Два выстрела

– Здравствуй, отец, – склонив голову, ответил я.

А затем мы вместе отправились к гостям… Хотя какие они гости. Часть семьи. Не кровная часть, но такие же родные и близкие.

– Равьен, Эмили, – сказал я, также склонив голову в знак приветствия.

Отец Эмили засмеялся и встал, чтобы тоже поприветствовать меня. Сама же Эмили скромно сидела на своём месте, мельком глядя на меня.

Но я лишь отвернулся, не отвечая на ее аккуратную улыбку. Знаю, что это могло показаться грубым. Но я ничего не мог с собой поделать и мысленно просто извинился, прикрыв глаза.

– Где пропадаешь, малой? – отстранившись, спросил Равьен.

"Малой" – прозвище, привязавшееся ко мне от Лефевра с того самого эпизода, когда я врезался в него в 5 лет. С тех пор только так он меня и называл. В подростковом возрасте меня это стало раздражать – ведь я давно не маленький и уже вырос. Спасало лишь то, что мы не так часто виделись. Но постепенно подростковый максимализм прошел, я стал игнорировать прозвище, понимая, что это семья, и бороться надо против врагов, а не друг друга.

– Дела, – сухо ответил я, садясь рядом с Эмили. Равьен одобрительно кивнул, наши родители тоже сели на свои стулья напротив. – Я работаю над покупкой акций одной компании.

– О, наслышан. Навёл немного информации ради интереса, мудрый ход, выгодный, – кивнул головой отец в знак одобрения.

– Благодарю, – произнес я, беря бокал вина.

– А как насчёт Адель? – подала голос Эмили.

Я повернул голову к девушке. Она улыбнулась, положив руки на стол, но я заметил, что улыбка ее натянутая. Наблюдая за девушкой, я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

Я люблю Эмили. Как подругу. У нас разница около двух лет. В детстве мы были всегда очень близки. Как минимум из-за тесного сотрудничества родителей. Раньше мы часто гостили друг у друга. Любили убегать в сад – если были у меня дома – или на чердак, если были у неё.

Она его обустроила сама. Умудрилась уговорить кого-то просверлить в потолке своей комнаты проход и сделать вход на чердак.

Места там было не много, потому что отгородили для комнатки Эмили небольшую площадь, закрыв стенкой от остального помещения подкрышной зоны. А она притащила игрушки, книжки со сказками, подушки, пледы.

Не знаю, кто ей помог и как осмелился на такой шаг без позволения Равьена. А он о излюбленном месте дочери точно не знал. Но я готов пожать руку тому человеку, потому что и сам полюбил это место до беспамятства.

В детстве мы с Эмили каждый раз забирались туда, когда приходили с отцом к Лефевр в гости, и сидели часами, играя в её кукол. Я играл за рыцаря – а она принцессу, которую я должен был спасти. А когда мы подросли и игрушки перестали казаться чем-то волшебным – стали просто сидеть там, болтая то об одном, то о другом. Я клал голову на её колени, а она перебирала мои волосы своими тонкими пальчиками, и мы растворялись в семейной детской идиллии.

Я никогда не любил её, как девушку… но я был уверен, что она моя сестра. Пусть и не биологически, но сестра. Мы открывались друг другу душой. Я рассказывал, как скучаю по маме, а она… А она не рассказывала ничего, утыкалась мне в плечо и молча плакала. Эмили каждый раз хотела высказать мне, что её тревожит, но потом не выдерживала и просто начинала рыдать, а я обнимал её, успокаивая, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Мне хотелось видеть на её лице лишь улыбку, я чувствовал себя обязанным её защищать, как будто бы старший брат. Но Эмили даже не могла рассказать, что её гложет. Я разделял с ней ее горе, пусть и не понимал, что именно разделяю. И пока нас не звали родители, мы тихо сидели, не выбираясь из тайного места.

Чем старше мы становились, тем красивее и сильнее становилась Эмили. И в какой-то момент она перестала плакать в периоды наших встреч. Закрылась частично и от меня. Поэтому мы просто вместе молчали или обсуждали свои взаимоотношения с одноклассниками или друзьями. Но она так и не сказала за всё это время, почему плакала в детстве. А я не давил, не спрашивал, боясь довести. Между нами появилось негласное правило – не затрагивать личные темы, пока один из нас не заговорит о своей сам. И я просто ждал, пока Эмили решит, что готова открыться мне, как ей открылся я. Хотя и знаю, то, что я видел слёзы Эмили – уже великое доверие с её стороны.

Наверное, незнающие её люди скажут: «Эмили Лефевр – настоящая стерва.» И, наверное, будут правы. Но я знал её с детства, и видел совсем другую ее сторону. Слабую и беззащитную, нуждающуюся в твердом плече рядом, о которое можно опереться и дать волю чувствам. Миру же представлялась уверенная, грациозная, сильная девушка, которой дорогу лучше не переходить.

Нам было трудно раскрыться кому-либо. Мы жили в мире – где каждая слабость наказывалась и презиралась. Мы выросли в такой обстановке и нам обоим вряд ли уже когда-нибудь удаться перепрограммировать себя. И только друг у друга мы и остались. Только друг перед другом мы могли оголить свою боль, не боясь, что в ответ ударят или воспользуются.

Но мы не жалуемся. Мы сильные люди, способные на многое. Преимущества, полученные ценой детского одиночества, бесспорно стоят приобретенных навыков. Мы самостоятельны и независимы. И я рад, что мы выросли такими, а не как, например, Адель, ограничивающая себя религией.

Точно, Адель. Вопрос Эмили. Нужно ответить.

– Адель? Фелтон Лосс потребовал присутствия владельца моей компании на переговорах, – ответил на вопрос девушки я. – Ади ничего не знает о бизнесе, не разбирается, пришлось её учить и готовить.

– И как? – спросил отец.

– Прекрасно. Удивительно, мы всё же справились.

– И много времени проводили вместе? – снова подала голос Эмили.

Я приподнял бровь, удивлённый. Обычно Эмили затыкалась, когда рядом кто-то из наших отцов, и слова не вытянуть. А тут целых две фразы за вечер.

– Пришлось, – ответил я, чуть подумав.

– И как тебе юная мисс Берни? – с ухмылкой спросил Равьен. – Не под стать конечно моей Эмили, но тоже ничего. Мне кажется вы внешне очень даже смотритесь. Хотя она же вроде христианка, но да не важно.

Я про себя усмехнулся. Не важно? Знал бы дядя Равьен сколько мы ссорились на этой почве.

– Обычная девушка, ничего особенного, – качнув головой, стараясь тщательно подобрать слова, произнес я.

– И что? – вмешался отец, стуча кулаком по груди и всматриваясь в моё лицо. – Ничего не колыхнуло?

Я сжал руки в кулаки. Мне не хотелось обсуждать Адель с ними… Хотя они имеют право знать.

– Колыхнуло, конечно, – признался я, а затем взял бокал и допил вино залпом.

Равьен рассмеялся, отец оставался также мрачен, как и я.

– Может, мы вас лучше женим? – взмахнул руками Равьен.

– Не говори глупостей, – рявкнул мой отец, и я благодарно посмотрел на него.

Иногда предложения Лефевр выходят за границы разумного. Говорит, не думая.

– Спасибо, дядя Равьен, я откажусь.

– Извините, мне надо выйти, – вдруг поднялась Эмили и вышла из столовой, сжимая в руках салфетку.

Равьен недовольно посмотрел на дочь, а я тяжело выдохнул, недовольный происходящим.

– Ладно, шутки шутками, но я рад, что хоть кто-то вытащил тебя из офиса хотя бы на короткое время, – сказал отец, через силу улыбнувшись.

– Может, мы закроем тему? – сморщился я, наклонившись ближе к столу, поставив локти на него.

– Все Харрисы с возрастом становятся занудами? – закатил глаза, спросил Лефевр. – Что один, что второй. Хотя в твоем возрасте, Эрвин, Девен был куда веселее.

– Зато ты как был клоуном, так и оставался, – парировал отец, махнув рукой.

И что их вообще объединяет? Равьен с папой вечно ссорились. Но в общем-то чаще Лефевр подкалывал отца, а тот в свою очередь хладнокровно отвечает более остроумно. Но дядя Равьен никогда не обижался, а только по достоинству оценивал эти шутки и хохотал.

– Только теперь никто не смеется, кроме тебя самого, – продолжил отец, цокнув.

Равьен выдохнул и рукой махнул на нас с отцом, в жесте «Нечего с вами беседовать, вы ничего не понимаете». А затем губы мужчины растянулись в хищной улыбке.

Если бы я не привык к этой улыбке с детства – я бы испугался. Потому что эти его улыбки похожи на оскал дикого зверя. И те самые переходы от клоунского костюма в шкуру хищника были особенно жуткими и пугающими.

Равьен на самом деле страшный человек. Я знаю пару историй из его прошлого, не исключено, что это могло бы быть и настоящим. И даже у меня эти истории всегда вызывали такое сильно отвращение, что хотелось высадиться на другой планете, что б не соприкасаться с такой грязью. Равьен Лефевр делал дела похуже, чем даже продажа наркотиков или убийства. На его счету дела погрязнее. Наверное, даже животные, живущие инстинктами и не знающие ничего о совести, сказали бы, что это омерзительно. И мне страшно представить, что он еще скрывает.

Но я лишь откинулся на спинку стула, всем свои видом показывая, насколько я расслаблен, вспоминая как отец ругал меня, стоило мне попятится от Лефевра в детстве. И стараясь показать, что не боюсь Лефевра, я заметил, как отец одобрительно кивает, радуясь правильно запрограммированной реакции сына.

А затем Равьен напоминает нам о сути нашей встречи:

– Ладно, приступим к делам, зятёк.

Глава 16

Эрвин.

Я знал, о чём мы будем говорить, ещё до того, как сел в машину. Знал до того, как переступил порог этого дома. Знал в тот момент, когда не смог ответить на улыбку Эмили, увидевшись с ней пару минут назад.

Это не было неожиданностью. Это было неизбежно с самого нашего детства. Всё было предрешено, и я всю жизнь предполагал, что рано или поздно наступит момент, когда родители придут к выводу: фиктивный брак между детьми – неплохая идея

Мы с Эмили без колебаний согласились, заранее готовые разумом к тому, что однажды это предложение прозвучит из уст наших отцов.

Это был прекрасный ход. Я бы даже сказал – безупречный.

Брак связывал активы крепче любого договора. Он делал нас единым контуром. Механизмом, благодаря которому можно было связать деньги и власть. Не оставалось шанса на предательство одной из сторон. Потому что сторона была всего одна. Наследство родителей не нужно было делить. Оно просто проходило через нас и оседало там, где оспорить уже ничего нельзя.

Один ребёнок.

Один наследник всей системы.

Точка, в которой всё сходится воедино. То, что строилось десятилетиями. И, возможно, однажды я буду рад, если это унаследует мой сын и получит столько влияния.

Я согласился, оценивая, насколько это выгодно. Для меня. Для Эмили. Я знал, что этот ход обеспечит моему собственному продолжению достойную жизнь.

Но почему-то я не могу свыкнуться с мыслью, что она – моя невеста. Эмили…

– Что это, я вижу сомнения на твоём лице? Ты передумал? – прищурился Равьен.

Я расправил плечи, чувствуя, как потеют руки.

– Я не настолько глуп. Это прекрасный ход, и мы оба это знаем, – холодно ответил я.

– Эрвин. Вы не обязаны быть мужем и женой, – взмахнув рукой, сказал отец. – Вы просто должны стать одной командой. Ну и нам нужен наследник.

Папа уважал мой выбор. Видел во мне не только потенциальный договор, но и сына. Всегда видел. И сейчас готов был обсуждать всё на равных, а не ставил, как раба перед фактом. И я не могу сказать, что мне не хочется улыбаться этому факту. Я всегда хотел быть похожим на него. И кажется… это медленно у меня получается.

Девен Харрис искренне любил жену и не считал любовь пустым звуком. За то, что ему ценно, он был готов убивать. И поэтому, уважая моё право на любовь, давал выбор.

Эмили выбор, правда, вряд ли давали, но она вроде как не против и также понимает выгоду брака.

Что ж, я бы не хотел жениться на ней. Но виной всему опять все те же проклятые эмоции и чувства, от которых почему-то я до сих пор не смог избавиться. Пока оставлялось только игнорировать их, что я и делал, убеждая себя, что любовь родится позже, а внезапно появившееся отвращение пройдет. А пока я просто должен наконец осознать полностью это… Эмили Лефевр будет моей женой.

– Я знаю, – скрестив руки на груди, произнёс я. – Не нужно со мной нянчиться. Я дал согласие, этого достаточно.

– Как будто ты имеешь право голоса, – рассмеялся Равьен.

– Имеет, – бескомпромиссно сказал, вонзив, как клинки, взгляд в голову Равьена отец.

– Это глупо. У нас есть план… – перестав смеяться и, в ответ сразив взглядом отца, прошипел Лефевр.

– И выбор. Пока Эрвин находится в нашей системе – он мой сын, а значит имеет право голоса. И право оспорить наши решения. Я воспитал достойного человека, который не станет распускать нюни и будет действовать рационально, так что прислушиваться к нему – не то же самое, что прислушиваться к пятилетнему ребёнку. И если ты не доверяешь Эмили – не стоит переносить это на мою семью, – чётко выставил требования отец, как обычно, никому не позволяя переходить его личные границы и границы своей семьи.

Но вот только меня зацепила одна оговорка:

– "Пока я нахожусь в системе"? – переспросил я, склонив голову набок, следя за реакцией отца. – А если я выйду из неё?

– В таком случае ты перестаёшь быть моим сыном. И если твой уход как то испортит мои планы… Ты станешь помехой, знающей слишком много. А тебе должно быть вполне известно, что я делаю с помехами.

Я усмехнулся.

– Я не уйду. Я никогда не уподоблюсь крысам, – подняв руку, не давая Равьену добавить что-либо, подчеркнув каждое слово, сказал я.

Равьен резко встал, так что стул едва ли не упал назад. Он подошёл к столу и повис надомной.

– Смело, Эрвин. Очень смело. Но раз уж мы решили, что ты больше не ребенок и с тобой можно говорить на равных, я последую новым правилам игры. Ответь ка на несколько вопросов.

Отец шумно выдохнул и взмахнул рукой, показывая, что действия делового партнёра он не одобряет.

– Ты не доверяешь мне, Лефевр, – возмутился он.

– Тебе я доверяю, Девен. А вот в твоём сыне я сомневаюсь, – хитро улыбаясь, ответил Равьен.

Я сжал кулаки, но держал себя в руках.

– Попробуй проверить, – спокойным голосом сказал я, ожидая ножа в спину.

– Вы слишком много времени провели с Эмили в детстве… Должно быть, привязался к ней, да?

Я промолчал.

– Ты сможешь смотреть на её тело как на инструмент? А твой будущий сын? Примешь ли, что его фамилия, его существование – часть системы? – тихо на ухо прошептал мне Равьен, словно змей-искуситель, подталкивая к греху.

Вот только я давно погряз в них и смогу обмануть искусителя. Даже если этот искуситель – Равьен Лефевр.

– Я умею разделять личное и рабочее, – ответил я, не выражая своих чувств.

– Правда? – ещё ниже наклонился Равьен, а потом резко выпрямился и, смеясь, стал ходить вдоль моей спины. – А если однажды… Эмили или сын станут слабым звеном… Ты их уберёшь? – тут он резко сделал шаг обратно ко мне и на секунду сел на стул, а в его глазах читалось что-то азартное и странное.

Кажется, по мне пошла волна отвращения. Так и хотелось скривить губы, но я держался, оставляя каменное выражение лица. Я не понимал, как Равьен… может говорить так о своей собственной дочери. Внутри что-то дернулось от раздражения.

– Ты сейчас проверяешь мою лояльность или свою уверенность?

– Уверенность – это роскошь, которую я себе могу позволить, потому что способен избавляться от всего, что мешает, без колебания, – на лице мужчины возникла безумная улыбка. – А ты?

– Я…

– Ты привязан эмоционально к Эмили. А она слабая.

Все во мне воспротивилось его словам. Эмили отнюдь не слабая. Она сильная девушка, способная на многое. Но не с ним. В этом, возможно, и есть проблема. С отцом она закрывалась, становясь тенью, даже не себя, а теню тени своей тени. И, возможно, из-за этого он так относится к ней. Потому что не видел ее другой. Но почему она не показывает себя настоящую ему, которая бы как раз его устроила – для меня загадка.

– Это опасно для нас всех, – подбородок Равьена затрясся.

– Равьен, ты ведёшь себя как псих сейчас. Конечно, у нас есть привязанность к людям. Думаю, вопрос возникнет, кто будет готов пожертвовать своими эмоциями ради общего блага, и это важно, – вмешался отец.

Равьен отошёл, а на его лице было написано недоумение.

– Как псих? – протянул он, затем пожал плечами и стал ходить взад-вперёд, разглядывая потолок. – Почему «как»?

Низкий смех наполнил комнату.

Отец закатил глаза, а я, смотря в одну точку перед собой и выпрямив спину до боли, чётко сказал:

– Я готов на всё.

И, наверное, я рад, что Эмили этого не услышала… В какой-то степени -это предательство. Но я сделаю всё, чтобы она не стала слабым звеном. Я справлюсь. Всё в моих силах.

– Что ж, приступим к делам, – сказал отец, открывая папку с документами.

Я кивнул, но даже не вздумал расслабляться. Это непозволительная роскошь.

Равьен сел на край стола, всматриваясь в документы.

– Дату и место проведения свадьбы решим позже. Но церемония не в ближайшие 3–4 месяца. А пока обсудим более важную вещь: наследство, ради которого мы и собрались.

– И когда мы вступаем в это наследство? – спросил я, проведя указательным пальцем по подбородку.

– Не сейчас, пока правим мы, – ответил отец, – я и Равьен. Бизнес, связи, решения – всё остаётся под нашим контролем.

– А вы, – подхватил Равьен, – становитесь гарантией преемственности.

Я медленно кивнул.

– То есть мы не управляем. Мы – мост, – подытожил я.

– Именно, – сказал Равьен, и на этот раз в его голосе не было насмешки. – Пока мы живы и дееспособны, система принадлежит нам.

– Но юридически, – добавил отец, – всё уже будет выстроено так, чтобы после наших смертей не возникло вопросов. Ни между семьями, ни внутри них.

– Наследство не делится, – перебил я его. – Оно фиксируется заранее.

Отец одобрительно кивнул.

– Видишь, Равьен? Он понимает.

– Компании, счета, влияние, – продолжил я, игнорируя рвущуюся радость от одобрения, – всё оформляется так, чтобы в момент передачи власть перешла как единая вещь.

– И ребёнок, – напомнил Равьен, глядя прямо на меня. – Он должен появиться как можно скорее.

Я не отвёл взгляд.

– Я понимаю.

Но дотяну до последнего возможного момента.

– Он станет наследником не вас, – снова, начиная давить, произнёс Равьен. – А системы. Не ваш. Он вам не будет принадлежать.

Я сжал челюсть.

– Тогда нам с Эмили остаётся одна задача, – кивнул я.

– Какая? – наклонив голову, спросил Равьен.

– Не дать этой системе рухнуть до того момента, когда она будет готова нас пережить и вручиться в руки единого наследника.

На этот раз Равьен улыбнулся искренне.

– Отлично.

А затем его губы скривились, когда он оглядел меня от низа до верху.

Я ничего не сказал. Потому что сложилось ощущение, что я уже начал что-то терять. Уже что-то начало умирать, раньше срока. Но чувствам доверять нельзя. Чувства – это враги. Я на стороне силы. На стороне разума.

Глава 17

Эрвин.

Я всегда выходил с подобных встреч с ощущением выполненной работы. Не с триумфом или радостью. Вслед за успехом приходила только пустота и меня это всегда устраивало.

Я не видел в людях людей – а только переменные, себя – функцией. Нет сомнений. Только контроль и уверенность. Это работало. Работал и я.

И сегодня я ждал точно такой же встречи. Я знал к кому иду. Знал тот факт, что с Эмили рядом находиться мне будет некомфортно. Знал, что отец будет на моей стороне и поддерживать, а Равьен Лефевр испытывать и проверять. Я знал, что будет сказано. Какие вопросы прозвучат и какие ответы от меня ждут. Я вошёл в этот дом уже готовым. Внутренне собранным, отстранённым, аккуратно запертым изнутри. И почти поверил, что этого достаточно.

Даже Равьен не сумел обойти меня, хоть и славился тем, что всегда бил туда, откуда удара не ожидают, а затем, воткнув нож, прокручивал его с садистским удовольствием.

Но я ожидал этот удар.

Лефевр воспользовался моей привязанностью к Эмили. Но на самом деле это не было неожиданностью. До этого догадалась даже Адель в свое время, и то, что этой привязанностью не воспользуется Равьен ожидать было глупо. Но я сумел стерпеть произошедшее.

После ужина мы разошлись не сразу. Отец задержал меня, пригласив в свой кабинет, чтоб обсудить детали по другим делам. Спустя минут двадцать я вышел в коридор, и встав перед зеркалом стал одевать пальто.

И думал уже о другом – о сроках, документах, следующих шагах. О том, как лучше выстроить дистанцию.

Именно в этот момент Равьен остался со мной наедине.

– Забавно, – сказал он будничным тоном.

Я обернулся. Лефевр стоял, прислонившись одним плечом к стене, и смотрел на меня, склонив голову.

– Что именно? – спросил я, снова отвернувшись обратно к зеркалу, поправляя пальто.

– Твоя реакция. Точнее – её отсутствие, – оттолкнувшись от стены, и пожав плечами сказал Равьен. Это я заметил в отражении.

– Я должен был отреагировать иначе? – Я приподнял бровь.

– Ты сидел там так, будто разговор шёл не о тебе, – Лефевр медленно словно гуляет по парку, направлялся ко мне.

Я напрягся, но не подал виду. Если Равьен решит, что нажал не туда на встрече, он попытается найти мое истинное слабое место. А этого мне точно не нужно.

– Он шёл не только обо мне, – резонно заметил я, повернувшись.

– Верно. Но ты вёл себя так, словно у тебя нет своего импульса.

– Ты ошибаешься, – произнес я.

– Я редко ошибаюсь, – улыбнулся Равьен, и в его глазах зажегся огонь азарта.

Я приподнял бровь, ставя прозвучавшие слова под сомнение.

– Люди всегда выдают себя, когда для них что-то действительно важно. Голосом. Взглядом. Паузами, – Лефевр помахал рукой, словно подгонял свои мысли.

– И? – нахмурился я.

– А ты был безупречен, – помедлив и сморщившись ответил мой собеседник.

– Это разве это плохо? – Я усмехнулся.

– Это наталкивает на некоторые мысли.

– Ты говоришь загадками, – мой голос стал резче.

Этот разговор нужно срочно заканчивать, но не показывать бегства. Потому что тогда Равьен точно поймёт, что все прозвучавшее на встрече, не так уж и важно для меня.

– Я говорю ровно столько, сколько нужно. Остальное ты достраиваешь сам, – сузив глаза произнес Равьен. – Мне лишь нужно понять, что именно ты достраиваешь.

Мои губы искривились в гримасе отвращения.

– И что дальше?

– Я видел таких спокойных раньше, – Лефевр вдруг посмотрел на потолок, проходя сквозь него и устремляя взор в небо.

Не хватает фразы «Царствие им небесное.» Поэтому я спросил:

– И чем это заканчивалось?

– Они уходили в самый неподходящий момент. Потому что не знали, зачем они все это вообще делали раньше. Им не хватало цели. Они не отдавали свою душу делу, поэтому уходили, боясь потерять нечто более ценное для них. А такие последователи мне не нужны.

– Так, – выдохнул я, потому что мне надоело, что меня пытаются одурачить или испытать. – Говори прямо, что ты хочешь всем этим мне сказать?

– Я и так говорю. Ты просто не хочешь слышать формулировку.

– Озвучь ее, – я обвел взглядом Равьена с ног до головы.

Я конечно знал, что, когда мы начнем работать с Равьеном его отношение ко мне изменится, но не думал, что настолько. Словно и не было все тех далеких детских воспоминаний, связанных с этим человеком.

– Хорошо, – пожав плечами ответил Равьен. – Но ты сам просил.

Лефевр развёл руками, словно царь, улыбаясь все шире и шире, а затем он сложил руки за спиной и стал ходить взад-вперед передо мной.

– Мне кажется… Ты веришь, что, если всё разложено по полкам, значит, ничего не сорвётся. Что люди будут вести себя так, как ты от них ожидаешь. Что ты будешь вести себя так, как ожидаешь. И что в критический момент расчёт окажется важнее спонтанности, – сказал Лефевр.

Я ничего не ответил, задумываясь над словами мужчины.

– Ты очень похож на Девена в этом. Он тоже всегда считал, что, если всё просчитано, значит, всё под контролем, – Равьен рассмеялся, буду рассказал анекдот. – Но он хотя бы сам отдавался делу полностью.

– Разве люди не ведут себя так, как покажет анализ их психологии? – сузив глаза и скрестив руки на груди, спросил я.

– Люди ведут себя так, как могут. Или так, как им выгодно. Или так, как позволяет страх. Есть миллионы «или», и невозможно учесть все. А значит, уверенность в этом случае лишь вредит, потому что ты не допускаешь возможности, что все сорвется и пойдет по-другому сценарию, к которому ты не будешь готов, малой.

Что ж… Не смотря на всю напряженность и странность текущего разговора, я вынужден принять данный совет и обдумать его. В этом действительно все же есть моя оплошность. Взять даже последнюю встречу. Я точно не ждал от Фелтона, что ему понадобится разговор по душам до слез. Я ждал совсем другого.