Два выстрела

Моя улыбка сползла, и я нахмурилась.

– Что? – переспросила я, садясь ровно. Эрвин наклонился вперёд и поставил локти на колени.

– Это новая записка. Новая угроза. Четвёртая, – безжизненным голосом ответил он.

– То есть… Таю порезали, чтоб?.. – я не смогла это договорить.

– Это была новая угроза, и скорее всего ее хотели убить. Ты точно не знаешь, кто это делает и зачем?

– Если бы у меня было другое предположение, нежели, что это убийца моих родителей, я бы сказала…

Эрвин лишь махнул рукой, и провел рукой по волосам.

Кажется, он так делает, когда нервничает?

– Если Бог есть, почему он допускает всё это, Адель? – вдруг повернулся он и снова посмотрел мне в глаза.

Мои брови приподнялись.

– Но Тая же…

– Я не про кошку, – перебил меня Эрвин и взмахнул рукой. – Если Бог существует, почему он позволяет всему этому случиться? Преследования, смерти. Всё это? Почему?

Я чуть помедлила, не торопясь давать ответ. Хотя и знала его.

Иногда атеисты пытаются задавать каверзные вопросы, желая «опровергнуть христианство». Пытаются искать не состыковки и противоречия, чтоб убедить, что вся наша вера – бред. И когда-то я даже старалась спорить с ними. Но со временем перестала.

Не потому что не уверенна в своем Боге. Но потому что любви в таких спорах – нет. И каждый раз отвечая на вопросы людей, я задавалась другим: «А сделает ли этот разговор лучше? Не усугубит ли ситуацию и отношение человека к христианству?». Иногда понимала, что да, стоит. Когда это непонимание человека становилось камнем преткновения, а не желанием самоутвердиться. Когда человек был готов выслушать ответ, а потом уже решить примет его или нет.

Когда же люди ищут способ только унизить религию, а не более, стоит просто уйти, удалится от бессмысленного и глупого состязания мнений.

И теперь вопрос. Готов ли Эрвин слушать? Раньше я бы без колебаний ответила – нет. Не готов. Но сейчас…

Это первый раз, когда Эрвин сам спросил меня о Боге, не считая ситуации на кладбище. И моё сердце трепетно задрожало от нежности и радости. Потому что в его глазах было желание понять. Желание перейти эту пропасть между ним и Богом. Одну из пропастей.

– Я не знаю. Я просто верю Ему, – аккуратно ответила я, а затем затаила дыхание.

Послышался низкий мужской смех.

– Не-е-ет, ангел мой, я не понимаю. Ладно я. Или другие люди, которые отвергли Его. Понятно, почему бы Он послал нам проблемы. Но ты? Почему ты? Ты так любишь Бога, веришь в Него, стараешься жить правильно. Почему же Он допускает это всё в твоей жизни?

Я задумалась.

– Знаешь… – пауза. Боже, дай мне мудрости… Чуть помедлив, я продолжила. – Я часто повторяю себе одну мысль. Бог никогда не обещал, что будет легко. Он просто сказал: «Я рядом». Когда трудно, когда не понимаю, почему всё так плохо. Но… такова эта жизнь. Я лишь жду, что после в вечной жизни после смерти, болезней, войн и всего того плохого, что делают друг другу люди, зла больше не будет. Как и грехов. Потому что это обещал Бог. И я верю Ему. Но в этом мире… Да, тут есть скорбь. Да, здесь не будет рая. Здесь Он беззаботной жизни точно не обещал.

– Но Он же всё равно как-то должен контролировать всё это, разве нет?

Я промолчала.

– Зачем Он вообще создал зло? Это типа естественный отбор? Кто придет к Нему, а кто нет? Ему настолько всё равно на других? Настолько?

Я повернулась к Эрвину.

Он скривил губы, а в глазах читалось непонимание.

– Он не создавал зло, Эрвин.

– А что, оно само образовалось? Теория о Большом взрыве всё-таки наполовину правдива?

– Его создаём мы, – перебила я его. – Зло это результат отсутствия любви, как бы остутиве Бога, так как Бог – источник любви. Понимаешь, тьма сама по себе не существует: это просто отсутствие света. Занесешь лампочку во тьму – и светло. Отключишь – нет света, тьма. Зло это тоже результат отсутствия любви и добра.

Эрвин покачал головой, словно говоря: «Продолжай».

– Если Он начнёт останавливать каждую руку, мир перестанет быть живым. Он станет клеткой. Бог полюбил людей, а потому дал свободу. И мы выбираем делать друг другу больно. Бог, конечно, ограничивает зло. Иногда складывает обстоятельства так, чтобы помочь кому-то или помешать. Но Он не отнимает выбора у людей.

Я сделала паузу. Эрвин всё так же слушал меня, скрываясь от боли.

Но он слушал.

– Я не знаю, где и когда Он вмешиваться, а когда допускает. Где проходит грань между дарованной нам свободой и Его решениями, но я и не должна все понимать. Людям видна малая часть всего происходящего. Может, один человек потерял деньги и ходит, думая: «Что ж за напасть. Где ты Бог, почему допустил эту потерю?», а второй человек нашел те деньги и это спасло кому-то жизнь. И первый человек никогда не узнает об этом. И я не знаю, почему я прохожу это. Почему кто-то преследует меня и почему Бог допускает это. Но я верю, что Бог рядом и будет до конца. И в конце концов всё будет справедливо.

По щеке Эрвина прокатилась одна слеза, и я замолчала в изумлении. Он резко стёр её рукой и встал, отвернувшись.

Мои губы непроизвольно приоткрылись, и я встала следом. Хотелось протянуть руки к Эрвину, но он, не смотря на меня, пошёл к выходу из коридора.

– Нам пора. Пошли.

Голос Эрвина снова был груб и жесток. Но я поняла, что это всего лишь корка от больной раны, а не попытка меня обидеть.

Вот только какой раны?

– У нас проблема, мисс Берни, – произнес Эрвин.

– Какая?

– Оставаться у тебя дома не безопасно. Нужно было увезти тебя еще, когда впервые я узнал о преследованиях.

Эрвин резко остановился и повернулся ко мне.

– Пора собирать вещи, Ади. А то, боюсь, следующая цена – будет жизнь поценнее.

***

Пол скрипнул под ногой человека в чёрном. На лице застыла безумная улыбка.

Страшная тень выскользнула из глубины квартиры с той самой грациозностью, от которой холод пробегает по коже. Грацией хищника, знающего: ему не нужно торопиться. С грацией, навевающей мысли о смерти, об отсутствии всего живого, о пустоте, где не осталось ни любви, ни жалости.

Этой тени любовь была чужда. Клубящаяся тьма давно забыла, что такое свет – и зачем он вообще нужен.

Проводя пальцами по стенам, неизвестный вышел в коридор. На полу всё ещё растекалась тёмная лужица. Прошло всего пару минут.

Рука не дрогнула.

Лезвие прошло легко, ласково. Одно движение. Один легкий мазок ножом, как кисточкой по холсту.

И пусть животное умирает долго и мучительно. Судя по тому, что Адель вышла на прогулку совсем недавно, до ее прихода крови стане больше и маленькая грудка перестанет вздыматься.

Слабое мяуканье быстро стихло. Маленькое, жалкое существо ещё пыталось подняться, но вскоре оставило эти попытки и закрыло глаза, но продолжая тяжело дышать.

Тень смотрела на это с холодным безразличием, представляя муки другого существа. Существа ненавистного ей. Осталось только незаметно уйти также, как тень и проникла сюда…

Но голоса в подъезде нарушили тишину. Пришлось отступить. Тьма растворилась в глубине квартиры.

Когда Адель Берни истошно закричала, увидев изувеченного питомца, на лице ее личного преследователя растянулась широкая улыбка.

Хотя план и был разрушен. Адель не должна была прийти так рано, но удовольствие видеть ее боль того стоило.

Они уехали, оставив после себя кровь и пустоту. Маленькое послание было доставлено, а это главное.

Но милая Адель не хотела взять в толк, что от неё требуется.

А чем дольше она будет делать вид, что не слышит, тем выше будет цена.

Трогать чужое нельзя. Жаль, что мама не научила ее этому в детстве.

Глава 22

– Нет, – наотрез отказывался Эрвин.

– Ну почему? – простонала я.

– Подумай хоть немножко то! – Эрвин взмахнул руками, осуждающе глядя на меня.

Я раздражённо выдохнула, кинув футболку на кровать, и подхватила с кровати на руки Таю. Ее Эрвин вернул мне еще днем. Я стала гладить кошку, успокаиваясь. Но та не захотела почивать на руках кожаного существа, спрыгнула и грациозной походкой вышла из комнаты.

– Я пойду, хочешь ты того или нет, – возразила я и снова стала раскладывать одежду из чемодана.

– Адель, не глупи, ты один раз уже вышла из дома, – начал Эрвин, но я его перебила.

– И избежала встречи с преследователем. Хватит, Эрвин. Я сделала всё, чего ты потребовал. Я уехала из родной квартиры, я забрала документы из университета, но я против этого.

Эрвин положил руку на бок, а второй провёл по лицу, задрав его к потолку. Всё его поза кричала о том, что он думает о моём решении. Я закатила глаза и продолжила доставать вещи из чемодана.

Когда мы вернулись из ветеринарной клиники, Эрвин предложил мне весьма мудрую идею – переехать на время. Он взял в аренду две соседние квартиры. Одну для меня, одну для себя.

Я собрала самые необходимые вещи, и вот – теперь в моём распоряжении целая квартира. И это всё круто. Я могу выдохнуть спокойно. Ведь Эрвину доверяю, а кроме Эрвина теперь никто больше не знает, где я.

То, что университет пришлось бросить, конечно, грустно, но не смертельно. Расставание с квартирой, которая пропитана кровью моих близких, тоже пережить не сложно. Но следующее требование Эрвина, пусть и с его стороны во благо мне, было ужасным.

– Адель, хотя бы раз послушай меня, пожалуйста, – Эрвин оторвал руки от лица, ходил взад-вперёд. – Я вообще не понимаю, почему каждую нашу встречу я вынужден читать тебе лекции. Я слишком похож на преподавателя? – Эрвин остановился и развел руками в немом вопросе. – Почему на любое мое слово ты находишь десять. А даже если не находишь – все равно делаешь все по-своему. Твоя прихоть, а это именно прихоть, просто нелепа. Ты более избалованная, чем думаешь. Я понимаю, что ты видишь в этом свою жизнь, но…

– Я не перестану ходить в церковь, – уже сорвалась я на крик и возмущённо уставилась на Харриса.

Он серьезно обвиняет меня в избалованности из-за желания посещать собрания?

Эрвин простонал и покачал головой.

– Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Это может плохо кончится.

– А ты что, со мной всю оставшуюся жизнь нянчиться будешь?! – возмутилась я.

– Если понадобится – буду, – процедил Эрвин.

– А бизнес ты как вести будешь? – я сощурила глаза.

– Придумаю что-нибудь.

Я покачала головой.

– Нет, Эрвин, – повторила я, то что твердила последние двадцать минут. – Я пойду, хочешь ты того или нет. Тем более сегодня молитвенное.

– Ты никуда не пойдешь! Ты понимаешь, что любой твой выход в знакомые места убийце – это чистой воды приглашение в твою новую квартиру. Зачем тогда было вообще переезжать? Может мы еще ему пригласительную открытку на новоселье пришлем? – съязвил мужчина.

А затем он сложил руки на груди.

Мы хотя бы когда-нибудь прекратим ссорится? Я понимаю, что у нас слишком разные взгляды на жизнь. Но почему же он просто не хочет услышать меня?

– Я же не буду сидеть тут всю жизнь, Эрвин. Не находишь, что я не похожа на Рапунцель? – возразила я, и не замечая того сама, сжала кольцо принцессы Жасмин.

Мне нужна свобода… Я не хочу быть заложницей обстоятельств, чувств или еще чего-либо.

– Адель, ради всего святого…

– Выйди, – перебила я, открыв дверь из спальни и мотнув головой Эрвину на выход.

– Я не закончил, – Эрвин скривил губы и махнул рукой.

– Мне нужно переодеться, – с трудом сдерживая тон так спокойно, как могла, ответила я. – Извини, но такого зрелища тебе не видать.

Эрвин раздраженно простонал, но вышел. Я захлопнула дверь и стала быстро стаскивать с себя одежду и надевать новую.

Через пару минут я уже стояла с расчёской у зеркала и, морально готовясь продолжить великое противостояние ценностей, крикнула:

– Можешь заходить.

На мне было тёмно-красное платье до колена с широкой юбкой и поясом, длинным рукавом. Осталось только сделать укладку. Я разделила волосы на две части и включила плойку.

– Ты просто издеваешься надо мной, – покачал головой Эрвин, замер по середине комнаты и смотря на меня.

Я смотрела на него через отражение зеркала и хмыкнула.

– Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? – произнёс Эрвин, показывая рукой на меня и хмурясь в ответ.

– Как человек, который хочет выйти из дома?

– Как наживка, – таким тоном словно ответ был так же прост, как решение выражения дважды два, сказал Харрис. – Хоть бы черное одела. Нет, нам нужно идти в бордовом платье, которое видно за версту. А если преследователь ждёт тебя в той церкви? И тогда он снова выйдет на тебя?

– Эрвин, ты ведёшь себя как параноик. Если будет нужно – он найдёт способ меня найти. Не строй иллюзий. Ты не можешь всё предусмотреть и проконтролировать. Ты не Бог, – выпалила я.

– Ты тоже не бессмертная, – прошипел сквозь зубы Эрвин, подходя ближе.

Я отложила плойку и развернулась, скрестив руки на груди. А Эрвин наклонил голову и засунул руки в карманы брюк.

– Но живая, а не экспонат музея, с которого нужно смахивать пылинки и охранять.

– Пока что живая, – Эрвин сделал акцент на слове «пока».

– Все мы рано или поздно умрём, – я улыбнулась, но как-то криво.

– Адель, ты слишком сильно уповаешь на этого своего Бога. Совсем не факт, что Он тебя убережёт и защитит. Пока ради этого из кожи вон лезу только я.

– Я не прошу у Бога избавления. Я хочу верить, что Он со мной. Это не одно и то же, – возразила я, хотя сейчас это звучит скорее, как упрямство, чем свидетельство.

– Как удобно, – изогнув бровь, с насмешкой произнес Эрвин и издевательски зааплодировал.

– Да, – смотря в глаза Эрвина, ответила я, – гораздо удобнее, чем запереть меня в квартире, выключить мир и отменить мою жизнь. Браво, Эрвин. Это ты называешь заботой?

– Я называю это шансом выжить.

– А я – клеткой. И в клетке я жить не хочу.

– То есть всё, что я делаю, по-твоему, зря? – как-то вывернул мои слова Эрвин.

О… Где найти сил с этим мужчиной. Он же просто выбивает молотком из меня нервные клетки.

– Я такого не говорила, – вспылила я. – Я благодарна за всё, что ты делаешь. За деньги, за квартиру, за защиту, за то, что ты рядом. Но ты всё равно не имеешь права решать, кем мне быть.

– Я не решаю! – нахмурился Эрвин.

– Тогда не запрещай мне быть христианкой, – чеканя каждое слово, произнесла я.

– Ты можешь быть христианкой без церкви. Сама молись, сама читай Библию эту свою, – Эрвин поднял книгу с чёрным переплётом с края кровати и стал махать ею передо мной.

Я выхватила книгу из его рук и положила её обратно.

– Нет, Эрвин. Церковь – это дом Божий. А значит, и мой, потому что я Его дочь. Это моя семья. И я не буду отказываться от неё. Люди в гонениях собирались вместе под страхом своей смерти, хотя каждый из них мог быть христианином без церкви. Но они рисковали и собирались. И я не стану трусить. Не запрещай мне быть там, где я дышу.

– Я видел, что делают с теми, кто «дышит», Адель.

– А я знаю, что происходит с теми, кто прячется – они ломаются изнутри.

Эрвин снова накрыл лицо ладонями и стал тереть глаза, подавляя раздражённый выдох. А затем его голос стал резче.

– Ты слишком упрямая, Ади.

– А ты привык всё контролировать, – елейным голоском ответила я.

– Да потому что всё летит к чертям, если не контролирую! – взорвался мужчина. – И я не хочу, чтобы полетела твоя жизнь!

– Да какая тебе вообще разница до моей жизни?!

– Да потому что я чувствую себя виноватым, чёрт возьми! – Эрвин резко взмахнул руками, а потом сжал кофту в районе сердца, будто там что-то жгло. – За то, что втянул тебя в бизнес. В эту проклятую сделку. За то, что показал миру ту, кто стоит рядом со мной, рядом с делом, которое хотят либо прибрать к рукам, либо уничтожить.

Он выдохнул сквозь зубы.

– После этого и начались угрозы. И мне стыдно, что из-за моих поступков, из-за моей грязи и нечестности в делах бизнеса, расплачиваешься ты. На меня злы многие. И я хочу хоть что-то исправить.

Эрвин посмотрел на меня жёстко, почти зло. Я приоткрыла рот в изумлении резкому откровению. А Эрвин продолжил.

– А еще потому что, если я просто отойду в сторону и оставлю тебя с этим всем – ты не выдержишь. Ни дня. А потому я буду рядом до тех пор, пока не решу проблему с этими угрозами. Не потому что ты очень интересная девушка, не потому что ты приятное общество. А потому, что просто не могу иначе. Хотя хотел бы. Правда хотел бы. И мне давно было бы пора избавиться от совести, учитывая то, в каком мире я живу. – Эрвин заходил взад-вперед. Но я не избавился от нее, как бы глупо с моей стороны это ни было. И потому я тебе помогаю, и мне не плевать на твою долбаную жизнь. И потому пойду с тобой в эту проклятую церковь, раз ты не хочешь оставаться тут. Да, давай потратим драгоценные часы на этот бред, вместо того, чтоб заняться чем-то полезным.

Эрвин закончил свою речь так же резко, как начал. Его грудь тяжело вздымалась. Тёмно-синий свитер, заменивший привычный костюм, подчёркивал усталость и сбивал всю его привычную жёсткость. Я отвела глаза и обняла себя за плечи, чувствуя, как по телу пробегают мурашки и холод.

Эрвин лишь покачал головой, вышел, хлопнув дверью.

А я молча села на кровать, на край, где не было вещей, и выдохнула, качая головой, слушая, как мужчина удаляется и выходит из квартиры.

Стало тихо. Обычная, неловкая тишина, которая появляется после ссоры и давит сильнее криков. Я сидела на краю кровати и смотрела в одну точку, не понимая, что делать дальше. Злости не было. Она просто исчезла после неожиданной исповеди Эрвина. Только усталость и ощущение, будто разговор так и не закончился, просто оборвался на полуслове. И кажется тот разговор, что был между нами при первой встрече, продолжается сейчас, и может никогда не закончится.

Я машинально сжала край покрывала и выдохнула. Вставать не хотелось, как и думать о чём-то конкретном. Просто было неприятно внутри, тяжело и как-то пусто. И от этого чувства не получалось отмахнуться, как бы я ни старалась.

Я закусила губу и поджала колени к себе, обняв их. Потому что резко я вдруг поняла кое-что.

Эрвин… Его поступок. Его слова… «просто не могу иначе». Он остался, он пошёл со мной, он терпит меня, даже несмотря на то, что не верит ни в меня, ни в мой мир.

Но он идёт ради меня туда, где ему будет тесно, а я туда – где буду дышать. А ведь я ни разу не спросила, где дышит он. Я просто поставила его перед фактом.

А когда я вообще спрашивала его мнение и не делала все по-своему?

Я поджала губы, онемев.

Получается в борьбе за свою свободу, я отнимаю свободу Эрвина? Ну нет… Я ведь просто говорю, как будет лучше. Моя свобода часто мудрее и благороднее…

Разве это не любовь – когда ставишь условия, потому что иначе нельзя?

Да и в целом. Я что, обязана быть мягкой всё время? Обязана подбирать слова, когда мне больно? Если я иногда грублю – разве это так ужасно? Понимаю… Иногда мои мысли и действия разнятся. Да. И это плохо. Ладно, грубость тоже не хорошая моя черта и с ней что-то надо делать. Но…

Я не просила Эрвина жертвовать собой. Ни разу. Это нельзя приписывать ко мне, разве не так?

Он сам решил помогать мне – почему тогда это должно быть на мне?

Так почему внутри всё равно неприятно? Почему это чувство липнет, даже когда я точно знаю: я ничего не требовала?

Я покачала головой, отгоняя мысли. Но внутри всё леденело от вязкого чувства, неприятного и осуждающего меня. Подумать только…

Может, я действительно делаю что-то не так?.. Но разве я не стараюсь идти ко благу? Разве плохо поступать так, как я считаю, приведёт к добру? А может быть, плохо. Чем? Но, наверное, стоит разобраться в этом позже.

Я просто легла на кровать, решив забить на всё. Но мысли всё равно не покидали меня. Было так отвратительно внутри. А самое страшное – я слышала только себя.

Бог мой, где же Ты? Почему я перестала слышать Твой голос? Почему мне так холодно. Где покой, который ты обычно даришь мне?

Я знаю, что Ты не исчезаешь. Просто я больше не понимаю, как Тебя слышать.

Я не идеальная. Я знаю это. Слишком раздражительная. Слишком лицемерная. Слишком грубая. Но… Я стараюсь менять себя, правда. Пытаюсь становится лучше, почему тогда ты будто… отвернулся от меня? Откуда появилась это стена вообще?

Может, я просто не заслуживаю Твоей любви? И что сейчас происходит со мной? Любишь ли Ты меня вообще, Господи? Может я недостаточно… Хорошая?

Я знаю, что любишь вопреки, взошел на крест, но может все-таки… Я должна что-то сделать. С собой, с ситуацией своей жизни. Как мне добиться снова Твоего расположения? Как стать достойной?

Я прорычала сквозь зубы и накрыла лицо руками, понимая: что-то точно не так. Причём колоссально не так. Но что?

Глава 23

Эрвин.

Чёртова церковь…

Если бы кто‑то всего пару недель назад сказал мне, что я добровольно пойду в церковь – я бы рассмеялся. Эта мысль столь абсурдна, что я не мог даже вообразить себе такую возможность раньше. Вся моя семья – атеисты. И я всю жизнь ненавидел Бога всем сердцем за Его несправедливость.

Если бы не Адель – я бы даже не посмотрел в сторону церкви.

Но правда в том, что я бы не хотел запрещать Ади быть там, где она чувствует себя счастливой. Даже если мне омерзительно это. Этап, когда я желал ей зла, прошёл. И теперь я хочу оградить её от опасности.

Но сидеть дома, невзирая на мои предостережения, мой Ангел бы не стал. Крылья слишком рвутся об стенки клетки, пусть эта клетка и была ей защитой от того, что за её пределами. Но Ади слишком упряма, чтобы оставаться на месте. Она была готова сбежать – лишь бы выбраться на свободу. Поэтому я принял это… решение.

Пусть это решение подразумевает поход в церковь.

Это во благо. Я буду рядом – а значит, Ади в безопасности.

Но всё внутри противилось. Я понимал – это не моё место. Это как прийти в дом к тому, кого предавал из раза в раз. Неуместно и неудобно. Ехать не хотелось. От слова совсем. Но по‑другому нельзя. Я делаю лишь то, что должен. Потерплю.

Я сжал руль и бросил короткий взгляд на зеркало заднего вида, проверяя, нет ли слежки. Пока её не было.

Но «пока» – слово ненадёжное. Нужно быть начеку.

Я мельком искоса глянул на девушку. Она прислонилась виском к окну и смотрела на дорогу, должно быть, витая в облаках и размышляя о тщетности бытия.

Я с трудом удержался от того, чтобы не закатить глаза.

Я снова стал прокручивать последний разговор с Адель. Её речи о свободе. Упрямство. Как будто мой контроль – прихоть, а не необходимость.

Она просто не понимает всей серьёзности. Живёт в своём розовом мире, полном света и добра, и думает, будто все проблемы сами собой испарятся. Будто бы преследователь станет составлять с ней расписание – когда можно нападать, а когда в их «игре» перерыв.

Мир не так ванилен и мил, как думает её наивная Адель. Но при этом ведёт себя и принимает решения она так, будто знает всё наперёд и сама управляет всем.

Берни даёт слабину. А значит, я должен быть вдвое сильнее и мудрее. За нас обоих.

Но внутри родился страх. Что если я не справлюсь? Что если не смогу найти того, кто посылает угрозы? Пока я захожу в тупик. Камеры видеонаблюдения ничего не дали, данные от цветочного магазина – тоже. И у нас нет больше зацепок. Я почти круглые сутки ломал голову о том, что же делать со всем этим. Но ничего не помогало при всём моём опыте в криминальных делах.

Я выпрямил спину и разжал пальцы.

Всё под контролем.

Я снова бросил взгляд на зеркало заднего вида. Никого. Чисто.

Да, противник действует аккуратно, просчитано, но это не значит, что его нет. И я найду его. Я не имею права не справиться.

Адель по‑прежнему смотрела в окно. Пусть она дальше живёт в своём светлом мире с котятами. Пусть она уповает на лучшее и не вмешивается хотя бы в расследование. Если ей в том мире лучше – пусть живёт там, а я буду держать руль крепче.

Я справлюсь.

Я уже всё решил. Я буду делать всё возможное и невозможное ради её безопасности, даже если она не видит, каких усилий мне это стоит и сколько времени занимает на самом деле. Но если не я – то кто? У неё никого нет. А я – есть.

Я не могу не справиться. Я не имею на это права.

Внутри что‑то скользкое, мерзкое. А если я чего‑то не заметил?

Маленькая деталь, незаметная, но важная.

Это раздражало.

Я сжал руль сильнее, пытаясь подавить чувство. Я вижу, я знаю, как держать всё под контролем. Но… пробел мог быть. Маленький, едва различимый. И это злило ещё сильнее, чем страх. Я проверял факты, маршруты, камеры, людей – всё. Но в голове сидела эта крошка сомнения. Я не могу дрогнуть, я должен держать ситуацию. Адель будет в безопасности. Я знаю, что делаю. Но что если кто‑то всё‑таки обведёт меня вокруг пальца? Маленькая вероятность, но… она есть. И пока я это знаю, я еду вперёд, сжимая руль, чувствуя, как внутри растёт напряжение.