Два выстрела

И, вероятно, именно поэтому Адель сумела уговорить Лосса согласиться на продажу компании. Она не ждала от него ничего конкретного, в отличие от меня. Не выстраивала сценариев, не просчитывала ходы наперёд. Она просто слушала – и предложила выход ему, не заботясь как выгодно это ей. Парадоксально, но именно так и достигается результат. Ирония в том, что я когда-то учил этому её сам. И она усвоила урок. А я – нет.

Кажется, у меня просто появилась паранойя и я везде уже жду подвох, даже там, где его нет. Но лучше же быть готовым зря, чем неготовым в нужный момент. Хотя… Разве Адель не была готова? Кажется, была. Но как-то по-другому. Там, где готов не был я.

Эта мысль вводит меня в ступор, но стоит отложит эти мысли до того, как мы расстанемся с Лефевром.

– Сегодня всё прошло гладко, – продолжал тем временем Равьен. – Даже подозрительно. Ты отвечал правильно. Эмили молчала. А Девен должно быть доволен встречей.

– Это плохо?

– Это настораживает. Когда всё слишком правильно, значит, кто-то что-то недоговаривает. Или что-то не берется в учет всеми. А может сама жизнь преподнесет что-то. Не бывает путей без препятствий.

Равьен щелканул пальцами.

– Ты хорошо держишь лицо, Эрвин. Даже сейчас. Особенно сейчас. Но…

– Ты мне не доверяешь, дядя Равьен? – перебил я Равьена, облизнув губы, решив спросить прямо то, что вертелось в голове с самого первого вопроса, заданного мне на ужине.

Лефевр к чему-то точно вел. И мне надоело, что он ходил вокруг да около.

– Как я уже говорил, нельзя быть уверенным в том, кто в критический момент просто оставит всё на самотёк и не сделает ничего. Мне не нужны те, кто просто замрет, – усмехнувшись, ответил Лефевр таким будничным тоном, словно отвечает ребёнку, почему небо синее.

Он склонил голову, смотря на мою реакцию. Как ученый следит за тем, как новый приорат сработает на подобной обезьяне. И в этом эксперименте опыт проводился над мной. Смертельно опасный опыт.

Я замер.

Потому что до меня дошло, о чем говорил Равьен Лефевр. И к этому я точно не был готов.

Я думал, что предсказал удар Равьена… Но видимо он просто еще не ударил. А учитывая, что он знает меня с детства, он точно знает куда бить.

– Что это ты имеешь в виду? – сквозь зубы спросил я.

Равен лишь подошел ближе и похлопал меня по плечу.

– Я не хочу, чтобы опять по твоей вине всё пошло прахом.

По скулам моим заходили желваки.

Идиот… Почему я не предусмотрел, что Равьен коснется именно этой темы. Конечно он знает, что она самая больная для меня. Конечно он воспользуется ей. Конечно… Просто не при отце.

У меня появилось плохое предчувствие. И, наверное, мои глаза уже отражали затравленность. Я постарался всеми силами скрыть это за маской равнодушия, но…

– Я не понял. Ты только что намекнул, что я виноват в смерти матери?

– Я не намекал, – изумлённо приподняв брови, сказал Равен, а затем его губы скривились, и пальцы сжали моё плечо сильнее. Его лицо медленно приблизилось ко мне в угрожающем жесте. – Я прямо говорю. Как ты и просил.

– Аккуратнее, – в ответ обхватив запястье мужчины с агрессией, но холодно произнёс я. – Не стоит со мной ссориться, тесть.

С губ сорвался смешок на последнем слове. И тут до меня дошло, насколько абсурдна вся эта женитьба. Даже вопреки логике я готов поверить, что она обсуждена.

Как абсурдна вся моя жизнь и попытки что-то кому-то доказать. Абсурдно абсолютно все.

Пару секунд Равен просто смотрел мне в глаза, а затем резко схватил за воротник и приблизил почти вплотную.

– А не много ли ты на себя берёшь, щенок? Знай свое место, пока кто-то не решил, что кость можно тебе не скормить, а вонзить в глотку, чтоб меньше тявкал, – прошипел Лефевр, а я сморщился, когда из его рта на меня полетели слюни. Но от его слов было противнее сильнее. – Ты какого о себе мнения? Помни перед кем стоишь.

Я попытался вырваться из хватки мужчины. Но несмотря на то, что я не жалуюсь на отсутствие физической силы, его хватка – оказалась смертельной.

Я не понял, почему Лефевр так резко завелся. Да и вряд ли этого человека вообще возможно понять. В том бардаке, что царит в его голове, наверное, с трудом разбирается он сам. Но это удар по гордости стал выводить из равновесия и меня.

– Если Девен, как идиот, спускает всё тебе с рук, наивно следуя семейным ценностям, знай, я готов уничтожить свою семью, если кто-то из его членов подышит как‑то не так. Нерв не дрогнет. И я не собираюсь закрывать глаза, как твой отец, на такие важные вещи. Ты – ничто, и то, что ты состоишь в нашем плане, – лишь насмешка судьбы и кровавые узы, которые удачно имеют вес в законодательстве. Но я не позволю тебе всё разрушить, бросить всех и забиться в уголок, как тогда.

Это чудовище вдруг откинуло голову и стало смеяться. А затем Равьен резко ударил меня по лицу. Я отлетел к стене, и он вжал меня в нее, снова схватив за ворот.

Но я не защищался. Мне было все равно, что сейчас происходит с моим телом. Я лишь в ужасе надеялся не услышать, что…

– Так страшно услышать эти пять слов? – словно прочитал мои мысли уже чужой и далекий, незнакомый мне человек.

Уже не тот дядя, что приносил мне машинки, когда приходил в гости. Уже не тот человек, чьим шрамом я восхищался в детстве. И уже далеко не тот, кого я называл своей семьей.

– Что ж… Встреться со страхом лицом к лицу. Ты виноват в смерти матери. Именно ты, Эрвин. Это ты оказался так слаб. Это ты засунул голову в песок, когда она истекала на твоих глазах кровью. Это из-за тебя она долго и мучительно умирала, стона от боли. Из-за тебя она сейчас лежит под землей. Из-за тебя ее тело пожирают личинки, а скелет обсасывают твари. Это ты виноват. И именно поэтому я тебе не доверяю. Потому что ты снова спрячешься, когда мы будем нуждаться в тебе.

– Мне было шесть грёбаных лет, – наконец оттолкнул я Лефевра от себя, тяжело дыша. – ШЕСТЬ. Ты будешь меня обвинять в том, каким я был ребёнком?

Я отрицал. Я противился произнесенным словам. Но где-то глубоко внутри я понимал, что это правда. Я убил собственную мать. Я потерял контроль, а потому, она умерла.

Равен усмехнулся, проводя пальцем по подбородку.

– Мне, Эрвин, как никому известно, что против психологии не попрёшь. Я поставил крест на тебе в ту ночь и убирать его пока не вижу смысла. Ты можешь сейчас сколько угодно делать вид, что справляешься со всем, что преподносит жизнь, но ты уже показал – какой ты.

– Поставил крест на ребёнке? – прошипел я.

– Ты просто изначально списан со счетов. Без обид. Мне не нужны слабаки, не способные действовать. Как жаль, что ты сын Девена, а не мой. Я бы тебя воспитал так, чтобы выбить из тебя всякую дурь, – мечтательно выдохнув, сказал Равен. А его настроение резко поднялось, пока он наблюдал, как меня буквально выворачивает от ужаса и боли.

Я прищурил глаза, вдруг поняв, что это приносит ему удовольствие. То, что я, как затравленный зверь хожу передним ним, пытаясь защититься. Как я ощетиниваюсь, пытаясь сохранить остатки здравого смысла в своей голове, пока меня не накрыло окончательно.

Но улыбка Равьена становилась лишь шире, а глаза безумнее.

– Знаешь, что самое удобное в мертвых, Эрвин?

Я промолчал.

– Они не возражают, – Лефевр наигранно принял сочувственный вид и погладил меня по щеке. – Ты, наверное, сейчас цепляешься за мысль, что она бы тебя простила и обняла. Строишь образ доброй улыбающейся матери. Это мило.

Я с ужасом смотрел, как Равьен вновь расплылся в улыбке. Он облизнул губы, словно предвкушая, как все-таки провернет нож.

– Но ты идеализируешь ее. Твой мозг, пытается спасти свое психическое состояние. Знаешь, что, она на самом деле чувствовала, умирая? Отвращение… Сильное отвращение. И правда в том, что, если бы она выжила – не смогла бы смотреть на тебя. И каждый раз проходя мимо, она бы думала: «А зачем я вообще родила этого выродка?». И я уверен, что это была ее последняя мысль, прежде чем сердце… остановилось.

Мой рот непроизвольно приоткрылся, и я просто начал пятится к выходу. И все на что меня хватило, это сказать:

– А пошел-ка ты. Равьен, ты… реальной больной. Тебе бы к психиатру, голову полечи.

А затем просто развернулся, направляясь к выходу из дома.

– Я там был, – рассмеявшись, крикнул мне в спину Равьен. – А затем убил этого психиатра, заставив сожрать принесенные им бумажки. Уморительное зрелище. Как он рыдал, проглатывая их…

Мои губы искривились в отвращении, и я хлопнул входной дверью, наконец выйдя на улицу.

Глава 18

Эрвин.

В голове до сих пор звучал чудовищный смех Равьена.

Я направлялся к машины широкими шагами, желая оказаться как можно дальше от него. Я поймал себя на том, что дышу слишком часто и слишком тяжело. Но постарался игнорировать этот факт, хотя бы пока не окажусь внутри своего автомобиля.

Машина встретила меня тишиной.

Я закрыл дверь с таким сильным хлопком, что на секунду подумал, что мог сломать замок. Но затем я просто откинулся на спинку сидения, накрыв виски ладонями.

У меня заломило кости. Руки стали трястись, и я с гневом бросил их на колени. Но дышать почему-то становилось все труднее и труднее. Грудь вздымалась тяжело и даже как-то больно. Я открыл рот, понимая, что воздуха действительно катастрофически мало. Стоит открыть окно и все-таки выбраться на воздух, но я почему-то не пошевелился. Сжав руки в кулаки, я просто смотрел в одну точку.

Встреча повлияла на меня больше, чем я рассчитывал.

Я вцепился в волосы, прокручивая вновь и вновь диалог с Равьеном. А перед глазами раз за разом возникало его лицо с садисткой улыбкой и таким же безумным смехом. Я потянул волосы силой, почти вырывая их клочьями, сжимая зубы и даже не понимая, что со мной происходит.

Я всегда бежал от эмоций, учился игнорировать их, но не справляться с ними. И поэтому сейчас я не представлял, что делать с собой.

Мысли спутались. Я больше не мог удержать ни одну – они навалились разом, давили, шумели. Я уже не понимал, о чём думаю. Только чувствовал, как внутри что-то трещит и вот-вот сломается. Я слишком долго держал это в себе. Слишком долго делал вид, что мне всё равно. И теперь тело будто стало мстить – перестало слушаться.

Я искал выход. Любой. Не решение – просто выход. Мне давно не нужно утешение. Я уже понял, что никогда его не получу. Но мне нужен… конец этого состояния.

До меня вдруг дошло: я просто устал. Но не от боли, а от того, что она не кончается.

От того, что сколько бы я ни держал себя в руках, внутри всё равно накапливается напряжение. И ему некуда деваться.

Мне просто захотелось, чтобы всё это остановилось.

Не чувствовать. Не думать. Не быть здесь.

Я понял, что больше не хочу продолжать. Не хочу снова собираться, не хочу быть сильным. Какая разница удачно ли прошла сделка, боятся ли меня конкуренты или уважает ли отец, если все равно внутри я… пустой.

Может, просто закончить всё это? Одним выстрелом в висок из пистолета в бардачке?

Хотелось закричать. Но не получалось. Связки сдавило невидимыми тисками.

Это ни разу не произносили… Я знаю, что сам попросил сказать все прямо, но никто и никогда не говорил мне «ты виноват». Об этом думали. Это звучало в голове каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Но никогда это не было сказано вслух. И тем более никто не говорил, что мама бы презирала меня за мой поступок.

И тут мне снесло крышу.

Если бы я тогда только не спрятался. Если бы только пришёл на помощь. Если бы позвал хоть кого-нибудь…

Из моего горла вырвался смех. И мне тут же захотелось вцепиться себе в глотку.

Чувство вины вновь атаковало меня с такой силой, что будь оно материально – снесло бы меня с ног. Хотя кажется оно и будучи не материальным уже способно на это.

Я стал озираться по сторонам, казалось, я утопаю в грязи. Я сам состою из грязи и какой же я мерзкий.

Сидя на водительском сиденье, я не понимал, что вообще делаю, как реагировать. Просто… отчаяние сковало горло, руки, ноги.

И я застыл. Снова.

Вокруг наступает тишина. Душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Что мое дыхание самое неправильное, что можно услышать сейчас. И внутри рожается желание прекратить дышать.

Мой глаз начал дёргаться, и я стискиваю зубы.

И вот. И вот я снова маленький. Я снова сижу под столом, прижав к себе ноги, и по моим щекам скатываются горячие слёзы. Тени, танцующие по стенам, пугают меня сильнее, и, похоже, за мной пришли монстры. Монстры вот‑вот найдут меня и заберут, убьют, накажут. Я плачу, широко открыв рот, но рыдания не вырываются из моего горла – что‑то внутри блокирует голосовые связки.

Я хочу встать, но не могу. Я стремлюсь вылезти из‑под стола, но не получается. Я пытаюсь лечь на пол и начать ползти, но не выходит. Я просто сижу под столом в ужасе, смотря на что‑то красное, сползающее по лестнице. И я знаю, что это. Знал несколько часов назад, знаю сейчас и буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Мне страшно. Одно желание – чтобы всё исчезло. Чтобы я сам исчез, перестал существовать.

Минуты превращаются в часы, а часы – в секунды. Время путается в моей голове, оборачиваясь в вечность. Путаются и мои мысли, уже не похожие на связные предложения и даже на слова. Они будто бьются в ритм с сердцем, разрывая меня на части. Они бьются внутри, как черви, выгрызающие мою плоть.

Я слышу мир, как будто из воды. Всё вокруг вдруг стало размытым, и звуки доходят словно эхом.

И тело кажется мне слишком тяжёлым и уже чужим. Словно я тут и нигде одновременно. Где‑то глубже. Там темно и страшно, и кажется, я застрял там навеки.

И я не выбирал прятаться. Не выбирал молчать. Молчание выбрало меня против воли, потому что я бы с радостью облек свои чувства в крик, но не могу.

Я пытаюсь вырваться из когтей сковавшего меня ужаса. Один рывок. Я знаю, что его будет достаточно. И я смогу вскочить, смогу побежать к маме, смогу обнять её и помочь, защитить от предателей, которых мы наивно называли друзьями.

Но.

Я.

Сижу.

Под.

Столом.

Следом за всем телом начинает замирать и грудная клетка. И мне становится трудно дышать. Но даже угроза собственной жизни не может заставить меня сделать этот рывок. Я погружаюсь во тьму глубже. И я умру следом за мамой от недостатка кислорода… Я умру… Я…

Сбоку резко появляется вспышка света. И мои связки наконец разжимаются, и я кричу. Рыдания врываются из груди с такой силой, что болит грудь. Я тяну руки к отцу, хватаясь за него, как за спасательный круг.

Он, широко раскрыв глаза и смотря то на меня, то на лестницу, сам начинает дышать неровно. Но через пару секунд я уже оказываюсь на руках отца.

– ПАПА, ПАПА, ПАПА, ПАПА, – ору я, но мой голос срывается, и я просто хриплю.

Я поднимаю голову туда, куда смотрит отец, и замираю вновь. Как будто внутри снова переключили выключатель.

Шестилетний ребёнок не должен видеть такого. Не должен.

– Не смотри, – почти в ту же секунду отец накрывает мои глаза ладонью, но уже поздно. Я уже видел…

Открытые мёртвые глаза видел. Растрёпанные волосы и свисающую со второго этажа на лестницу голову видел. Неестественно положенные конечности матери видел. Я видел…

Уже…

Меня начинает бить крупная дрожь, и я несознательно обрушиваю на отца кулаки, выгибаясь, не зная, куда деть накопившееся за несколько часов отчаяние.

Отец лишь стискивает зубы, крепче прижимает меня к груди, и, терпя удары, выносит из дома, не убирая с моих глаз ладоней.

Но уже поздно. Мир ломается. Детский мир уничтожается. Происходит взрыв, строящий новую реальность.

Под тем столом остался я. Но вынес на руках Девен Харрис кого‑то другого. И вот прошло 18 лет. И я до сих пор не понимаю, кого он вынес на руках.

Финальным выстрелом стал факт – если бы скорая была вызвана сразу после инцидента, ее бы удалось спасти. Ножевое ранение было нанесено так, что выжить было возможно. Но Абигель Харрис буквально истекла кровью, не в силах доползти до телефона самой, чтоб позвать на помощь.

А ведь за пеленой собственного ужаса я слышал её стоны боли. И понимал, что она нуждается во мне.

Боже, сколько раз это снилось мне в кошмарах.

Прошло столько лет… И я тысячу раз уже объяснил себе, что детский мозг в момент ужаса не способен действовать рационально. Равьен ошибался. Я прочитал об этом тысячи статей, заучил высказывания и цитаты известных психологов на эту тему. Я давно объяснил себе, почему всё произошло именно так, а никак иначе. Я знаю, что ребенок не может быть виноват в таких вещах… Но это знание не приносило облегчения.

Я МОГ всё исправить, но не исправил. МОГ изменить, но не изменил. Если бы просто был другим. А такой я просто спрятался. И я ненавижу себя за это. Ненавижу тех, кто убил её. Ненавижу… Я всех ненавижу.

Я смотрел на руль и лишь задавался вопросом: а что будет дальше? Я всю жизнь буду находиться в таком состоянии? На грани срыва из‑за чувства вины. Всю жизнь буду запрещать себе эмоции, боясь снова потерять контроль, как тогда, несмотря на то, что в итоге все чувства всё равно вырываются. Всю жизнь буду жить в этом отчаянии?

Тогда в чём вообще смысл этой жизни?

– О, нет. К чёрту всё. Устраню‑ка я слабое звено, – сжав зубы, прошипел я и потянулся к бардачку.

У меня не получалось его открыть из‑за того, как сильно тряслась рука, и я стал просто бить по ручке, надеясь, что она сломается и я наконец достану пистолет и все это просто закончится.

Неужели мама меня ненавидела? За то, что я не помог ей тогда? Частично Равьен был прав. Я идеализировал мать до такой степени, что по сути забыл, какой она была. Лишь видел ее улыбку и протянутые руки ко мне. В объятьях это женщины я хотел утонуть, забыв про трагедию. Но я настолько сильно поверил в этот образ, что забыл, какой она была в действительности. В моей голове не осталось ничего кроме внешности матери и… и больше ничего. Я не помнил ее голоса. Не помнил ее любимых цветов, любимого блюда и любимых слов… Ничего не помнил.

Я не просто убил свою мать своим бездействием. Я убил ее личность в своей голове, снова игнорируя реальность и прячась в идеализации. Я даже память о ней не смог сохранить.

– ДА ОТКРЫВАЙСЯ ЖЕ ТЫ, – прокричал я, став бить по бардачку машины еще сильнее пока просто не упал без сил. Что-то уперлось в бок, вероятно, центральный консоль, но я не обратил на это внимание, содрогаясь всем телом, чувствуя, как по щекам кататься слезы.

Я должен умереть. Я должен отомстить за нее.

Я сделал вдох и судорожный выдох, одной рукой оперся о сидение, второй аккуратно заставляя силой свою руку не дрожать, открыть бардачок, и у меня получилось

Мои дрожащие губы расплылись в улыбке, когда наконец оружие оказывалось у меня. Я обхватил пальцами рукоять, сжал зубы, смотря на спусковой курок.

Одно нажатие. Всего одно – и всё закончится.

Но я слишком долго колебался. Рука задрожала сильнее, чем прежде, почти сводимая судорогой, и оружие выскользнуло из пальцев, глухо ударившись о пол.

Я наклонился, с трудом выдыхая от навалившейся усталости. Потянулся за пистолетом – и в этот момент заметил рядом слабый блеск.

Я застыл. Несколько секунд просто смотрел на странный предмет, не двигаясь, а затем поднял его и сел обратно, выпрямившись в кресле. И сразу понял, что держу в руке.

Кольцо Адель. Серебряное, с голубым камнем.

И это кольцо стало для меня спасительным кругом. Я ухватился за него, как за последнюю надежду. Хотя оно ею и было. Последней надеждой на жизнь.

Я протяжно выдохнул, сжав в руках серебряное украшение. Откинулся на спинку сиденья, заставляя себя дышать ровно.

Холодный металл приятно охлаждал кожу, и я прижал его к щеке.

Мышцы стали расслабляться, и я прикрыл глаза, игнорируя подрагивающие веки.

Я просидел так с десять минут, просто прижимая маленькое украшение к горящей коже. И со временем оно тоже нагрелось.

Сначала едва, почти незаметно, мое сердце со временем стало биться ровнее. Дыхание выровнялось, и дрожь в руках постепенно ослабла. Я закрывал глаза и просто слушал, как мир вокруг будто замедлился, давая мне передышку.

И с каждой минутой это ощущение крепло. Ноги перестали подрагивать, плечи опустились, а тяжесть на груди словно растворилась. Я позволил себе просто быть, не дергаться, не решать ничего – и впервые за долгое время стало легко.

Я открыл глаза, смотря прямо и немного качаясь взад-вперёд. И в этот раз я почему-то уже не мог представить образ мамы. Искал его. Но не находил. Перебирал воспоминания от самого детства до сегодняшнего дня, но, кажется… картинка с мамой пропала. И я… отпустил её?

Я повернул голову к окну, смотря, как снежинки медленно опускаются на снег. Тихо и размеренно. И сегодня я готов признать, что это воистину прекрасно. И снова, отдаваясь забытью времени, я просто смотрел, как белые хлопья спускаются на землю, не ведая ни о чём, что происходило в моей голове пару минут назад.

Затем одна ветвь треснула, не выдержав тяжести скопившегося снега. Она с хрустом рухнула вниз. Но мир жил дальше, словно ничего не произошло. Снежинки дальше падали, и в итоге все прижимались друг к другу.

И тут меня осенило. Белые хлопья ложились слой за слоем, и ни один из этих хлопьев не решал, куда упасть. Их не спрашивали. Их просто несло. И в том, что под этим снегом ломалась ветвь, виноват был вовсе не снег.

Он просто падал, как умел.

И тут я понял. В ту ночь я тоже просто был. Не решал, не выбирал. Не мог.

Но подо мной хрустнула ветка, и в этом виноват был не я.

Я отвёл глаза от дерева и посмотрел на свой старый дом и не почувствовал абсолютно ничего.

Только одно тихое примирение с самим собой.

Я был ребёнком. Я не мог ничего сделать в силу возраста. Сейчас произошедшее не значит ничего. Я научил себя контролировать, во многом преуспел и неоднократно доказывал, что чего-то стою… Просто Равьен не оценил.

А ещё я на полном серьёзе только что чуть не убил себя из-за фразы какого-то человека, в психическом состоянии которого я даже не уверен.

Я поднял руку и стал тереть переносицу, обдумывая это.

– Пошёл ты к чёрту, Равен, – вслух произнёс я.

И рассмеялся. Просто, искренне и открыто.

А затем покрутил на уровне глаз найденное кольцо.

И оно почему-то подарило мне тепло. Такое приятное чувство… Чувство, которое спасало, а не уничтожало.

И вновь на лице появилась улыбка.

Я заметил это кольцо ещё тогда. В машине, когда ехал на встречу вчера к Фелтону. Оно красиво смотрелось на длинном, но тонком и даже костлявом пальце Ади.

А ведь она, наверное, расстроилась, когда обнаружила пропажу.

Я рывком достал из кармана телефон и набрал уже знакомый номер.

Пошли гудки.

– Алло, – послышался мягкий женский голос, а я откинулся на сиденье, наслаждаясь тем, как моё тело еще больше расслабляется, а паника уходит окончательно.

Я промолчал, просто проваливаясь в краткие секунды беззаботности.

– Эрвин? – голос девушки приобрёл оттенок тревожности, и я улыбнулся, прикрыв глаза.

А затем прокашлялся.

– Ты дома? – спросил я, собираясь отвезти потерянное кольцо Адель.

– Не-е-ет, – протянула она.

Я покачал головой, устало выдохнув.

– Ты прекрасно знаешь, в каком положении сейчас находишься. А если решат напасть? Это не безопасно, тем более так поздно, – сказал я, впрочем без злобы.

– Что хочу, то и делаю, – огрызнулась девушка, но в моей голове просто маленькая девочка обиженно показала язык.

– Я привезу тебя домой. Скинь мне адрес, где находишься, – спокойно сказал я, заводя машину.

– Не… – стала снова протестовать ангел, но я перебил её.

– Адрес, Адель. Я жду.

А затем повесил трубку.

Ладно, кажется, я всё же… не ненавижу её.

Эта мысль повисла в воздухе передо мной. Честно говоря, мне страшно её принять. Но когда я вспомнил «семейную встречу», давление со стороны Равьена, панику и ужас, вдруг её капризы показались мне уютными. Я вдруг начал видеть в ней нечто иное – не раздражающее детское создание, а человека, способного дарить покой и простую радость.

И… она не заслуживает всего того, что произошло с ней. Она ни в чём не виновата. Как не виноват и я в смерти мамы.

Глава 19

Я потеряла своё кольцо. И это, между прочим, обидно. Мне его подарил отец, когда ещё был жив. Даже не поняла, когда оно слетело с пальца. Но когда заметила – расстроилась жутко.

Даже слезу пустила. Помню, как после выпускного отец вручил мне затейливую белую коробочку. «PANDORA» – было написано на ней. Я с визгом тогда выхватила коробочку и подняла крышечку. Мне открылось прекрасное зрелище.

Кольцо с серебряной оправой. По центру – овальный кристалл цвета лунного света, окружённый россыпью маленьких камушков.