Два выстрела

И будь я Христом – наверное, я бы просто послал всех и вернулся к себе на небо.

С начала фильма прошло всего 5 минут. А если верить дорожке проигрывателя внизу, фильм будет длиться целых два часа. И кажется, я понял, почему, по словам Адель, «все рыдали». Этот фильм посвящен не жизни Иисуса Христа, какие снимают обычно. Это два часа просмотра зверских пыток и убийства исторического деятеля – Иисуса.

Глава 27

Эрвин.

Это было чрезмерно.

Именно это слово – чрезмерно.

За два часа экран вылил столько крови и унижения, что это перестало быть искусством и стало демонстрацией боли ради боли. Я видел достаточно – и в новостях, и в жизни. Но даже мне смотреть на это было… неприятно.

Его били. Системно. Методично.

Плевали. Смеялись. Провоцировали.

И он молчал.

Вот это раздражало больше всего.

Любой человек в какой-то момент начинает защищаться. Это инстинкт. Ответная агрессия. Попытка выжить.

А он – нет.

Либо безумец.

Либо фанатик.

Либо… что-то третье.

И именно это «третье» мне не нравилось.

В те времена Иудея находилась под оккупацией Рима, а ее префектом был Понтий Пилат. Судя Христа, он не нашел в этом человеке состава преступления.

Это тоже было странным.

Перед ним стоял избытый и оплеванный человек, едва живой. И это было сделано по пути в суд. Не достойное ли наказание уже понес человек?

Народу было мало.

И даже когда Пилат предложил отпустить в честь праздника пасхи либо Иисуса, называемого царем иудейским, или убийцей Вараввой – они бывали Варавву.

На вопрос – что делать с Иисусом, возопили: "Распни его".

Никакой аргументации, никакого анализа. Просто эффект толпы.

И как бы Пилат не призвал народ к разумению – они были ослеплены. И только кричали "распни Его".

Приговор – Бичевание и распятие.

И на этот фрагмент режиссер видимо решил обратить особое внимание. Порой мне казалось, что следующий удар будет нанесен мне, и я сам прочувствую то, что было по ту сторону экрана.

Толпы людей вокруг. Его мать – рыдающая по сыну. И воины с розгами.

Удар.

удар.

Удар.

Смех воина, замахивающегося розгами и другими орудиями пыток.

Голые ребра, разодранное до мяса тело и кровь. Много крови.

Я отвернулся, когда воин взял какое-то приспособление, которым по сути выдрал кусок плоти из тела Иисуса, чтоб посмотреть на реакцию Адель: не начнется ли у нее случайно приступ истерики. Все таки она довольно эмпатична.

Но Адель лишь дрогнула и продолжила смотреть широко раскрытыми глазами на происходящее, сцепив пальцы.

Убедившись, что она в более-менее нормальном состоянии, я снова повернулся к экрану.

Следующее испытание. Его, еле ходящего, заставили взять крест, который, наверное, весил не меньше ста пятидесяти килограммов. И он нёс. Нёс. Нёс. Нёс.

А когда упал – заставили помочь ему другого человека. И они несли крест вместе до самой Голгофы, где ему просто наживую пробили руки гвоздями. А затем ноги, чтоб пригвоздить ко кресту. И подвесили в воздухе, прибив над головой табличку с надписью: «Царь Иудейский» – на трёх языках.

И он висел. Истекал кровью.

И говорил: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Это было глупо. Зачем просить прощения за тех, кто тебя убивает?

Иисус испустил дух. А в храме Иерусалима разорвался занавес, отделявший Святыню. Должно быть, это было чем-то важным.

Фильм закончился тем, что Иисус воскрес.

Два часа прошли в напряжении и ужасе перед страшными картинами. И когда начались титры, я снова повернулся к Адель.

Каково ей сейчас? Учитывая, что она любит распятого?

Я был готов увидеть самую искривленную версию ее лица, полную боли и сожаления.

Но когда я сфокусировал взгляд на лице Адель…

Она улыбалась.

Улыбалась, чёрт возьми.

С её губ сорвался нервный смешок. Затем ещё один. А потом она закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь слёзы.

Я в оцепенении смотрел на неё, не понимая, что вообще происходит.

Когда девушка наконец успокоилась, я смог произнести:

– Я… правильно понимаю? Я атеист. И сижу сейчас в смешанных и абсолютно не положительных чувствах от увиденного. А ты – христианка – сидишь и смеёшься?

– Я от счастья, – улыбаясь и вытирая слёзы, произнесла Адель.

Мой рот непроизвольно приоткрылся.

Счастья.

После двух часов казни.

– Чего?

– Я… поняла кое-что.

– Что?

– Он… меня любит. Да. Любит.

И снова смех.

Я медленно отвернулся, не зная, как реагировать. Может, у неё всё-таки истерика? Они ведь проявляются по-разному.

Хотелось сказать, что не может ее любить Иисус. И что ее вера – это попытка психики выстроить опору, которой не оказалось в ней самой. Все остальное – выработанные эмоции мозгом, верующим во всю эту сверх-чушь. А остальное, приходящее извне – лишь совпадения.

Но почему-то не стал.

У верующих свои странности, должно быть…

Адель начала плакать. И я просто подпёр голову рукой и стал ждать, пока приступ эмоций пройдёт. Должно быть, я действительно чего-то не понимаю. Потому что эта реакция – совершенно иррациональна.

– Прости меня, Эрвин, – сказала Адель.

Я замер. Даже притаил дыхание.

Я молчал. Секунду. Две. Пытался осознать, точно ли услышал эти слова, или мне показалось.

– Прости, – повторила она.

Не послышалось.

Я сглотнул. Глаза забегали. Сжав кулак, я постарался взять себя в руки.

Я переживал и похуже. Этот разговор не разрушит меня. Даже если сейчас меня втягивают в довольно личный диалог. Но я взрослый мужчина и способен это вытерпеть.

– За что? – тихо выдавил я, стараясь сохранить сухой тон.

Адель повернулась ко мне, сев вполоборота.

– За то, как обесценивала. За то, что возносила себя над тобой, считала отбросом, а себя святой…

Я приподнял бровь. Отбросом меня называли нечасто.

– За то, что грубила и не думала о тебе, о твоём комфорте. О том, что важно тебе. Мы начали знакомство не с самой приятной ноты…

Я поймал себя на том, как жадно вслушиваюсь в каждое слово.

Почему это так важно?

– Мне нет оправдания. Я не идеальная, и знаю это. Но мне правда жаль, что из-за этого страдал ты. Ты не заслуживал такого отношения.

Если бы она знала…

Если бы она знала, как часто я оскорблял её – мысленно. Прямо я говорил, наверное, всего около одной десятой всего. И то, самое безобидное. Не говоря уже о гораздо больших моих грехах, чем обидные слова. И как бы мне хотелось рассказать ей всё, как есть.

Наверное, её слова смешны – ведь я куда хуже относился к ней. Но сейчас мне точно не до смеха.

Слышать её извинения – такую искренность и открытость – странно. Волнующе. Притягивающее одновременно.

Но как я могу принимать эту искренность? Если она узнает, что я скрываю – это будет крах всего.

Нужно было сказать ей это раньше. Было бы проще. А сейчас я уже не могу. Тогда я точно её потеряю.

Но… мне тоже есть, за что извиниться.

– Я не могу обещать, но буду очень стараться научиться видеть в тебе человека и душу, – продолжала тем временем Адель. – Прости меня, Эрвин, за этот эгоизм. Прости. Прости. Прости.

Что-то внутри, слева в груди, сжалось. К горлу подступил ком. Я сжал губы, не понимая, почему они дрожат.

– Что ж, ангел… Наверное, я возможно иногда путаю контроль и заботу и пытаюсь ограничить тебя. Это не совсем, – я замолчал, подбирая слова, – правильно с моей стороны. Постараюсь исправиться.

Эти слова дались мне тяжелее чем, любой деловой контракт.

Я не смотрел на Адель, пока говорил всё это. Было неловко. Неудобно. Слишком сложно.

Хотя возможно я просто не привык к откровенности. Отец не любил размазывать сопли.

Краем глаза я всё же взглянул на Адель.

По её щекам стекали слёзы. Она внимательно всматривалась в моё лицо, слегка склонив голову. И в её глазах таяла такая нежность, что мне стало трудно дышать.

Потому что я не знаю, что это такое – когда кто-то к тебе нежен.

Я знал это лишь однажды. От мамы.

Остальные требовали другого – быть сильным.

– Эрвин… – тихо позвала Адель.

Я медленно повернулся к ней.

В её глазах будто тлели искры. Возможно, это был лишь эффект освещения и влажности, но это завораживало.

Что со мной вообще происходит?

А глаза у неё – яркие, голубые.

– Это что, извинения? – Адель улыбнулась.

Я закатил глаза, чувствуя себя максимально низко, будто мою гордость покромсали.

– Эй. Я это очень ценю, – ткнув меня в плечо, произнесла Адель. – Не дуйся, прости. Тебе не идет. Мне просто как-то неловко.

– Я не дуюсь, – тут же отреагировал я, нахмурившись. – Как ты вообще смогла сопоставить слова «Эрвин Харрис» и «дуться».

Адель рассмеялась.

Мои скулы сами собой напряглись, будто под кожей была сталь. А затем я провел рукой по шее, будто там была петля.

Петля этой идиотской эмоциональной близости.

– Я, наверное, тоже ценю твои слова, – все же выдавил из себя.

Когда уже можно будет просто сбежать из этой квартиры? От этих странных чувств. От откровенности.

Это слишком сложно.

И мне кажется, такой человек как я, не должен соприкасаться с такими вещами.

– Эр… – Адель выпрямилась и вытерла слёзы. – Это всё очень мило и трогательно, конечно. И раз уж у нас вечер откровенности, я хочу поговорить. Я давно об этом думала.

Я приподнял бровь, не произнося ни слова.

Адель вобрала в себя воздух, явно готовясь к тому, что хочет сказать. А затем на выдохе произнесла:

– Я тоже хочу участвовать. В расследовании. Я устала сидеть в стороне и ждать, пока всё решат за меня. Я хочу помогать.

Вот оно что.

Я медленно выдохнул, чтоб выиграть хотя бы пару секунд.

– А на что ты мне в этом? – спросил я, запоздало понимая, что формулировка звучит жёстко.

Она не обиделась. Только чуть напряглась.

– Я не хочу быть бесполезной.

Тишина повисла между нами.

Я наклонился вперед, положив локти на колени, и скрестив руки замочком, смотря вперед.

Рационально – это плохая идея. Эмоционально – ещё хуже.

Опасно. Непредсказуемо. Нелогично.

– Помогать – понятие растяжимое. Уточни в чем именно твоя просьба. В целом «не мешать» уже отличная помощь, ну это так, для справки.

– Просто хотя бы быть рядом, – развела Адель руками.

– Мне конечно льстит тот факт, что мое общество тебе так приятно, – послышался возмущенный выдох, и я силой воли не дал себе ухмыльнутся, – но «быть рядом» не гарант помощи, а скорее наоборот.

– Я не буду тебе мешать, обещаю. Просто я не хочу, чтоб меня все спасали, а я при этом – не буду ничего делать. Тебе самому то не надоело возиться со мной?

– Я уже свыкся, спасибо, потерплю твою персону, – хмыкнул.

– Просто, ты не знаешь меня так хорошо…

Я приподнял бровь и взглянул на нее. Потому что я, черт возьми, знал уже очень хорошо. Даже слишком.

– Ну точнее, да, мы уже не плохо узнали друг друга, но ты плохо знаешь мою жизнь. Факты о моем подростковом возрасте, кто мои друзья и враги.

– Я думал у тебя нет друзей, – используя все свои актерские данные, я продемонстрировал удивление.

Адель нахмурилась и покачала головой.

– Кто бы говорил, ваше бревнейшество. Напомни, сколько друзей у тебя, – сощурившись, перевела стрелки Адель.

– Ауч, 1:1, – признал я.

Она улыбнулась.

– Так к чему ты?

– К тому, что, если вдруг преследователь связан не с бизнесом, как полагаешь ты, а с моей личной жизнью – ты не сможешь найти ответы. И я могу заняться этой частью. Переспрашивать друзей, посмотреть бумаги дома и все такое. А ты продолжишь исследование своими методами.

Я долго всматривался в лицо Адель, обдумывая ее предложение.

И это логичный ход. Другая проблема в том, что я не хочу, чтоб она сталкивалась с чем-то подобным.

– Вдруг это мой бывший одноклассник, которому я отказала в отношениях классе в 9, решил отыграться, – пожала Адель плечами, вероятно уже начав чувствовать неловкость из-за моего молчания.

Она права. А я пару минут назад уже пообещал, что буду стараться ее не контролировать. Поэтому…

– Хорошо, можешь этим заняться.

Её брови взлетели вверх.

Я сам едва не усмехнулся.

– Ура, – пропищала Адель и замахала в порыве радости кулаками.

Было бы чему радоваться.

– Слава Богу! – произнесла она.

– Ну спасибо – хмыкнул я.

– И тебе спасибо.

– И даже не слава? – приподнял я бровь.

– Обойдешься, – сказала мне Адель и послала издевательский воздушный поцелуй.

Я закатил глаза и встал.

– Я пойду, Ади. Спокойной ночи.

Сухо. Почти резко.

– И тебе, – ответила Адель, а затем я захлопнул дверь ее квартиры, направляясь к своей. Нужно было поработать.

Деревянный стол на кухне. Приглушенный свет. Компьютер. Удобный стул. Идеально.

С появлением Адель в моей жизни – времени осталось всё меньше. Выезжать в офис стало проблематично, потому что я почти всё время вынужден быть рядом. Поэтому отрабатывать приходилось ночью. Слава Богу, сейчас век технологий, и работать частично удалённо, частично – очно, стало вполне возможно. Аннет просто присылала мне отчёты, документы и…

Мои пальцы замерли над клавиатурой, когда я осознал, какая фраза пролетела в моей голове.

«Слава Богу.»

Я откинулся на спинку стула, уперев подбородок в кулак.

Серьёзно, Эрвин? «Слава Богу»?

Общение с Адель влияло на меня все-таки сильнее, чем я думал. Я уже начал перенимать её слова. Да ещё какие.

Как иронично.

И всё же, в чём же ей так нравится этот Бог? Почему же она так сильно любит Его, что даже готова пренебречь своей жизнью ради того, чтобы просто побывать в церкви? Это глупо. Но… довольно интересно.

Если Ади готова терпеть дискомфорт, как и упомянутые ею христиане во время гонений, значит вера всё-таки очень важна для них. Но что делает религию столь ценной в их глазах? Даже ценнее самих себя.

Я никогда не испытывал ничего подобного, но это заслуживает внимания, как фактор психологического анализа. Может, стоит узнать больше? Может, есть какие-то тексты, истории, философия, которые объясняют это чувство?

Мой разум требовал объяснения. До чего ты дошёл, Эрвин…

Не то чтобы я верил, просто интересно. Просто понять, как это работает в голове человека, который верит.

Недолго думая, я открыл вкладку браузера и забил в поисковик: «Суть христианского Бога. Смысл прихода Иисуса Христа и Его страданий». Если Адель делает это счастливой – наверное, мне стоит в этом разобраться лучше.

Мои познания о религиях, пусть и глубже, чем у среднестатистического человека, но явно недостаточны. Почему я вообще раньше не интересовался тем, как видят религии другие люди? Всегда был сосредоточен только на своём мнении, хотя если брать любую другую точку зрения, я всегда просматривал какие-нибудь работы критиков и аргументы других людей двух сторон. Но всё, что я на самом деле смотрел по христианству – это опровержения. Я сам понимал, что чаще аргументы были достаточно слабы. Но всегда читал лишь работы атеистов.

Но я никогда не рассматривал статьи от людей – представителей течения христианства. И это было глупо и необъективно с моей стороны. Ведь на суде никогда не выслушивают только обвинителей. Адвокаты также имеют право голоса. Тут должно быть так же.

Интересно, что я погряз в своей ненависти к христианству. Именно к нему. Мне всегда было наплевать на Будду, Зевса и всех остальных богов. Всегда один вопрос: почему Бог, именно христианский Бог, допустил это?

Возможно, это тоже слабо. Ведь во многом такой принцип обвинения мог строиться на географическом расположении культур и религий.

Но тем не менее, в строку ввода я добавил: «Статья от христианина». Мой взгляд упал на высветившиеся ссылки, и я тыкнул кнопкой мыши на первую попавшуюся. Я прочёл:

«Ты всё неправильно понял».