Два выстрела

– Что ж, приступим к делам, – сказал отец, открывая папку с документами.

Я кивнул, но даже не вздумал расслабляться. Это непозволительная роскошь.

Равьен сел на край стола, всматриваясь в документы.

– Дату и место проведения свадьбы решим позже. Но церемония не в ближайшие 3–4 месяца. А пока обсудим более важную вещь: наследство, ради которого мы и собрались.

– И когда мы вступаем в это наследство? – спросил я, проведя указательным пальцем по подбородку.

– Не сейчас, пока правим мы, – ответил отец, – я и Равьен. Бизнес, связи, решения – всё остаётся под нашим контролем.

– А вы, – подхватил Равьен, – становитесь гарантией преемственности.

Я медленно кивнул.

– То есть мы не управляем. Мы – мост, – подытожил я.

– Именно, – сказал Равьен, и на этот раз в его голосе не было насмешки. – Пока мы живы и дееспособны, система принадлежит нам.

– Но юридически, – добавил отец, – всё уже будет выстроено так, чтобы после наших смертей не возникло вопросов. Ни между семьями, ни внутри них.

– Наследство не делится, – перебил я его. – Оно фиксируется заранее.

Отец одобрительно кивнул.

– Видишь, Равьен? Он понимает.

– Компании, счета, влияние, – продолжил я, игнорируя рвущуюся радость от одобрения, – всё оформляется так, чтобы в момент передачи власть перешла как единая вещь.

– И ребёнок, – напомнил Равьен, глядя прямо на меня. – Он должен появиться как можно скорее.

Я не отвёл взгляд.

– Я понимаю.

Но дотяну до последнего возможного момента.

– Он станет наследником не вас, – снова, начиная давить, произнёс Равьен. – А системы. Не ваш. Он вам не будет принадлежать.

Я сжал челюсть.

– Тогда нам с Эмили остаётся одна задача, – кивнул я.

– Какая? – наклонив голову, спросил Равьен.

– Не дать этой системе рухнуть до того момента, когда она будет готова нас пережить и вручиться в руки единого наследника.

На этот раз Равьен улыбнулся искренне.

– Отлично.

А затем его губы скривились, когда он оглядел меня от низа до верху.

Я ничего не сказал. Потому что сложилось ощущение, что я уже начал что-то терять. Уже что-то начало умирать, раньше срока. Но чувствам доверять нельзя. Чувства – это враги. Я на стороне силы. На стороне разума.

Глава 17

Эрвин.

Я всегда выходил с подобных встреч с ощущением выполненной работы. Не с триумфом или радостью. Вслед за успехом приходила только пустота и меня это всегда устраивало.

Я не видел в людях людей – а только переменные, себя – функцией. Нет сомнений. Только контроль и уверенность. Это работало. Работал и я.

И сегодня я ждал точно такой же встречи. Я знал к кому иду. Знал тот факт, что с Эмили рядом находиться мне будет некомфортно. Знал, что отец будет на моей стороне и поддерживать, а Равьен Лефевр испытывать и проверять. Я знал, что будет сказано. Какие вопросы прозвучат и какие ответы от меня ждут. Я вошёл в этот дом уже готовым. Внутренне собранным, отстранённым, аккуратно запертым изнутри. И почти поверил, что этого достаточно.

Даже Равьен не сумел обойти меня, хоть и славился тем, что всегда бил туда, откуда удара не ожидают, а затем, воткнув нож, прокручивал его с садистским удовольствием.

Но я ожидал этот удар.

Лефевр воспользовался моей привязанностью к Эмили. Но на самом деле это не было неожиданностью. До этого догадалась даже Адель в свое время, и то, что этой привязанностью не воспользуется Равьен ожидать было глупо. Но я сумел стерпеть произошедшее.

После ужина мы разошлись не сразу. Отец задержал меня, пригласив в свой кабинет, чтоб обсудить детали по другим делам. Спустя минут двадцать я вышел в коридор, и встав перед зеркалом стал одевать пальто.

И думал уже о другом – о сроках, документах, следующих шагах. О том, как лучше выстроить дистанцию.

Именно в этот момент Равьен остался со мной наедине.

– Забавно, – сказал он будничным тоном.

Я обернулся. Лефевр стоял, прислонившись одним плечом к стене, и смотрел на меня, склонив голову.

– Что именно? – спросил я, снова отвернувшись обратно к зеркалу, поправляя пальто.

– Твоя реакция. Точнее – её отсутствие, – оттолкнувшись от стены, и пожав плечами сказал Равьен. Это я заметил в отражении.

– Я должен был отреагировать иначе? – Я приподнял бровь.

– Ты сидел там так, будто разговор шёл не о тебе, – Лефевр медленно словно гуляет по парку, направлялся ко мне.

Я напрягся, но не подал виду. Если Равьен решит, что нажал не туда на встрече, он попытается найти мое истинное слабое место. А этого мне точно не нужно.

– Он шёл не только обо мне, – резонно заметил я, повернувшись.

– Верно. Но ты вёл себя так, словно у тебя нет своего импульса.

– Ты ошибаешься, – произнес я.

– Я редко ошибаюсь, – улыбнулся Равьен, и в его глазах зажегся огонь азарта.

Я приподнял бровь, ставя прозвучавшие слова под сомнение.

– Люди всегда выдают себя, когда для них что-то действительно важно. Голосом. Взглядом. Паузами, – Лефевр помахал рукой, словно подгонял свои мысли.

– И? – нахмурился я.

– А ты был безупречен, – помедлив и сморщившись ответил мой собеседник.

– Это разве это плохо? – Я усмехнулся.

– Это наталкивает на некоторые мысли.

– Ты говоришь загадками, – мой голос стал резче.

Этот разговор нужно срочно заканчивать, но не показывать бегства. Потому что тогда Равьен точно поймёт, что все прозвучавшее на встрече, не так уж и важно для меня.

– Я говорю ровно столько, сколько нужно. Остальное ты достраиваешь сам, – сузив глаза произнес Равьен. – Мне лишь нужно понять, что именно ты достраиваешь.

Мои губы искривились в гримасе отвращения.

– И что дальше?

– Я видел таких спокойных раньше, – Лефевр вдруг посмотрел на потолок, проходя сквозь него и устремляя взор в небо.

Не хватает фразы «Царствие им небесное.» Поэтому я спросил:

– И чем это заканчивалось?

– Они уходили в самый неподходящий момент. Потому что не знали, зачем они все это вообще делали раньше. Им не хватало цели. Они не отдавали свою душу делу, поэтому уходили, боясь потерять нечто более ценное для них. А такие последователи мне не нужны.

– Так, – выдохнул я, потому что мне надоело, что меня пытаются одурачить или испытать. – Говори прямо, что ты хочешь всем этим мне сказать?

– Я и так говорю. Ты просто не хочешь слышать формулировку.

– Озвучь ее, – я обвел взглядом Равьена с ног до головы.

Я конечно знал, что, когда мы начнем работать с Равьеном его отношение ко мне изменится, но не думал, что настолько. Словно и не было все тех далеких детских воспоминаний, связанных с этим человеком.

– Хорошо, – пожав плечами ответил Равьен. – Но ты сам просил.

Лефевр развёл руками, словно царь, улыбаясь все шире и шире, а затем он сложил руки за спиной и стал ходить взад-вперед передо мной.

– Мне кажется… Ты веришь, что, если всё разложено по полкам, значит, ничего не сорвётся. Что люди будут вести себя так, как ты от них ожидаешь. Что ты будешь вести себя так, как ожидаешь. И что в критический момент расчёт окажется важнее спонтанности, – сказал Лефевр.

Я ничего не ответил, задумываясь над словами мужчины.

– Ты очень похож на Девена в этом. Он тоже всегда считал, что, если всё просчитано, значит, всё под контролем, – Равьен рассмеялся, буду рассказал анекдот. – Но он хотя бы сам отдавался делу полностью.

– Разве люди не ведут себя так, как покажет анализ их психологии? – сузив глаза и скрестив руки на груди, спросил я.

– Люди ведут себя так, как могут. Или так, как им выгодно. Или так, как позволяет страх. Есть миллионы «или», и невозможно учесть все. А значит, уверенность в этом случае лишь вредит, потому что ты не допускаешь возможности, что все сорвется и пойдет по-другому сценарию, к которому ты не будешь готов, малой.

Что ж… Не смотря на всю напряженность и странность текущего разговора, я вынужден принять данный совет и обдумать его. В этом действительно все же есть моя оплошность. Взять даже последнюю встречу. Я точно не ждал от Фелтона, что ему понадобится разговор по душам до слез. Я ждал совсем другого.

И, вероятно, именно поэтому Адель сумела уговорить Лосса согласиться на продажу компании. Она не ждала от него ничего конкретного, в отличие от меня. Не выстраивала сценариев, не просчитывала ходы наперёд. Она просто слушала – и предложила выход ему, не заботясь как выгодно это ей. Парадоксально, но именно так и достигается результат. Ирония в том, что я когда-то учил этому её сам. И она усвоила урок. А я – нет.

Кажется, у меня просто появилась паранойя и я везде уже жду подвох, даже там, где его нет. Но лучше же быть готовым зря, чем неготовым в нужный момент. Хотя… Разве Адель не была готова? Кажется, была. Но как-то по-другому. Там, где готов не был я.

Эта мысль вводит меня в ступор, но стоит отложит эти мысли до того, как мы расстанемся с Лефевром.

– Сегодня всё прошло гладко, – продолжал тем временем Равьен. – Даже подозрительно. Ты отвечал правильно. Эмили молчала. А Девен должно быть доволен встречей.

– Это плохо?

– Это настораживает. Когда всё слишком правильно, значит, кто-то что-то недоговаривает. Или что-то не берется в учет всеми. А может сама жизнь преподнесет что-то. Не бывает путей без препятствий.

Равьен щелканул пальцами.

– Ты хорошо держишь лицо, Эрвин. Даже сейчас. Особенно сейчас. Но…

– Ты мне не доверяешь, дядя Равьен? – перебил я Равьена, облизнув губы, решив спросить прямо то, что вертелось в голове с самого первого вопроса, заданного мне на ужине.

Лефевр к чему-то точно вел. И мне надоело, что он ходил вокруг да около.

– Как я уже говорил, нельзя быть уверенным в том, кто в критический момент просто оставит всё на самотёк и не сделает ничего. Мне не нужны те, кто просто замрет, – усмехнувшись, ответил Лефевр таким будничным тоном, словно отвечает ребёнку, почему небо синее.

Он склонил голову, смотря на мою реакцию. Как ученый следит за тем, как новый приорат сработает на подобной обезьяне. И в этом эксперименте опыт проводился над мной. Смертельно опасный опыт.

Я замер.

Потому что до меня дошло, о чем говорил Равьен Лефевр. И к этому я точно не был готов.

Я думал, что предсказал удар Равьена… Но видимо он просто еще не ударил. А учитывая, что он знает меня с детства, он точно знает куда бить.

– Что это ты имеешь в виду? – сквозь зубы спросил я.

Равен лишь подошел ближе и похлопал меня по плечу.

– Я не хочу, чтобы опять по твоей вине всё пошло прахом.

По скулам моим заходили желваки.

Идиот… Почему я не предусмотрел, что Равьен коснется именно этой темы. Конечно он знает, что она самая больная для меня. Конечно он воспользуется ей. Конечно… Просто не при отце.

У меня появилось плохое предчувствие. И, наверное, мои глаза уже отражали затравленность. Я постарался всеми силами скрыть это за маской равнодушия, но…

– Я не понял. Ты только что намекнул, что я виноват в смерти матери?

– Я не намекал, – изумлённо приподняв брови, сказал Равен, а затем его губы скривились, и пальцы сжали моё плечо сильнее. Его лицо медленно приблизилось ко мне в угрожающем жесте. – Я прямо говорю. Как ты и просил.

– Аккуратнее, – в ответ обхватив запястье мужчины с агрессией, но холодно произнёс я. – Не стоит со мной ссориться, тесть.

С губ сорвался смешок на последнем слове. И тут до меня дошло, насколько абсурдна вся эта женитьба. Даже вопреки логике я готов поверить, что она обсуждена.

Как абсурдна вся моя жизнь и попытки что-то кому-то доказать. Абсурдно абсолютно все.

Пару секунд Равен просто смотрел мне в глаза, а затем резко схватил за воротник и приблизил почти вплотную.

– А не много ли ты на себя берёшь, щенок? Знай свое место, пока кто-то не решил, что кость можно тебе не скормить, а вонзить в глотку, чтоб меньше тявкал, – прошипел Лефевр, а я сморщился, когда из его рта на меня полетели слюни. Но от его слов было противнее сильнее. – Ты какого о себе мнения? Помни перед кем стоишь.

Я попытался вырваться из хватки мужчины. Но несмотря на то, что я не жалуюсь на отсутствие физической силы, его хватка – оказалась смертельной.

Я не понял, почему Лефевр так резко завелся. Да и вряд ли этого человека вообще возможно понять. В том бардаке, что царит в его голове, наверное, с трудом разбирается он сам. Но это удар по гордости стал выводить из равновесия и меня.

– Если Девен, как идиот, спускает всё тебе с рук, наивно следуя семейным ценностям, знай, я готов уничтожить свою семью, если кто-то из его членов подышит как‑то не так. Нерв не дрогнет. И я не собираюсь закрывать глаза, как твой отец, на такие важные вещи. Ты – ничто, и то, что ты состоишь в нашем плане, – лишь насмешка судьбы и кровавые узы, которые удачно имеют вес в законодательстве. Но я не позволю тебе всё разрушить, бросить всех и забиться в уголок, как тогда.

Это чудовище вдруг откинуло голову и стало смеяться. А затем Равьен резко ударил меня по лицу. Я отлетел к стене, и он вжал меня в нее, снова схватив за ворот.

Но я не защищался. Мне было все равно, что сейчас происходит с моим телом. Я лишь в ужасе надеялся не услышать, что…

– Так страшно услышать эти пять слов? – словно прочитал мои мысли уже чужой и далекий, незнакомый мне человек.

Уже не тот дядя, что приносил мне машинки, когда приходил в гости. Уже не тот человек, чьим шрамом я восхищался в детстве. И уже далеко не тот, кого я называл своей семьей.

– Что ж… Встреться со страхом лицом к лицу. Ты виноват в смерти матери. Именно ты, Эрвин. Это ты оказался так слаб. Это ты засунул голову в песок, когда она истекала на твоих глазах кровью. Это из-за тебя она долго и мучительно умирала, стона от боли. Из-за тебя она сейчас лежит под землей. Из-за тебя ее тело пожирают личинки, а скелет обсасывают твари. Это ты виноват. И именно поэтому я тебе не доверяю. Потому что ты снова спрячешься, когда мы будем нуждаться в тебе.

– Мне было шесть грёбаных лет, – наконец оттолкнул я Лефевра от себя, тяжело дыша. – ШЕСТЬ. Ты будешь меня обвинять в том, каким я был ребёнком?

Я отрицал. Я противился произнесенным словам. Но где-то глубоко внутри я понимал, что это правда. Я убил собственную мать. Я потерял контроль, а потому, она умерла.

Равен усмехнулся, проводя пальцем по подбородку.

– Мне, Эрвин, как никому известно, что против психологии не попрёшь. Я поставил крест на тебе в ту ночь и убирать его пока не вижу смысла. Ты можешь сейчас сколько угодно делать вид, что справляешься со всем, что преподносит жизнь, но ты уже показал – какой ты.

– Поставил крест на ребёнке? – прошипел я.

– Ты просто изначально списан со счетов. Без обид. Мне не нужны слабаки, не способные действовать. Как жаль, что ты сын Девена, а не мой. Я бы тебя воспитал так, чтобы выбить из тебя всякую дурь, – мечтательно выдохнув, сказал Равен. А его настроение резко поднялось, пока он наблюдал, как меня буквально выворачивает от ужаса и боли.

Я прищурил глаза, вдруг поняв, что это приносит ему удовольствие. То, что я, как затравленный зверь хожу передним ним, пытаясь защититься. Как я ощетиниваюсь, пытаясь сохранить остатки здравого смысла в своей голове, пока меня не накрыло окончательно.

Но улыбка Равьена становилась лишь шире, а глаза безумнее.

– Знаешь, что самое удобное в мертвых, Эрвин?

Я промолчал.

– Они не возражают, – Лефевр наигранно принял сочувственный вид и погладил меня по щеке. – Ты, наверное, сейчас цепляешься за мысль, что она бы тебя простила и обняла. Строишь образ доброй улыбающейся матери. Это мило.

Я с ужасом смотрел, как Равьен вновь расплылся в улыбке. Он облизнул губы, словно предвкушая, как все-таки провернет нож.

– Но ты идеализируешь ее. Твой мозг, пытается спасти свое психическое состояние. Знаешь, что, она на самом деле чувствовала, умирая? Отвращение… Сильное отвращение. И правда в том, что, если бы она выжила – не смогла бы смотреть на тебя. И каждый раз проходя мимо, она бы думала: «А зачем я вообще родила этого выродка?». И я уверен, что это была ее последняя мысль, прежде чем сердце… остановилось.

Мой рот непроизвольно приоткрылся, и я просто начал пятится к выходу. И все на что меня хватило, это сказать:

– А пошел-ка ты. Равьен, ты… реальной больной. Тебе бы к психиатру, голову полечи.

А затем просто развернулся, направляясь к выходу из дома.

– Я там был, – рассмеявшись, крикнул мне в спину Равьен. – А затем убил этого психиатра, заставив сожрать принесенные им бумажки. Уморительное зрелище. Как он рыдал, проглатывая их…

Мои губы искривились в отвращении, и я хлопнул входной дверью, наконец выйдя на улицу.

Глава 18

Эрвин.

В голове до сих пор звучал чудовищный смех Равьена.

Я направлялся к машины широкими шагами, желая оказаться как можно дальше от него. Я поймал себя на том, что дышу слишком часто и слишком тяжело. Но постарался игнорировать этот факт, хотя бы пока не окажусь внутри своего автомобиля.

Машина встретила меня тишиной.

Я закрыл дверь с таким сильным хлопком, что на секунду подумал, что мог сломать замок. Но затем я просто откинулся на спинку сидения, накрыв виски ладонями.

У меня заломило кости. Руки стали трястись, и я с гневом бросил их на колени. Но дышать почему-то становилось все труднее и труднее. Грудь вздымалась тяжело и даже как-то больно. Я открыл рот, понимая, что воздуха действительно катастрофически мало. Стоит открыть окно и все-таки выбраться на воздух, но я почему-то не пошевелился. Сжав руки в кулаки, я просто смотрел в одну точку.

Встреча повлияла на меня больше, чем я рассчитывал.

Я вцепился в волосы, прокручивая вновь и вновь диалог с Равьеном. А перед глазами раз за разом возникало его лицо с садисткой улыбкой и таким же безумным смехом. Я потянул волосы силой, почти вырывая их клочьями, сжимая зубы и даже не понимая, что со мной происходит.

Я всегда бежал от эмоций, учился игнорировать их, но не справляться с ними. И поэтому сейчас я не представлял, что делать с собой.

Мысли спутались. Я больше не мог удержать ни одну – они навалились разом, давили, шумели. Я уже не понимал, о чём думаю. Только чувствовал, как внутри что-то трещит и вот-вот сломается. Я слишком долго держал это в себе. Слишком долго делал вид, что мне всё равно. И теперь тело будто стало мстить – перестало слушаться.

Я искал выход. Любой. Не решение – просто выход. Мне давно не нужно утешение. Я уже понял, что никогда его не получу. Но мне нужен… конец этого состояния.

До меня вдруг дошло: я просто устал. Но не от боли, а от того, что она не кончается.

От того, что сколько бы я ни держал себя в руках, внутри всё равно накапливается напряжение. И ему некуда деваться.

Мне просто захотелось, чтобы всё это остановилось.

Не чувствовать. Не думать. Не быть здесь.

Я понял, что больше не хочу продолжать. Не хочу снова собираться, не хочу быть сильным. Какая разница удачно ли прошла сделка, боятся ли меня конкуренты или уважает ли отец, если все равно внутри я… пустой.

Может, просто закончить всё это? Одним выстрелом в висок из пистолета в бардачке?

Хотелось закричать. Но не получалось. Связки сдавило невидимыми тисками.

Это ни разу не произносили… Я знаю, что сам попросил сказать все прямо, но никто и никогда не говорил мне «ты виноват». Об этом думали. Это звучало в голове каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Но никогда это не было сказано вслух. И тем более никто не говорил, что мама бы презирала меня за мой поступок.

И тут мне снесло крышу.

Если бы я тогда только не спрятался. Если бы только пришёл на помощь. Если бы позвал хоть кого-нибудь…

Из моего горла вырвался смех. И мне тут же захотелось вцепиться себе в глотку.

Чувство вины вновь атаковало меня с такой силой, что будь оно материально – снесло бы меня с ног. Хотя кажется оно и будучи не материальным уже способно на это.

Я стал озираться по сторонам, казалось, я утопаю в грязи. Я сам состою из грязи и какой же я мерзкий.

Сидя на водительском сиденье, я не понимал, что вообще делаю, как реагировать. Просто… отчаяние сковало горло, руки, ноги.

И я застыл. Снова.

Вокруг наступает тишина. Душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Что мое дыхание самое неправильное, что можно услышать сейчас. И внутри рожается желание прекратить дышать.

Мой глаз начал дёргаться, и я стискиваю зубы.

И вот. И вот я снова маленький. Я снова сижу под столом, прижав к себе ноги, и по моим щекам скатываются горячие слёзы. Тени, танцующие по стенам, пугают меня сильнее, и, похоже, за мной пришли монстры. Монстры вот‑вот найдут меня и заберут, убьют, накажут. Я плачу, широко открыв рот, но рыдания не вырываются из моего горла – что‑то внутри блокирует голосовые связки.

Я хочу встать, но не могу. Я стремлюсь вылезти из‑под стола, но не получается. Я пытаюсь лечь на пол и начать ползти, но не выходит. Я просто сижу под столом в ужасе, смотря на что‑то красное, сползающее по лестнице. И я знаю, что это. Знал несколько часов назад, знаю сейчас и буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Мне страшно. Одно желание – чтобы всё исчезло. Чтобы я сам исчез, перестал существовать.

Минуты превращаются в часы, а часы – в секунды. Время путается в моей голове, оборачиваясь в вечность. Путаются и мои мысли, уже не похожие на связные предложения и даже на слова. Они будто бьются в ритм с сердцем, разрывая меня на части. Они бьются внутри, как черви, выгрызающие мою плоть.

Я слышу мир, как будто из воды. Всё вокруг вдруг стало размытым, и звуки доходят словно эхом.

И тело кажется мне слишком тяжёлым и уже чужим. Словно я тут и нигде одновременно. Где‑то глубже. Там темно и страшно, и кажется, я застрял там навеки.

И я не выбирал прятаться. Не выбирал молчать. Молчание выбрало меня против воли, потому что я бы с радостью облек свои чувства в крик, но не могу.

Я пытаюсь вырваться из когтей сковавшего меня ужаса. Один рывок. Я знаю, что его будет достаточно. И я смогу вскочить, смогу побежать к маме, смогу обнять её и помочь, защитить от предателей, которых мы наивно называли друзьями.

Но.

Я.

Сижу.

Под.

Столом.

Следом за всем телом начинает замирать и грудная клетка. И мне становится трудно дышать. Но даже угроза собственной жизни не может заставить меня сделать этот рывок. Я погружаюсь во тьму глубже. И я умру следом за мамой от недостатка кислорода… Я умру… Я…

Сбоку резко появляется вспышка света. И мои связки наконец разжимаются, и я кричу. Рыдания врываются из груди с такой силой, что болит грудь. Я тяну руки к отцу, хватаясь за него, как за спасательный круг.

Он, широко раскрыв глаза и смотря то на меня, то на лестницу, сам начинает дышать неровно. Но через пару секунд я уже оказываюсь на руках отца.

– ПАПА, ПАПА, ПАПА, ПАПА, – ору я, но мой голос срывается, и я просто хриплю.

Я поднимаю голову туда, куда смотрит отец, и замираю вновь. Как будто внутри снова переключили выключатель.

Шестилетний ребёнок не должен видеть такого. Не должен.

– Не смотри, – почти в ту же секунду отец накрывает мои глаза ладонью, но уже поздно. Я уже видел…

Открытые мёртвые глаза видел. Растрёпанные волосы и свисающую со второго этажа на лестницу голову видел. Неестественно положенные конечности матери видел. Я видел…

Уже…

Меня начинает бить крупная дрожь, и я несознательно обрушиваю на отца кулаки, выгибаясь, не зная, куда деть накопившееся за несколько часов отчаяние.

Отец лишь стискивает зубы, крепче прижимает меня к груди, и, терпя удары, выносит из дома, не убирая с моих глаз ладоней.

Но уже поздно. Мир ломается. Детский мир уничтожается. Происходит взрыв, строящий новую реальность.

Под тем столом остался я. Но вынес на руках Девен Харрис кого‑то другого. И вот прошло 18 лет. И я до сих пор не понимаю, кого он вынес на руках.

Финальным выстрелом стал факт – если бы скорая была вызвана сразу после инцидента, ее бы удалось спасти. Ножевое ранение было нанесено так, что выжить было возможно. Но Абигель Харрис буквально истекла кровью, не в силах доползти до телефона самой, чтоб позвать на помощь.

А ведь за пеленой собственного ужаса я слышал её стоны боли. И понимал, что она нуждается во мне.

Боже, сколько раз это снилось мне в кошмарах.

Прошло столько лет… И я тысячу раз уже объяснил себе, что детский мозг в момент ужаса не способен действовать рационально. Равьен ошибался. Я прочитал об этом тысячи статей, заучил высказывания и цитаты известных психологов на эту тему. Я давно объяснил себе, почему всё произошло именно так, а никак иначе. Я знаю, что ребенок не может быть виноват в таких вещах… Но это знание не приносило облегчения.