он и сам это понял и осёкся. Поля перевела тревожный взгляд с него на Матильду. Фокусник замер с ложкой в руке. Все ожидали, что Матильда вспыхнет и осадит Матвея за резкость, как она хорошо умела.

Но Матильда промолчала. Глаза её погасли, улыбка медленно сошла с лица. Она спокойно смотрела на Давыдова, и в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка.

Матильда вдруг увидела то, чего не увидели остальные. Страх. Он говорил сейчас не о рязанском блаженном. Он говорил о себе — человеке, который боится, что контузия отнимет у него всё.

— Знаешь… — сказала она тихо и впервые за вечер не вставила ни одной французской фразы. — А ведь, пожалуй, ты прав.

Давыдов поднял голову и взгляды их встретились. И почему-то ему стало легче дышать, словно обруч, стянувший грудь много месяцев назад, ослабил хватку.

Разговор никак не возобновлялся. В воздухе повисло невысказанное, словно лёгкая тень. Каждый вдруг задумался о своём пути и о том, как причудливо судьба может распорядиться жизнью любого из них.

Лиза поспешила разрядить обстановку:

— А мы ездили на городище Старой Рязани, — сказала она живо. — Правда, там даже развалин не осталось. Одни поля да овраги. Только земляной вал сохранился.

— Не мудрено, — тут же влезла Поля, которой давно хотелось блеснуть познаниями. — Её же войско хана Батыя разрушило. В тринадцатом веке. С лица земли стёрли. Зато мы видели Алатырь-камень. Огромный гранитный валун, лежит в овраге. Его, говорят, при закладке города привезли, чтобы Рязань под его защитой стояла.

— Но ей это не помогло… — тихо подвела итог Лиза.

— А как вы так быстро успели? — спросила Мария, разливая всем чай.

— Да тут всего вёрст сорок, — ответил Павел. — Мы извозчика брали.

После ужина подали самовар, мёд, пряники и видов пять варенья и всё разомлевшие, сытые принялись чаёвничать.

— А хотите, я вам кое-что расскажу? — спросила Поля и не дожидаясь ответа, начала: — Эта история случилась в здешних местах.

Она прочла этот рассказ в старой пыльной книге с жёлтыми, ломкими страницами, которую обнаружила в лесной обители.

— Летом 1521 года, — начала Поля, — когда крымский хан Мехмед-Гирей шёл по русской земле, разоряя города и уводя людей в полон, он дошёл до самой Москвы. И тогдашний князь Василий Третий, прижатый к стене, выдал хану грамоту. О том, что признаёт себя верным данником и вассалом Крыма.

Все за столом притихли. Начало было интересным.

— И с этой грамотой хан подошёл к Рязани. К городу, который только-только стал московским. А воеводой там был Хабар Симский.

— Какое странное имя, — удивилась Матильда.

— Да там и человек непростой, — оживилась Поля. — Достойный отдельной книги. А «Хабар» — это прозвище. Получил в юности за удачливость. Хабар значит это барыш, прибыток, удача.

— И-эх! — воскликнул Фокусник. — Роскошное погоняло!

Все рассмеялись. Даже Давыдов.

— В общем этот Иван Добрынский-Симский, по прозвищу Хабар… — попыталась продолжить Поля.

— Стой, — перебил Фокусник. — Я трохи запутался. Как его звали-то?

— Звали его Иван, — терпеливо пояснила Поля. — Из рода Добрынских. Прозвище Хабар.

— А Симский-то куда делся? — возмутился Фокусник. — Ты сказала Добрынский-Симский по прозвищу Хабар Симский. И откуда этот Симский вообще взялся?

И все с интересом посмотрели на Полю, потому что тоже не понимали всей путаницы с фамилиями и прозвищами.

— Симским назывался по деду, — растерянно объяснила она. — У него дед владел селом Сима во Владимирской губернии. Оттуда и пошло.

Поля смотрела удивлённо, не понимая почему не понятно.

Фокусник шумно выдохнул:

— Всё же, Полька, рассказывать — это не твоё.

— Ну и подумаешь, — фыркнула она. — Можно подумать, ты со своим суржиком шибко понятный.

Фокусник хотел что-то ответить, уже набрал воздуха, но вдруг передумал. Лицо его потемнело, и он угрюмо замолчал.

— Полечка, — мягко обратилась Лиза. — А дальше что было? Интересно же.

Поля, не удержавшись, показала Фокуснику язык и продолжила:

— Так вот. Когда хан потребовал подчинения и заявил, что у него есть грамота, никто не поверил. Говорили, мол, не мог государь такого подписать. Хабар Гирею говорит, а покажи-ка грамоту, мил человек, нерусь пришлая. Может ты брешешь и зубы нам заговариваешь. Голову морочишь…

— Бабушку лохматишь, крутишь бейцы, гонишь тюльку, — не выдержав, вмешался Фокусник.

— Одним словом — обманываешь, — прекратила словесный поединок Матильда.

Поля благодарно кивнула подруге и продолжила:

— А соратники его в бок толкают, мол, не перечь хану, сила за ним. Мало ли что. Хану деваться некуда, предъявил грамоту. С печатью. Всё честь по чести. А Хабар взял грамоту…

Поля выдержала паузу…

— … и не вернул — она звонко рассмеялась. — Понимаете? Он мог просто подчиниться и сдать город. Сказать, раз государь признал, чего мне спорить? Но воевода отказался. Татары осадили Рязань, жгли окрестности, пытались взять хитростью. Подступали к воротам, шумели, уговаривали. Но город устоял. А потом уже во владения Мехмед-Гирея вторглись захватчики. Войску пришлось спешно уходить.

— Что с документом, то есть с грамотой, случилось? — спросила Лиза.

— Её в Москву отвезли и уничтожили. В Разрядной книге об этом записано. А самого Хабара пожаловали в бояре.

— Да, русские воинские традиции сильны, — грустно улыбнулся Давыдов. — Поэтому я в своё время и стал офицером.

— Эх! — воскликнула Поля. — Вот бы и мне сражаться, уж я бы…

Поля не договорила. Давыдов и Матильда, знавшие про войну не глянцевые картинки, а всю страшную её изнанку промолчали. Зато Фокусник насмешливо бросил:

— Ух, берегись вражина, сама Поликсена Ильинская с тобой биться желает.

В наступившей тишине тихо свистел самовар.

Павел уцепился за край стола, готовый в любой момент встать и вмешаться. Он хорошо знал, как теряется подруга от чужой насмешки. Но прежде чем он открыл рот, хрупкая, всегда тихая травница неожиданно выпрямилась на стуле и ровным голосом жёстко произнесла:

— Думаю, Лубистиха бы с тобой согласилась.

Фокусник прищурился, его побелевшие губы сжались в тонкую линию. Он шумно отодвинул стул и уселся на пол, рядом с волчком, притянул к себе зверя и уткнулся лбом в его тёплый бок. Волчок радостно фыркнул и попытался лизнуть его в щёку.

В зале повисла неловкая тишина.

— Кстати, — оживлённо начал Павел, старательно заполняя паузу, — есть такая потешная фраза: «У нас в Рязани грибы с глазами». Кто-нибудь знает откуда она взялась?

Поля оживилась мгновенно, будто только этого и ждала.

— Это поговорка, — заторопилась она. Глаза её блестели. Ведь тема ей знакома, она про это читала. — И полностью звучит так: «Говорят, в Рязани грибы с глазами. Их едять, а они глядять». Так говорят, когда кто-то небылицы сочиняет или слухи разносит. Подобная есть про Москву: «Говорят, в Москве кур доят».

Фокусник усмехнулся, но промолчал. Только почесал волчка за ухом.

— Повелось это, может, с древних времён, — негромко произнесла Знахарка, до сих пор молчавшая. — Считалось, что грибы — глаза Лешего. Смотрит через них, кто в лес вошёл, кто вышел. Оборачиваются не просто так в сказках грибы в старичков-лесовичков.

Не звучали в словах её ни насмешка, ни назидание. Только спокойная уверенность человека, который видел всё сам.

Лиза поёжилась, явственно представив, как десятки глаз в тёмной чаще глядят в спину.

— Есть ещё одна версия, — подхватил Давыдов.

Он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе, устроился поудобнее, словно собирался читать лекцию.

— Во времена набегов Золотой Орды через рязанские земли шёл самый короткий путь к Москве. Рязань первой встречала врага. Чтобы не пропустить ордынцев, усилили охрану границ и придумали собственную систему наблюдения.

— С грибами? — не удержался Фокусник, приподняв голову.

— Именно, — сухо подтвердил Давыдов и продолжил рассказывать. И чувствовалась в его словах большое уважение к смекалке древних воинов. — Нетронутый гриб называли спящим. Значит, тропой давно никто не пользовался. А если гриб срезан или раздавлен — кто-то прошёл недавно. Человек, отряд, зверь — неважно. Дозорные видели знак.

— Тю, так може рязанцы сами те грибы збирали? — снова вмешался Фокусник, прищурившись.

— Местным, под страхом сурового наказания, запрещали собирать грибы в приграничных лесах, — продолжил Давыдов. — Чтобы не вводить дозорных в заблуждение. Такая вот грибная разведка.

Поля слушала, затаив дыхание и с чуть приоткрытым ртом. Потом наклонилась к Павлу и спросила:

— Павличек, а что такое Золотая Орда? И почему все эти ордынцы и татары рвались к Москве, если столица у нас Санкт-Петербург?

Она сказала это тихо, но в тишине залы шёпот прозвучал отчётливо. Матильда и Давыдов едва заметно улыбнулись. Павел сперва растерялся, потом уже было открыл рот для ответа, но Мария опередила его и мягко улыбнулась Поле.

— Я расскажу тебе, дитя моё, — сказала она спокойно. — Нас ждут Самара, Уфа и Екатеринбург. В дороге будет достаточно времени для краткого курса Истории Отечества.

За столом ещё некоторое время пытались поддерживать беседу, но разговор не клеился. Поля, сославшись на усталость, ушла первой. Павел вызвался её проводить и отказа не получил. Постепенно обеденная зала опустела, и Давыдов остался наедине с Матильдой.

За окном давно стемнело, и в стекле отражались огоньки свечей. Матвей смотрел на девушку и чувствовал знакомое стеснение в груди, что охватывало его всякий раз, когда она была рядом.

— Ты ведь поняла, о чём я думал, — произнёс он негромко.

Матильда встретила взгляд его зелёно-карих, с длинными ресницами, глаз без смущения, но её понадобилось несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Догадалась. Думаю, испугался, что однажды станешь таким же, как этот блаженный.

Давыдов криво усмехнулся:

— Как говорит моя матушка — все олухи, а ты — мушкетёр. Да только я уже не воин, а так, ряженый.

— Матвей, ты несправедлив к себе.

— Зато честен, — он пожал плечами. — Я не боюсь драки, боли, смерти, в конце концов. Но я боюсь другого: что если однажды перестану быть собой? Проснусь и… Проклятая контузия! Уже сейчас бывают дни, когда голова раскалывается так, что я не могу читать. Не могу смотреть на свет. Лежу в темноте и жду, пока отпустит. А что будет через пять лет? Через десять?