Два выстрела

Мне было страшно за нее. Вдруг я снова не смогу защитить близких? Вдруг все-таки умрет не только моя мама, но и Адель?

И вопрос в одном.

Как это вообще, чёрт возьми, контролировать?

Глава 24

Эрвин

Я никогда не думал, что заставить себя переступить порог какой-либо двери будет трудно. Но я застыл, смотря перед собой и не решаясь зайти. Даже инстинктивно сглотнул, сжал руки в кулаки, не понимая, откуда такая реакция.

Это просто здание. Просто обычное здание. Оно даже не похоже на храмы и соборы, мимо которых я привык проезжать в городе. Это было просто здание, религиозную суть которого выдавало только окно в виде креста.

Мне тут не место.

Эта мысль билась в такт сердцу и проливалась по всему телу вместе с кровью.

Я не должен тут находиться.

Всё моё естество кричало об этом и, кажется, будто бы желало броситься прочь.

Я всю жизнь презирал Бога и считал его слабаком. Почему мне так страшно зайти… как там Адель сказала – в Его дом?

Иррациональное чувство, но такое сильное, что я сжал челюсти до скрипа, потому что руки задрожали. Я спрятал их в карманы пальто, чтобы скрыть от стоящей сзади девушки мои эмоции.

Если я простою так как вкопанный ещё несколько секунд, она точно заподозрит неладное, потому, силою воли, я поднял ногу и переступил через этот порог. Вторая нога последовала той же цели.

Я прошёл несколько шагов и оглянулся, осматривая помещение.

Рядом с самым входом виднелись вешалки. Адель без колебаний отправилась туда, улыбаясь во всю ширь и обнимаясь с неизвестными мне людьми.

Она не задерживалась ни с кем надолго, обменивалась парой слов, держа улыбку, приветствуя знакомых.

Я отвернулся, продолжая рассматривать помещение.

Десятки, если не сотня, стульев с двух сторон. А посредине проход – к кафедре. Там микрофон, стулья для хора, огромное полотно, вероятно для проектора. А затем я поднял глаза, и огромные буквы, висевшие на стене, собрались в странную, но почему-то вызывающую смешанные чувства фразу:

«Мы проповедуем Христа распятого».

Я задержался на этих словах, думая, что это значит. Казалось бы, всё просто – мы христиане. Проповедуем – распространяют. Христа – того, в кого они верят. Распятого – все же знают, что Христос был распят на кресте. Но почему-то, опять же совершенно иррационально, я не могу вместить в себе смысл этой фразы. Где-то внутри я понимал, что всё это глубже, чем я вижу и понимаю, хотя я успел десятки раз повторить в голове лексическое значение каждого слова.

Я нахмурился, когда понял, что моё дыхание сбилось. Грудь тяжело вздымалась, пока вокруг слышался смех и радостные голоса.

Меня раздражала сама реакция. Если я не верю в Бога, почему Он вызывает у меня такие странные чувства ужаса? И почему это всё так странно манит своим величием?

Может ли манить тот, кого нет?

Зачем я решился сюда вообще прийти? Тут собираются духовные калеки, которым нужно верить в дядю на небе, чтобы жить нормально и счастливо. Это всё не самодостаточные личности. Что я вообще делаю среди них?

Я так долго презирал любую религию… а что теперь?

Мне становилось как-то всё более и более неуютно, и из эмоционального хаоса меня вывело только лёгкое прикосновение к плечу и голос Адель:

– Ты в порядке? Извини, нужно было поздороваться со всеми.

Я отстранённо посмотрел на неё и кивнул.

– Если тебе некомфортно среди стольких людей, мы можем пойти на балкон, – предложила Адель, а я в ответ только поднял бровь.

– Балкон? С улицы смотреть? – спросил я.

Неужели даже ей очевидно, что мне тут не место, и решила выпихнуть меня на улицу? О, я был бы не удивлён.

Адель лишь хмыкнула и кивнула наверх, сзади нас. Я обернулся и увидел второй этаж здания. Балкон внутри. Сбоку находилась лестница, по которой меня и повела Адель. И вот мы оказались на балконе.

Теперь та самая цитата находилась на уровне наших глаз.

Сели мы в первый ряд на балконе, я скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Адель приземлилась рядом, внимательно смотря на меня. Я делал вид, что не замечаю этого.

Адель слишком часто наблюдала за мной, и я всегда делал вид, что не замечаю.

Вместо этого я склонил голову и следил за людьми в зале. Подростки расформировались на несколько групп и громко смеялись, обсуждая что-то. Взрослые ушли недалеко, но стояли по трое-четверо, в основном делясь на мужские и женские компании.

– Смотришь на всех, будто охотник на диких зверей, – заметила Адель.

Ну а как иначе? Сложно поверить, что так широко и много улыбаться можно искренне, как делали эти люди.

Я хмыкнул и озвучил свои мысли частично.

– Я бы сказал – на коллекцию пугал, которых сшили в состоянии странных улыбок. Христиане странные люди в целом.

– О, значит, я тоже странная? – спросила Адель, и я повернул к ней голову.

Она приподняла одну бровь и склонила голову, улыбаясь.

Я сглотнул.

– Эрвин, – позвала меня девушка, когда я не отвечал.

Её картавость… Почему это так цепляет? Каждый раз, когда она протягивает эту букву «р», будто мурлычет, внутри что-то щёлкает. Я сжал кулаки в карманах, чтобы не выдать себя, и отвернулся. Пусть думает, что я всё ещё равнодушен.

– Ещё терпимо, – лишь кинул я.

– О-о, так это почти комплимент, Эрвин Харрис? – прыснула девушка.

Я лишь устало выдохнул.

– Не обольщайся. Я комплименты нечасто делаю.

– Как же приятно оказаться в списке исключений. Да я счастливица.

Я покачал головой.

Адель достала телефон, а я снова погрузился в себя, думал, думал, думал… А потом началась проповедь.

Глава 25

Эрвин

Перед машиной расстилалась дорога, редкие фонари перемигивались с сугробами ярким светом. Но за пределами дороги, через пару метров обочины, было темно. Фары вырывали из темноты куски дороги, но дальше них ничего не существовало. Казалось, мир сужается до этих нескольких метров вперёд. Этого хватало, чтобы ехать. Для остального – нет. Там была неизвестность, окутывающая всё находящееся во владениях ночных теней.

Я отвернулся, напоминая себе смотреть на дорогу. Дорога словно назло тянулась долго, должно быть, испытывая моё терпение.

По карте ещё минут 20-30, и мы будем во временном доме. В нашем пристанище. А до тех пор я старался не отвлекаться, а следить за дорогой, за машиной и избегать снежной каши, где ее уже намешали колесами.

Я выровнял руль, чтобы машина ехала прямее. Отдаться размышлениям и анализу всего происходящего сегодня можно будет уже ночью, а сейчас это могло бы помешать.

Мы с Адель ехали домой после молитвенного. Я не знал, что думать о всём услышанном. О всём увиденном. С одной стороны – как будто всё это было бредом сумасшедшего. А с другой – что-то в этом было, отдалённо похожее на истину.

Психология отзывалась примерно так же. Но называя это не «грехом». Психологи также не признают спасательство любовью, а скорее созависимостью, что только мешает и не является здоровыми отношениями. Созависимый человек, как правило, искренне думает, что любит, но на самом деле движущая им сила – это страх. Он боится потерять, боится одиночества, боится, что без него другой «погибнет». Точно так же не признают контроль заботой, а попыткой снизить собственную тревогу. А также признают то, что каждый человек отвечает только за себя. И кое-какие границы быть обязаны, и это тоже не является отсутствием любви.

И я не настолько глуп, чтобы закрывать глаза на то, что почти каждое слово проповеди было про меня.

Какое-то время я даже думал, что Адель подговорила, рассказала проповеднику о моём характере и хотела так меня заставить поменяться. Но смотря на то, как она внимательно слушала, подавшись вперёд, проповедника – эти сомнения у меня отпали. Будь это правдой – хотя бы раз Адель бы повернулась, чтобы проверить мою реакцию. Она из тех, кто ищет ответы часто в мимике.

Поэтому, похоже, это действительно совпадение. И я не могу не признать, что это правда.

Наверное, попав на приём реального психолога, а не сам изучив досконально эту науку из собственных интересов ещё в подростковом возрасте, мой диагноз звучал бы как-то так: «У клиента наблюдаются признаки тревожного типа привязанности с выраженным созависимым паттерном поведения, проявляющимся в гиперконтроле, нарушении личностных границ и когнитивных искажениях гиперответственности и катастрофизации. Основной эмоциональный драйвер – страх утраты и невозможность переносить автономию значимого другого».

И до чего я вообще докатился. Еду, поверить только, после собрания в церкви, думаю о том, что могу вынести из неё для себя и что мне вообще с этим делать.

Эти навязчивые мысли не оставляли меня. Да, я всегда был склонен к самокопанию, но как же далеко я пал.

Нужно было отвлечься. Сосредоточиться. Обо всём этом я подумаю позже. Уж всяко не сидя рядом с Адель.

Я взглянул на девушку. Она сидела в своей привычной позе, положив голову на боковое стекло и смотря в окно. Она выглядела так же задумчиво, как и я. И куда её поток мыслей несёт её?

Прядь волос девушки выбилась из-за уха и упала ей на лоб. Она откинула её обратно и села прямо. А затем повернула ко мне голову.

Я не стал отводить взгляда, хотя почему-то хотелось. Но я силой воли заставил себя продолжать смотреть прямо.

Ади прикрыла рот, словно хотела мне что-то сказать. Но затем быстро закрыла и отвернулась.

– Говори, – сказал я, приподняв одну бровь.

– Это как-то глупо, – покачала головой девушка.

– Я сегодня столько глупостей сделал, сколько за свои 25 не делал. Так что говори, дно уже пробито, – хмыкнул я. – Тем более, учитывая то, сколько мы уже пережили вместе, я не удивлюсь если мы знаем друг о друге больше всех остальных наших знакомых. Что уже скрывать, Ади?

К слову, вообще-то это правда. Пусть мы и не знаем конкретные факты о жизни – но мы знаем друг друга. Это проявилось через ненависть. И это тоже психология.

Во-первых – когда мы ненавидим кого-то, как правило, наше внимание к этому человеку повышается. Да, мы не наслаждаемся тем, что видим – но замечаем. Мимика, жесты, реакция. Всё это не уходит от взгляда врага. Друзья же друг с другом расслабляются. Видят картину скорее целиком. Враги же рассматривают каждый сантиметр, причём так дотошно, что позавидовал бы сам Джон Рескин.

Следующий аргумент. Между ненавидящими друг друга часто возникает конфликт. А в конфликте и под напором эмоций вскрываются самые порой нелицеприятные качества человека. Социальное удобство уступает искренности проявленных чувств, пусть и негативных.

И если люди долго видели друг друга в моменты повышенного напряжения, они начинают лучше понимать друг друга интуитивно.

Иногда за ненавистью скрывается что-то более глубокое. Например – ощущение зеркала. Иногда болезненно видеть свои черты характера в другом человеке. Хотя это вряд ли наш случай с Адель, потому что мы слишком разные.

В целом, нет ничего удивительного в том, что мы с Адель так хорошо успели узнать друг друга. Я её и она меня. Хоть с момента нашей встречи на кладбище прошло, мало не мало, всего полторы недели. Но всё это время мы были вынуждены достаточно близко контактировать, и всё время в различных идейных разногласиях. А психика реагирует не на календарь, а на интенсивность опыта.

Наша эмоциональная сближенность, как ни странно, парадоксальна. Всё просто – мы привыкали друг к другу. И к реакциям друг друга. Сработал эффект интенсивной вовлечённости. Находясь в постоянном контакте и следя друг за другом как за врагом – наша психика начала воспринимать друг друга как значимые фигуры. А значимость – первый шаг к признанию и доверию.

Кроме того, из-за повторяющихся конфликтов и идентичного портрета поведения создаётся ощущение предсказуемости. Есть определённый порядок, который улавливает наше подсознание и привязывается к этому. В таких условиях формируется чувство надёжности: «я знаю, как ты устроена». А понимание – ещё один путь к близости, пусть родившейся не из положительных чувств.

Но именно так всё работает. Поэтому нет ничего удивительного в происходящем.

Но в будущем должна будет возникнуть одна проблема.

Когда наш с Адель контакт будет завершён, когда в нём не будет необходимости – мозгу будет не хватать того, что он привык воспринимать как нечто значимое. И что тогда нам делать – нужно будет обязательно решить.

Хотя, скорее всего, просто переждать.

Адель тем временем всё не решалась заговорить. Она поёжилась и откинула голову на спинку, вероятно пытаясь сформулировать свою мысль.

Я отвёл взгляд, возвращая концентрацию к дороге.

– Ты о проповеди думаешь? – догадался я.

– Думаю, – тут же согласилась девушка.

Я слегка склонил голову ближе к девушке. Она говорила тихо, а потому, чтобы слышать её чётче, пришлось наклониться к ней.

– А конкретнее? – продолжил я, когда понял, что Ади не собирается отвечать дальше.

– О том, что со мной происходит.

Голос Ади был каким-то полумёртвым, обречённым и лишённым всякой радости.

– И что происходит? – подавляя нервозность, спросил я, но отвернулся, возвращая взгляд на дорогу, не желая показывать вовлечённость и внимание.

– Знаешь… – девушка взмахнула рукой и покачала головой, словно отрицая или обдумывая собственные мысли. – Я понимаю, как должно быть. Понимаю, куда правильно идти.

– Но?

– Но я не уверена, что могу. Или что хочу, – тут же поправилась Адель.

– Это разные вещи, – резонно заметил я.

– Я знаю. И от этого только хуже, – вспыхнула Берни.

– Почему?

– Потому что я хочу довериться. Хочу пойти туда, где пока нет света. Но внутри будто что-то держит.

Ответ на мысли Адель словно пулей ворвался в мой мозг. Непрошенная, но навязчивая мысль.

– Страх? – спросил я.

– Не только. Может, усталость. Может, привычка. А может… я просто не уверена, что готова.

Адель явно не была уверена даже в своих сомнениях. И это её мучило, должно быть, неслабо.

– К тому, что вера может оказаться не такой, как я думала. И что мне придётся что-то менять, – продолжила Адель тем временем.

– И ты не знаешь, хочешь ли этого? – догадался я.

Потому что в этот момент я как будто очень хорошо понимал её и даже больше, чем хотел бы признать. Но что-то меняется вокруг, во мне, не в Ади. Я знал это, было бы глупо отрицать. Но что именно, пока понять было не в моей досягаемости.

– Да. Я не знаю. И от этого всё внутри становится каким-то… липким. Неприятным, – Адель обняла себя за плечи, но я не мог также не заметить, что на последнем слове её голос дрогнул.

– Я не понимаю, что со мной. И закончится ли это когда-нибудь. Потому что это невыносимо.

– Ты сомневаешься? В своей вере? – взглянув наконец на девушку, спросил я.

– Да… Знаешь, сомневаюсь. В последнее время всё немного тяжело. Стала замечать то, что не вызывает радости. Но и игнорировать не получается. И я не знаю, что мне делать со всем этим. И со своими сомнениями тоже. Я…

– Ты устала, Ади, – немного грубо перебил её я.

– С чего ты взял?

– На нас обоих много свалилось в последнее время. У тебя было куча панических атак…

– Чего?

Я сглотнул, вспомнив, как Адель впала в транс, увидев стрелку из двери. Как не могла дышать. Как она вопила над своей кошкой от страха и ужаса. А затем расправил плечи, всё более уверяясь, что не хочу, чтобы в жизни Адель происходило нечто подобное.

– Было пару раз, – ответил я и продолжил. – Это всё давит на тебя, вот ты и запуталась. Не можешь здраво мыслить, и всё кажется смазанным и как будто мыльным.

Адель отвернулась и снова положила лоб на боковое стекло. Я подумал, что это знак – закончить разговор. И я ей ничем не помог. Но Адель тихо, будто самой себе, всё же ответила:

– Может быть. Но сейчас я стала всё очень ясно понимать и видеть. Но совершенно не представляю, что мне делать со всем этим. И что мне делать с собой. Потому что это всё просто отвратительно.

– Уверен, ты сможешь найти выход, – подбодрил я Адель, пусть и безэмоционально, как умею.

И точно зная про себя – что она не останется в таком состоянии. Что найдет выход, даже если он так чужд, по ее словам, пока кажется. Потому что на самом деле она очень любит правду, какой бы эта правда не оказалась.

И это еще один факт, который напомнил мне, о том, какой же я мудак, и как все плохо будет, если я не сохраню свою тайну.

Глава 26

Эрвин.

Через несколько десятков минут мы наконец добрались до места нашего временного ночлега.

Оба молчаливые и оба задумчивые. С каким-то необъяснимым бременем на душе, от которого хотелось избавиться. И обоим нужно с этим что-то делать.

Я пошел в квартирку Адель, решив немного побыть с ней. Не знаю почему, просто хотелось быть рядом. С ней было как-то спокойнее. И как мы перешли вообще от «как же она невыносима» к «мне рядом с ней спокойнее». И как девушка-ураган может ассоциироваться с покоем.

Одна из причин, почему я всегда так ненавидел эмоции, – это невозможность их логического объяснения. Конечно, что-то можно объяснить психологией, чем я обычно и оперирую, но даже эта наука не столь многогранна.

Отрицать же то, что именно это я чувствовал, – глупо. А также отрицать то, что я боялся за Адель и за неё саму.

Боялся того, что Адель не вписывается в рамки моего восприятия и своим совершенно отличающимся мировосприятием… Боялся того, что, смотря на неё саму, почему-то я начал тянуться не только к ней самой, но и к тому, чем она живет.

Я не перестал ненавидеть Бога. Я все также считаю, что Он несправедлив и отвратителен. Что Он оставил людей во зле, забыв о них и не сделав ничего, чтобы исправить хоть какой-то ужас, творившийся в мире. Но как, черт возьми, из-за Адель меня снова стала интересовать эта тема.

Мне становилось все более и более интересно, на чем построена эта религия. Я многое знал. Я всегда немало читал. Любил изучать высказывания критиков, работы анализа людей. Но мои знания, судя по всему, слишком поверхностны. Начиная от уверенности Адель в своей вере, заканчивая трактовкой пастора из церкви о страхе. Сейчас же мне захотелось закрыть пробелы моего мировоззрения, как представителя атеизма.

Но я боялся появляющегося желания. Мне становилась все меньше все равно.

А также боялся и за Адель. Что с ней что-то случится. И если вдруг она во мне разочаруется, подумает, что я предам её, что оставлю. И во мне оказалось слишком много страхов, прикрытых заботой. Она и раньше говорила о том, что мое желание все контролировать не равно заботе. Но мне казалось это бредом. А теперь почему-то я понял, что она была права.

Психология, как я и говорил, подтверждает каждую мысль, поэтому в этому можно верить.

Но вопрос в том, как это исправить. И если я не буду бояться за Адель и за неё саму, что откроются две дороги. Первая- к равнодушию и уходу из её жизни. А вторая…

– Ты когда-нибудь кого-нибудь любил? – спросила у меня неожиданно Адель.

– У меня дежавю, – усмехнулся я, приподнимая бровь. Такой вопрос уже звучал между нами. – А ты любила?

– Я первая спросила, – возмутилась девушка, но я промолчал, проходя в гостиную.

Глупо как-то. Я не привык обсуждать с кем-то свои эмоции и чувства.

Ади, поняв, что отвечать я не собираюсь, решила ответить на мой вопрос.

– Знаешь, раньше думала, что любила. А сейчас уже не знаю. Возможно, мне было просто страшно.

Девушка пожала плечами. А затем направилась к спальне, вероятно, переодеться.

Я откинул голову на спинку дивана и мысленно решил ответить на вопрос Адель. Хотя бы самому себе. Довольно бежать от себя самого. Я взрослый мужчина… В конце концов.

Любил ли кого-нибудь?

Я любил маму. Она была светлым человеком. Доброй и нежной. Всегда относилась ко мне как к своему сокровищу. Бесценному и безусловно любимому.

Еще я любил отца. За его силу и могущество. За то, как он горел внутри. Он был моим примером и идеалом.

Я любил Эмили. Мы росли вместе и переживали всё тоже вместе. Она мне как сестра…

Но любил ли я кого-нибудь как не семью, а как человека, с которым бы хотел связать свою жизнь? Я всегда рассматривал отношения, как фиктивный союз для общей выгоды. Но что, если за последний месяц я изменился больше, чем думал?

Поток моих мыслей оборвали далекие и тихие шаги. Адель возвращалась.

– Я предлагаю посмотреть какой-нибудь фильм! – заходя в гостиную, предложила девушка.

Я поднял глаза, смотря на неё. Ади успела переодеться в черные штаны и в черную футболку.

– Я не против, – согласился я.

Адель уселась рядом на диване и взяла пульт.

– Что будем смотреть? Ты, наверное, любишь боевики и…

– Выбирай, что хочешь, – перебил я Адель.

Не привык, чтобы кто-то задумывался о моих предпочтениях.

– Ты уверен, что хочешь именно этого? – Адель приподняла одну бровь и прищурила глаза. Это выглядело немного комично, и я усмехнулся, откинувшись на спинку дивана.

– Чтож… хорошо, – протянула Берни, когда поняла, что мое молчание – знак согласия. – Но ты сам предложил. Будем смотреть «Страсти Христовы».

Улыбка Адель и мой вымученный стон.

Я пожалел, что повел себя как джентльмен.

– Я давно хотела посмотреть этот фильм. Говорят, все рыдают, смотря его.

– Тебе слез в реальной жизни мало? – закатил я глаза, качая головой. – Что вы вообще находите в этом Христе? – уже себе под нос буркнул я, выхватил пульт и стал искать этот несчастный фильм в интернете.

– Вообще-то многое! – возразила Адель. Она встала с дивана и стала расхаживать взад-вперед. – Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную! Понимаешь? Бог так сильно полюбил своё творение, что решил умереть, чтобы забрать на себя наказание за наши грехи. Сам Иисус умер за людей. Это, как если бы, например, ты умер, не сделав ничего плохого за промах уборщицы, чтобы искупить её грехи. Не хочу принижать, конечно, уборщицу, но просто… Что ты делаешь?

Адель резко встала, как вспыхнувшая, смотря на меня.

Я нарочито сделал удивленное лицо, махнул рукой, продолжая дергать пульт и направляя его на девушку – нажимать на кнопки.

– Ну как же что… Пытаюсь пропустить рекламу, – ответил так, чтобы мой ответ был само собой разумеющимся.

Адель возмущенно схватила подушку и кинула в меня, я легко поймал её и рассмеялся.

– Козел! – сердито кинула она и села на диван, отвернувшись.

Я не мог прекратить смеяться, смотря на её реакцию.

Она повернулась и приподняла бровь, смотря на меня, повторила:

– Говорю же – К-О-З-Е-Л, – последнее слово она протянула по слогам, а затем выхватила пульт и стала сама искать нужный фильм.

Я быстро успокоился, и, закинув руки за голову, расслабленно стал ждать.

Мы оба немного расслабились. Маленький спор разрядил обстановку.

Через пару минут начался фильм. Надеюсь, я засну достаточно быстро.

На черном экране появились молнии. За чертой чего-то глаз, подозреваю, – самого Христа, нарисованного на желтой бумаге, своим видом напоминающей на пергамент.

А затем закадровый голос произнес: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Исаия 53:5».

Видимо, какой-то стих из Библии.

Титры прошли, и начался сам фильм. Итак – всё начинается с ночи и луны в небе. Сад, окутанный туманом. А там стоял мужчина. Его била крупная дрожь. Он шептал дрожащими губами что-то, устремляя взор в небо. И, судя по всему, ему было очень страшно.

Вероятно, это ночь в Гефсиманском саду. Ночь молитвы Христа за три дня до его смерти. Помню, у Христа тогда шел «кровавый пот». Это гематидроз – редкое патологическое состояние, при котором пот смешивается с кровью, выделяясь через неповрежденную кожу. Это происходит из-за высокого давления или стресса, вызывающих диапедез эритроцитов из капилляров в протоки потовых желез. Состояние связано с психогенными факторами, диэнцефальными расстройствами или истерией.

Я поежился и сел прямо, закинув ногу на ногу.

– Тридцать? – в следующем отрывке спросил старец, одетый в нечто похожее на черное платье с различными религиозными атрибутами. В его окружении стояли воины и люди с похожим ему одеянием.

– Тридцать, Иуда? – снова спросил он, обращаясь к какому-то мужчине, стоящему перед ним.

Иуда – один из 12 учеников Христа. Что ж, ясно. Сцена с предательством.

– Таков был договор между мной и тобой?

– Да, – без колебаний ответил Иуда. И сразу после того, как на пол, как собаке, ему кинули мешок с монетами, он повел их в сад. Туда, где его «равви» молился, ожидая своей участи.