Два выстрела

Эрвин приподнял бровь.

– Да, конечно. Предлагаю встретиться завтра и обсудить все детали.

– Договорились, напишите моему менеджеру, до завтра.

Фелтон, положив руки в карманы брюк, направился к выходу, приветливо улыбаясь всем. Чуть не присвистывая.

Я улыбнулась. И не скажешь, что десять минут назад он плакал. Да, плакал… Когда он говорил о своих сомнениях, из его глаз по морщинистым щекам текли слёзы. Я тактично промолчала. Но я никогда еще не видела настолько отчаянных слез.

Глава 12

Может, это и прозвучит банально, но помогать людям – это прекрасно. И дело тут не в том, что «я такой хороший, вау, можно поставить галочку в воображаемом списке внутри». Вовсе нет. Если человек думает подобным образом, когда помогает людям, – знайте: он помогает только себе и своему эго, не более. А на того человека, которому он помогает, скорее всего, ему плевать с высокой колокольни.

Была бы возможность помогать людям не помогая – только чтобы потешать своё чувство «хорошести», – он бы это делал, послав окружающих в дальнее пешее путешествие. А может, и в космическое, чтоб земля принадлежала только ему одному.

Смысл помощи людям не в том, что ты удовлетворяешь чувство нравственности внутри. А в том, что другой человек улыбнётся и сможет продолжить путь благодаря твоей помощи. И только это по-настоящему важно.

Так проявляется любовь к ближнему. А любовь… мне кажется, это смысл и суть всего света. Из любви рождается всё. И даже Бога на наше спасение, на жертву Христа, сподвигла тоже любовь. Любовь не ищет своего. Любящему человеку тщетны тщеславие и самолюбие. Просто смотришь на человека – и всё внутри тянет к нему, шепча: «Я могу ему помочь. Он будет чуточку счастливее, а его жизнь может стать чуточку светлее».

И я не могу по-другому. Не могу оставаться равнодушной к чужой проблеме. Это кажется мне чудовищным. Это равнодушие – по сути, полное отсутствие любви. Между словами «духовная смерть» и «равнодушие» можно смело ставить знак равенства.

Что ж, тот, кто хоть как-то борется со злом вокруг и в себе, – ещё жив и способен сделать шаг во свет, как бы далеко во тьме уже ни находился. Если ниточка, сотканная из огня и добра, ещё тянет его обратно к источнику жизни – он не потерян. Но чем дальше человек уходит, тем сильнее эта ниточка натягивается. И никогда не знаешь, насколько прочна твоя нить огня. И никогда не знаешь, когда твой шаг станет последним, когда она оборвётся.

И это опасно. Но если ты всё ещё вспоминаешь об этой нити – пора обернуться. Пока не поздно. Пока есть шанс. Пока ты способен это сделать. Взять шаг обратно. Следовать за нитью, за самой жизнью. За любовью.

И когда он выходит из тьмы и идёт к свету – он постепенно становится светом. Свет не позволяет ему делать плохие поступки, а наоборот – толкает на поступки добра. И это просто кажется естественным. Это становится частью, неотъемлемой частью тебя.

И этот свет уже не скрыть. И, зажёгши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике – и она светит всем в доме.

И каждый шаг, наполненный светом, не позволяет оставаться равнодушным. Он тянет на то, чтобы дарить любовь, теплящуюся внутри.

Я вытерла слёзы, думая о Фелтоне. Кажется, в моей груди родилось солнышко. А под его светом расцвели цветы прекрасными бутонами. Их зелёные листочки подарили кислород. И я просто дышу этим счастьем.

Счастьем за Фелтона. Я не могу перестать видеть перед глазами его улыбку сквозь слёзы. Знаю, как порой тяжело отпустить то, что любил больше всего на свете. Знаю, прекрасно понимаю… Но иногда отпустить – лучше. Иногда стоит освободить место в сердце для чего-то нового – гораздо лучшего прежнего.

– Ладно, сдаюсь, ангел. Ты что сделала? Крылья ему показала, и он в благоговении решил сделать всё, что ты скажешь? – повернув руль и припарковавшись у моего дома, спросил Эрвин.

– Вообще-то ангелы – это духи-служители, – снова вытирая слёзы, ответила я.

Эрвин посмотрел на меня, не комментируя мои всполохи эмоций. Не то чтобы не замечая, а просто не осуждая и принимая. От этого мне становилось так спокойно. Будто рядом с этим человеком я могу быть собой – открытой и честной. И он спокойно это примет.

– Чего? – спросил он.

– Служители, – повторила я.

– В смысле?

– Ангелы приходят к людям, чтобы помочь, а не командовать. Чтобы донести важную весть. Но они никому не ломают волю и ничего не внушают. Так что я никого и ничего не заставляла делать, если уж на то пошло.

Эрвин покачал головой.

– Я был уверен, что ты проиграешь. Ты же ничего не знаешь, наивная двадцатилетняя девушка, которая не смыслит ничего в жизни.

– Я знаю кое-что большее, чем ведение бизнеса, Эрвин Харрис, – я улыбнулась. – И аккуратнее, а то я решу, что ты меня оскорбляешь.

– И тем не менее, как?

– Поговорили по душам, – я пожала плечами.

– Что за бред? Это же деловая встреча, – нахмурился Эрвин. – Я тебя столько учил, как вести переговоры, не говори, что всё это ты просто выкинула. Ты устроила сеанс психолога?

Я закатила глаза.

– Я просто поговорила с ним по душам. Искренне и честно.

– Это то, о чём я думаю? Ты дура?

– Хватит меня обзывать, – возмутилась я.

– Ты дура, – уже не спрашивал, а констатировал факт Харрис.

– Эй! Всё же прошло хорошо! Он продал бизнес нам.

– Пока бумаги не подписаны, кто знает, что он придумает и сделает. Мы уже обсуждали, как опасно открываться перед собеседником искренне, потому что это можно будет использовать против тебя.

– О нет, не начинай, – чуть ли не прошипела я, закрывая руками глаза.

– Адель, я надеюсь…

– Нет, нет, нет, хватит, – отрезала я и силой распахнула дверцу, выбираясь из машины.

– Я надеюсь, ты не говорила никаких данных о себе!

– Если захочет – он и так их узнает. Разве не так?

– Адель, ты до беспамятства невыносима! – Эрвин заблокировал машину и пошёл за мной.

Я ускорила шаг, пытаясь скрыться от этого…

Вот только сидела, считая, размышляя о благом – и на! Только подумала, что Харрис добрый и классный парень, и тут как тут тёмная сторона этого мужчины.

– А ты безчувственный, эгоистичный и… просто настоящий козёл! – выкрикнула я, поворачиваясь и спотыкаясь, идя по рыхлому снегу.

Эрвин не отставал.

– Адель.

– Не иди за мной!

– Хочу и буду.

Я быстро открыла подъездную дверь и с силой попыталась захлопнуть, а затем стала взбегать по лестнице. Эрвин успел удержать дверь и шёл следом.

– Я не эгоистичный, я просто разумный человек! А вот ты…

– Хватит идти за мной!

– Нет, милая, я договорю. Ты ведёшь себя как ребёнок, не замечаешь? – Эрвин уже изрядно начал злиться.

Ну и пусть злится.

– Я веду себя как человек, уставший от твоего занудства и давления. О великий просветлённый ум, – я издевательски подняла руки в жесте благоговения, наконец дойдя до своей двери.

– Давления? С каких пор разум – это давление? Если тебе не нравится правда, это не значит, что я козёл. Это значит – пора послушать умных людей. Хотя о чём это я, – Эрвин скрестил руки, – я же говорю с человеком, верящим в «дядю на небе». О каких извилинах вообще может идти речь.

– Оооо… – провыла я, доставая ключи. Руки дрожали от злости, и я никак не могла нормально ими попасть в замок.

– Что «о»? Ты сама лезешь туда, где ничего не понимаешь! И ещё и не хочешь слушать тех, кто понимает!

– Да ты всё время только и говоришь, что я идиотка! Мне это надоело! Даже у моего терпения и милосердия есть пределы! – выкрикнула я.

– Да потому что ты ведёшь себя как… – Эрвин сжал губы, не желая повторяться в оскорблениях. – Как человек, не желающий пользоваться разумными советами.

– Ну вот и отлично, – бросила я мужчине и наконец справилась с ключами. – Разговор закрыт.

Я стала открывать дверь, стараясь успеть, пока хоть немного себя контролирую.

– Стой, – бескомпромиссным тоном заявил Эрвин и положил ладонь на дверь, не давая открыть.

Я чуть ли не топнула ногой и отступила на шаг, увеличивая дистанцию. Руки бессильно упали вниз. Я поджала губы и с презрением смотрела на генерального директора.

Я закипаю. Хочется вцепиться в волосы и заорать. Нужно успокоиться… нужно…

– Хватит сбегать, – упрекающе посмотрев на меня, прошипел мужчина.

– Хватит давить.

– До тебя не доходит по-другому!

– Я сама прекрасно понимаю, что можно было сказать «нет». У меня есть голова на плечах, если ты не заметил.

– Ты ей не пользуешься, – отразил нападение Эрвин.

Я взмахнула руками.

– Замолчи! Просто замолчи!

– Ты всё усложняешь, – Эрвин наклонился и ткнул меня в плечо, кривя губы и хмурясь.

– Я? Я усложняю? Да это ты цепляешься чуть что! Всё прошло хорошо, но ты опять недоволен!

Меня понесло. Я стала просто высказывать ему всё, что было на душе.

– Да потому что мне плевать не получается, ясно?! – он сорвался на крик, перебивая меня. – Мне не плевать на тебя. На компанию. И на тебя!

– И это не даёт тебе права так со мной разговаривать! А я не кукла – у меня тоже есть чувства! – тяжело дыша, ответила я.

Эрвин шагнул ко мне.

– А как с тобой разговаривать? Как с хрупкой вазой?

В голове мне вдруг всплыли стихи из Библии, первого Петра: «Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с жёнами, как с немощнейшим сосудом». И я отвела глаза, смутившись.

– Как с человеком, – тихо сказала я.

Эрвин резко выпрямился.

– Тогда начни им быть.

Я резко подняла голову, выдохнув от удивления и возмущения.

– А я, по-твоему, не человек?

Эрвин усмехнулся.

Когда-нибудь я так быстро разочаровывалась вообще в людях? Хотя о чём я думала? Мы буквально познакомились на кладбище, где он смеялся над моей верой, говоря, что рад, что я страдаю.

Но нет, конечно. Браво, Адель. Аплодирую стоя. Пара милых фразочек – и ты уже смотришь на человека, даришь ему солнышко. Жизнь ничему не научила? Быть мудрее и не привязываться ко всем?

Я сжала зубы и кулаки, чтобы слёзы не выкатились.

– Отойди.

– Нет.

– Да что тебе ещё надо? Недостаточно меня оскорблял? Отойди.

– И что, ты просто уйдёшь? И мы больше не встретимся? – приподняв бровь, спросил Харрис.

– Именно.

Он рассмеялся.

– Да… может, оно и к лучшему. Хоть не нужно будет трястись из-за какой-то встречи.

– О ну да. Вы бесспорно выше меня, мистер Харрис. Может, вам кофе принести, чтобы не утруждать вас мыслями о жажде пить?

– Я не говорил, что выше тебя. Я просто умнее и вижу дальше.

– Это называется «надменность».

– Это называется «опыт», – склонив голову в бок, сказал Эрвин.

– Это называется «гордыня», – ответила я тем же жестом.

– О, зато в тебе этого нет, святая наша, – покачал головой, слегка улыбаясь, ответил Эрвин.

Он выхватил у меня ключи и стал сам открывать двери.

– Что же, не смею задерживать ваше светлейшество, прошу проходить.

Эрвин силой, чуть ли не ломая, опустил ручку двери вниз. Что-то щёлкнуло.

– Конечно есть. Я не безгрешна. У меня много косяков, – уже не в состоянии закрыть рот, тараторила я. – Я слишком раздражительная, не могу себя контролировать, но я пытаюсь. Пытаюсь стать лучше. А ты… ты просто…

Эрвин хмурился, слушая меня – точнее, не слушая. Я сама уже не понимала, что говорю. А мужчина смотрел в пол, будто прислушиваясь к чему-то. Он сжал губы, часто заморгал, а потом его лицо стало серым, а глаза расширились от осознания.

– Твою ж… – он резко сделал шаг ко мне и толкнул так, что я полетела назад, а он – следом.

Я замахала руками, пытаясь остановить падение, но всё равно упала, вскрикнув от боли. Харрис приземлился на руки, но быстро оттолкнулся, чтобы не упасть на меня, а рядом.

Я тяжело дышала, хотела возмутиться и наорать на Харриса, но мой взгляд упал на дверь, из которой торчала стрела.

Стрела.

Эрвин, не говоря ни слова, быстро встал, стараясь обходить опасную зону. Я хотела подняться следом, но он жестом приказал мне сидеть на полу. На этот раз я послушалась. Он прошёл к двери напротив моей квартиры и стал её рассматривать, затем открыл – она оказалась не запертой. Харрис долго всматривался во что-то с особой придирчивостью, провёл рукой по волосам, развернулся и подошёл к моей двери, всматриваясь в стрелу.

– Что это, твою мать, Адель, – сквозь зубы прошипел Эрвин.

А моё сердце ухнуло в пятки.

Глава 13

– Можешь вставать, – сказал Эрвин, и я медленно поднялась.

Грудь мужчины тяжело вздымалась. Брови сошлись на переносице.

– Что это?.. – тихо спросила я, обняв себя за плечи.

– Это я у тебя должен спросить. Кому ты дорогу перешла?

– Я? – переспросила я, не уверенная что точно расслышала все правильно.

Все плыло перед глазами.

– Если бы я кому-то дорогу перешёл, датчики с стрелами устанавливали не мне, а я. Мне бы просто не посмели.

– А ну да…

Эрвин поднял руку и пощупал стрелу.

– Тут записка.

Мои глаза расширились ещё сильнее. Даже веки заболели, и в следующую секунду я уже знала, что последует дальше.

– С чужим не играют, – стал читать Харрис, разворачивая листок. – А эта улыбка чужая… Не тронь чужое. Уходи… что за бред?

Эрвин нахмурился. А я, чувствуя, как сердцебиение всё ускоряется, быстро подошла к мужчине и выхватила записку из его рук. В этот раз это был целый лист А4. Мелким, аккуратным, но чуть неряшливо дрожащим почерком он был исписан до краёв – будто элегантная рука торопилась угнаться за слишком быстрыми мыслями:

«С чужим не играют. Это чужая улыбка. Не тронь чужое. НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ. Иначе я помогу тебе уйти.»

– Иначе я помогу тебе уйти, – прочитала вслух я конец письма, и мой собственный голос прозвучал так, словно приговор вынесен и все уже решено.

Должно быть повторяющиеся слова будут сниться мне в кошмарах.

Эрвин приподнял бровь. Он наклонил голову, присматриваясь к моей реакции.

– Истерики не будет?

Я промчала, глядя в одну точку перед собой.

– Адель.

Я медленно подняла глаза на Харриса.

– Это не первая угроза? – догадался он.

Вопрос только: как?

– Тот букет? – продолжил Эрвин, внимательно всматриваясь в мои глаза.

Его голос уже не был зол, как пару минут назад. Он говорил спокойно, наверное, боясь, что мне сорвёт крышу. И он не далек от истины.

– Букет. Открытка, – с большим нажимом повторил Харрис.

Я молча достала из кармана конверт и протянула его мужчине. Так и не достала подаренную открытку из пальто после прошлой встречи.

Эрвин медленно взял из моих рук черную бумагу и принялся читать:

– "Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься". Так… Ещё записки были?

– В почтовом ящике.

Эрвин кивнул пару раз.

– Я отойду буквально на пару минут. В датчике была всего одна стрела. Ты в безопасности, хорошо? – тихо сказал он, сжав мое плечо, заглядывая в мои, должно быть, пустые и отрешённые глаза.

– Да…

Эрвин ещё пару минут смотрел на меня, а затем отступил на шаг, разжав плечо, развернулся и размашистыми шагами направился по лестнице вниз, а я снова сползла спиной по стене, слушая эхо его шагов.

Что. Это. Всё. Значит?

*Примечание от автора: Всё описанное далее – исключительно образный язык, с помощью которого Адель передаёт своё внутреннее состояние. Звезда, свет и другие образы – только метафоры её эмоций и переживаний, а не реальные видения, мистические события или богословские концепции. Пожалуйста, учитывайте это при чтении.

В голове было пусто. Может, это такая защитная реакция организма на стресс. Но я не могла ни кричать, ни плакать. Просто смотрела в одну точку, ощущая, словно падаю в бесконечность. В черную пустую бесконечность. И я не смогу выбраться из нее. Не смогу. Это невозможно. И самое страшное – что у этой бесконечности нет дна. Я не могу просто закрыть глаза и ждать пока разобьюсь и это просто закончится. Я буду падать вечность. В темноте и этой чудовищной пустоте. И они будут медленно меня убивать и приносить боль. Но никогда не смогут убить. Всегда приближаясь чуть ближе к концу, но никогда не переходя эту грань. И чем дольше я падала, тем меньше понимала, кто я, где я, почему я…

А… кто я?

Так… а действительно, как меня зовут вообще? Зачем зовут?

Что это за место?

Я стала поворачивать головой, пытаясь понять хоть что-то.

Дверь. Стены. Надписи на этих стенах.

А на каком они языке? Что за язык?

А что в груди так быстро бьется? Так стучит неприятно… Это вроде сердце… А чьё оно? Моё? Стучит то в моей груди… Мое… А его создал Бог.

Значит оно не мое, а Бога, а я им просто пользуюсь.

Точно…Бог.

Что такое Бог? Нет… Кто такой Бог. Вот это я понимаю. И не головой, а где-то глубже. Очень хорошо… Бог…

Это…

Бог – вседержитель всей и всякой жизни. Он Сам источник этой жизни. Он дарует и забирает ее по Своему усмотрению.

Бог – это и есть жизнь.

Это свет.

Я подняла руки и стала массировать виски, хватаясь за знакомую мысль.

В черной бесконечности вдруг родилась звезда. Яркая и огромная. Будто пришел Сам Христос. Вернее, не звезда. На самом деле, я не могу объяснить, что это. Она будто нематериальна, это невозможно изобразить, но… И я называю этой звездой – потому что это единственное, что я могу привести в пример, но знайте, это далекий и несовершенный пример. Но… мне больше не темно. И эта звезда притягивает. Она… Она тянет меня к себе. И она такая прекрасная, но уничтожает своим светом всякую тьму и всякое несовершенство.

Я тоже несовершенна. И она может уничтожить меня. Но я все равно улыбаюсь. Эта звезда… Этот свет. Мой любимый свет. И я любима этим светом в ответ. Любима гораздо больше, чем ненавидима ему моя порочность, и я не буду уничтожена. Ведь в этом свете не только ярость и непринятие тьмы, но и милость ко мне. Такой незначительной и грязной, по сравнению с этим совершенством, но просто безусловно любимой. В этом свете безграничная любовь. Чистая и совершенная. Эта любовь неспособна мириться с тем, что пожирает мою душу и разрушает меня.

И я знаю – звезда уничтожит все темное во мне, но сохранит мою душу и всю оставшуюся вечность будет прибывать со мной в единстве, если я только позволю этому свету войти в меня. Если сама сделаю шаг навстречу протянутым полосам света в благодати. Если соглашусь принять его так же, как он принимает меня – без условий, без страхов. Это мой выбор: не прятаться, не сопротивляться, не продолжать падать, а открыть себя этому сиянию, чтобы оно могло сделать меня живой. И я уже не падаю, я лечу к звезде. Ближе… Ближе… Там моё счастье. Там я буду всегда улыбаться. Там всегда будет светло.

Адель.

Меня зовут Адель. Я вижу это имя… Не знаю где, просто вижу. Или слышу. Слышу везде и ниоткуда одновременно…

Я Адель… Адель… Бер… Или Д… Ди… Ладно, остановимся на имени.

Еще не время.

Нужно открыть глаза. Я непременно вернусь к этой звезде. Я непременно к ней вернусь и буду там жить. Вечность. А пока… Пока не время. Мне нужно вернуться в черную бесконечность. А потом я вернусь домой.

– Адель, – Эрвин тормошит меня, держа за плечи.

Я немного заторможено соображаю, но с трудом фокусирую взгляд на мужчине.

– Всё нормально?

–Да-а, – протягиваю я, накрывая щеки ладонями.

Чувство потерянности и страха исчезло так же быстро, как и возникло.

– Ты знаешь кто это делает? – спросил Эрвин.

– Нет, но догадываюсь, – на последнем слове мой голос дрогнул.

– Кто?

– Убийца моих родителей, разумеется, кто ещё, – ответила я, и нервно усмехнулась, не веря во все происходящее.

Эрвин приподнял бровь, минуту молча смотрел на меня, потом часто заморгал и отвернулся.

– У тебя странная реакция на всё это. Зная тебя, ты должна была бы бегать по подъезду, крича, как сумасшедшая, а не стоять как вкопанная. Возможно, тебя это все повредило психологически… В общем-то это не было покушением.

Мои брови поползли вверх. Эрвин взглянул на меня и на стрелу.

– Иди сюда.

Я молча сделала шаг вперед. Эрвин взял меня за плечи и прижал спиной к двери, прямо под торчащую из нее стрелу. Я как-то машинально стала вырываться и пытаться отойти, словно что-то могло снова сделать попытку меня убить.

– Адель, – сильнее прижимая меня к двери, повысил голос Эрвин, – успокойся, я же сказал: в датчике была только одна стрела. Ты в безопасности.

– Да, точно… – мои мышцы расслабились.

– Это не покушение, – сказал Эрвин, глядя на стрелу надо мной.

– В смысле? Ты издеваешься?.. В мою дверь прилетела стрела… – мой голос из безэмоционального стал постепенно переходить в истерический. Кажется, я прихожу в себя. – СТРЕЛА! Ты что, не понимаешь?!

– Стрела прилетела выше твоей головы минимум на десять сантиметров, – тоже повысив голос, но без злости, только чтобы я услышала, перебил меня Эрвин.

– Что?

Для большей наглядности он одной рукой поставил палец на дверь, где заканчивалась моя макушка, а второй рукой развернул меня, чтобы я могла увидеть разницу. Затем освободившейся рукой он показал мне расстояние между моим ростом и стрелой.

– Если бы тебя хотели убить сейчас – точно бы учли твой рост. И не промахнулись бы.

– А как она вообще тут оказалась? – спросила я, подразумевая под словом «она» стрелу.

– Видимо, к ручке прикрепили кое-что. Когда открываешь твою дверь, запускается пружинный механизм, и датчик стрелы срабатывает. Дверь, – Эрвин показал на дверь напротив, там давно никто не живёт, – взломали и установили датчик со стрелой. Замаскировали.

– Ничего не поняла, – призналась я. Голова шла кругом.

– Ладно, в целом это тебе и не нужно знать все. Важнее – зачем это сделано. Что чужое ты забрала, Адель?

– Я? Я ничего не забирала у того убийцы. Вообще ничего. Что у меня чужого? Моя жизнь? Он только это хотел забрать.