Истинное Предназначение

Чжай Син лежала на жесткой походной кровати, но сон бежал от нее, как дикий зверь от огня. Мысли метались меж молотом приказа Колдуна и наковальней странной, тревожной теплоты, которую вызывал в ней Цзи Чун.

И тогда усталость и напряжение сомкнули над ней свои крылья.

Чжай Син бежала по лесу, но не зимнему, скованному льдом, а по-летнему, усыпанному полевыми цветами. Воздух был густ и пьянящ, напоен ароматом хвои, влажной земли и дикого меда. Солнечные лучи пробивались сквозь кружевную листву, золотя ее кожу. Она смеялась, и звук был легким, свободным, принадлежащим не ей. Сзади ее обняли крепкие, надежные руки.

Голос, низкий и до боли родной, прошептал на ухо:

— Как же я счастлив, лисичка.

— Я тоже счастлива, волчонок.

Ее собственный голос звучал беззаботно, как журчание ручья.

Она обернулась, но лицо мужчины тонуло в солнечном сиянии, лишь ощущение его близости было явственным и целительным. Рядом, смеясь и догоняя друг друга, бежали дети: мальчик лет семи с черными непослушными вихрами и девочка помладше, с двумя смешными косичками, в руке она сжимала увядший одуванчик, а сандалики то и дело соскакивали с босых ног.

— Папочка, смотри! — крикнул мальчик, и мужчина подхватил дочь на руки, закружил, целуя в макушку. Девочка звонко смеялась. Женщина, бывшая ею и не ею, притянула к себе сына, чувствуя тепло его маленького, надежного тела, вдыхая чистый, детский запах его волос.

Счастливые, беззаботные, искренние.

Это была жизнь, о которой она не смела и мечтать.

И вдруг – кровь. Алая, густая, как смола. Пятна появились ниоткуда, расплываясь на ее белом платье, на светлой рубахе мужа, на щечке дочери. Счастливая картина задрожала, поплыла, распадаясь, как мокрая акварель. Цветы вокруг почернели и сгнили в одно мгновение. Река застыла грязным, потрескавшимся льдом. Воздух наполнился гарью и криками.

Чжай Син проснулась. Вскрикнула. Резко села на постели, вся в холодном поту и... слезах. Она провела дрожащей ладонью по мокрому лицу, смотря на свои пальцы с немым ужасом.

— Что со мной произошло? Ничего не понимаю. — прошептала она, сжимая простыню в белых от напряжения пальцах.

Растерянность сменилась ледяным, пронизывающим страхом.

— Это похоже на…слезы? — Чжай Син не плакала с того дня, когда умирала в своем лисьем обличье, под грубыми руками охотников.

Колдун выжег и эту слабость. Или она ошибается?

Черная тень метнулась к ее ложу. Чун Гун уселся на сундук в ногах кровати, его желтые глаза-серпы бурили ее в полумраке.

— Ведьмочка, заиграешься ты, честное слово. — прошипел он, и в его каркающем голосе слышалась неподдельная тревога. — Снится тебе всякая дребедень! Я передам Колдуну, что ты и ночами теперь медлишь! Не исполняешь приказ! Водишь его за нос! Он с тебя шкуру сдерет!

Чжай Син резко встала. Холод вернулся в душу, вытесняя сонный кошмар и ту теплоту, что пыталась в ней зацепиться. Тщетно.

— Нечего с меня сдирать. Говори что хочешь. — отрезала она, голос снова стал ровным и безжизненным. Чжай Син стянула мокрую от пота сорочку и быстро переоделась в простое, но элегантное ципао темного цвета.

Затем достала из потайного кармана небольшой, отточенный до бритвенной остроты нож. Холод рукояти вернул уверенность. Ледяное спокойствие, привитое Колдуном, снова заполнило ее разум и пространство.

— Я исполню приказ, жди. — сказала она Чун Гуну, не глядя на него.

Она вышла в ночь. Кромешная тьма, казалось, пожирала мир. Лунный свет тонул в тяжелых, низких тучах, предвещавших снежную бурю. Ветер выл в растяжках шатров, словно оплакивая грядущее. Совпадение.

Палатка Принца была чуть больше других, но не самой роскошной.

У входа, как она и ожидала, было двое охранников. Но они не охраняли и не следили, как должно. Первый охранник храпел, раскинувшись на голой земле, из его полураскрытого рта тянуло перегаром. Второй охранник сидел, прислонившись к столбу, и клевал носом, едва держа в руках алебарду.

«Некрепкий сон. Времени мало» — мысль пронеслась четко и холодно.

Чжай Син неслышной тенью скользнула мимо них, словно порождение самой ночи, и просочилась внутрь через полог. Воздух в шатре был теплым, пахло кожей, древесным дымом и чем-то неуловимо мужским.

Это был запах Цзи Чуна.

Взгляд ее скользнул по убранству. Относительно скромный шатер военачальника. На стойке висели искусной ковки доспехи, но покрытые шрамами, свидетельствующими о долгих годах странствий в конском седле. На стенах изысканное, но явно боевое оружие: мечи, кинжалы, лук.

«Интересно. Многолетний опыт битв. Истинный полководец. Очень маленький процент вероятности выстоять один на один в честном бою. Никогда не видела ничего подобного.» — трезво оценила Чжай Син.

Она подошла к его ложу. Цзи Чун спал на боку, лицо его в полумраке казалось удивительно молодым и безмятежным, будто с него слетели все тяготы власти и войны. Совсем близко, на простом деревянном комоде, стояла маленькая миниатюра на слоновой кости. Чжай Син не удержалась и наклонилась. На миниатюре был изображен мальчик лет восьми, с сияющими, полными жизни глазами, держащий за хвост огромную серебристую рыбу.

Рядом с ним, обняв его за плечи, стояли мужчина и женщина — его родители, судя по всему. Они улыбались, и улыбки их были настоящими, теплыми, лишенными придворной наигранности. И тогда в ее руке появился кинжал. Тот самый, что не сумел вкусить крови владельца таверны. Лезвие блеснуло в тусклом свете, холодным, смертоносным обещанием.

«Он тебе никто. Очисти разум. Просто сделай то, для чего тебя спасли. Исполни долг.» — сурово приказала Чжай Син самой себе, сжимая рукоять.

Она подняла кинжал. Лезвие было направлено в его спину, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки билось сердце. Рука не дрожала. Не было больше сомнений. Годы бесчисленных тренировок напоминали о долге.

И в этот миг Цзи Чун открыл глаза. Взгляд его был ясным, без тени сна, будто он и не спал вовсе. Его карие глаза встретили ее янтарные. В них не было страха. Лишь тихое, бесконечное удивление и... понимание?

Чжай Син молниеносно сунула кинжал в складки рукава. Движение было столь быстрым и отточенным, что могло показаться игрой света. Принц сел на край кровати. Тонкая рубашка сползла с плеча, обнажив торс, покрытый рельефом мышц и старыми шрамами — немыми рассказами о битвах и победах.

Она не смогла отвести взгляд от этой демонстрации грубой, мужской силы, столь отличной от ее собственной, скрытой и коварной.

— Чжай Син? Что случилось? — его голос был хриплым от сна. Прежде чем она смогла найти хоть какое-то оправдание, он притянул ее к себе.

Его руки обняли ее, крепко, но не грубо, будто защищая от невидимой угрозы, пришедшей в ночи. Тепло его кожи, голой и живой, обожгло ее сквозь тонкий шелк ципао. Она застыла, мозг лихорадочно искал какую-то ложь, в то время как ее существо кричало от этого внезапного, невыносимого контакта.

— Кошмар... Не могла сидеть одна. И я думала, ты не спишь... — голос сорвался, прозвучав слабо и довольно беспомощно.

«Чушь! Ложь! Он никогда не поверит!» — кричало внутри нее.

— Прости. Уже слишком поздно. Мне нужно вернуться к себе. — она попыталась вырваться, но он удержал ее, притянул чуть крепче.

— Останься. Успокоишься, поспишь. И мне спокойнее будет. — он улыбнулся, и улыбка его была обаятельной, лукавой и в то же время уязвимой.

В ней читалось столько искренних эмоций, излишних беспокойств, что злость вспыхнула в ней: злость на себя, на свою слабость, на него, за то, что он заставляет ее чувствовать, ощущать, воспринимать…

— Хватит! Отстань! Уже не боюсь. — резко разомкнула она его объятия, отскакивая на шаг. Чжай Син кивнула на вход, стараясь вернуть своему голосу привычную ледяную и бесстрастную интонацию.

— Охранники у тебя — ужас. Спят, «священный долг исполняя».

Она цокнула языком с неподдельным презрением, маской которого прикрывала свою панику. И на удивление, Цзи Чун звонко рассмеялся. Звук был таким живым и теплым, что на миг прогнал мрак ночи.

— Цзи Чун! Угомонись! Тише! Тише! Сейчас разбудишь весь лагерь. — она шикнула на него, но уголки ее губ предательски дрогнули.

— Хорошо, как скажешь. — сдался он, все еще улыбаясь. — Чжай Син, не стесняйся. Ложись на мою постель. Я спать не буду.

Цзи Чун встал и вышел из шатра. Через мгновение снаружи послышались глухие удары и приглушенные, сдавленные стоны.

Спустя время он вернулся. Лицо его было спокойным.

— Уладил. Спи. На твоей постели, наверное, холодно.

Чжай Син не спорила. Слишком много сил забрал у нее этот провал.

Не долго сопротивляясь, она легла на его постель, на грубую оленью шкуру, что служила ему матрасом. Постель еще хранила тепло его тела, а воздух был напоен его запахом: кожи, дыма, чего-то здорового и опасного.

Этот запах окутал ее, проник внутрь, смешиваясь с остатками адреналина и стыда. Она задремала, мысли путались, как клубок змей:

«Что теперь делать? Это был… полный провал…»

Перед самым рассветом она почувствовала, как он накрыл ее тяжелым, грубым одеялом. Его рука на мгновение задержалась на ее плече — легкое, почти невесомое прикосновение. Потом он ушел, устроившись на полу у входа.

Когда первый сизый свет начал пробиваться сквозь щели шатра, Чжай Син бесшумно, как призрак, покинула его постель, его палатку, его лагерь.

Она скрылась в предрассветном тумане, оставив за спиной спящего Принца и невыполненный приказ. На сердце — тяжесть сна с кровью на цветах и тепло его одеяла. Что делать дальше, она не знала.

Глава 13.

Рассвет застал ее в пути. Багровый шрам на восточном небе медленно растекался, окрашивая снега в цвет запекшейся крови. Чжай Син шла, не ощущая под собой ног, не чувствуя пронизывающего до костей холода.

Каждый шаг отдавался в висках монотонным стуком: Чжай Син. Времени мало. Отступать нельзя. Колдун не пощадит. Исполни предназначение. Не будет прощения.

Это был ритм ее существования, мантра, заглушающая шепот сомнений. Но мысли, словно назойливые осы, возвращались и жалили больнее любого клинка: «Не понимаю его. Как ни старайся, не могу разгадать»

Черный силуэт, сорвавшись с вершины сосны, бесшумно преградил ей путь, вонзив в снег острые когти. Надзиратель Колдуна.

— Что пошло не так? — каркнул Чун Гун, его желтые глаза, лишенные привычной насмешки, изучали ее лицо с птичьей пристальностью.

Она не остановилась, лишь слегка изменила траекторию, обходя его, как камень на дороге. Слишком принципиальная.

— Он проснулся. Охрана была рядом. Слишком рискованно.

Ворон запрыгал следом, его карканье стало резким, колючим:

— Не договариваешь. Не верю, что кучка пьяных болванов остановила бы тебя после стольких лет подготовки. Обученная Колдуном — Чжай Син, которая может перерезать глотку быстрее, чем я моргну…

Чжай Син сжала кулаки под плащом. Холод металла рукоятей кинжалов успокаивал. Только клинкам она могла доверить свою жизнь.

— Сказала же, что он проснулся. Цзи Чун не избалованный принц. Он воин. Опытный. Доблестный. Уловил мое присутствие инстинктом.

Она резко обернулась, и янтарные глаза ее вспыхнули холодным огнем, в котором смешались ярость и невысказанная боль.

—Убью. Словлю момент и убью. Как только представится возможность.

Карканье Чун Гуна превратилось в пронзительный вопль:

— Чжай Син! Наивная и глупая! Ничего не понимаешь! Возможности не будет! Сегодня же доложу Колдуну! Ты подставляешь под удар нас обоих!

В воздухе прозвучал короткий, свистящий звук. Что-то тонкое и черное, с желтым оперением, мелькнуло в рассеянном и тусклом свете раннего утра. Это была стрела. И она вонзилась ворону в грудь с глухим, влажным звуком.

Чун Гун рухнул на снег. Он забился в немых судорогах, его хриплое карканье превратилось в булькающий, захлебывающийся стон. Алая кровь растекалась по белизне. Кинжалы оказались в руках Чжай Син раньше, чем сознание почувствовало угрозу. Девушка автоматически развернулась в боевую стойку, мышцы напряглись, готовые к смертоносному прыжку.

Из-за валунов, укрытых снегом, вывалились двое — те самые охранники из лагеря Цин, чьи пустые фляги валялись у палатки Принца. Один, толстогубый и мутноглазый, хихикнул, обнажив гнилые зубы:

— Красотка! Слышал, что Принц тебя потерял! Не горюй, мы с тобой хорошо проведем время! Не стесняйся! Давай, иди к нам!

Время для Чжай Син замедлилось, растянулось, как смола. Она метнулась вперед, не как человек, а как тень, как воплощение смерти.

Изящный локоть, отточенный тысячами тренировок, со всей силы врезался в висок первому. Раздался приглушенный хруст. Тело охранника рухнуло на снег без сознания, как мешок с костями. Второго она пригвоздила к шершавой коре сосны клинком, приставив острие к его глотке. Лезвие впилось в дерево, лишь чуть задев кожу, из которой выступила крошечная роса.

— Идиот. Что ты сказал? — ее голос был тише шелеста ветра, но холоднее льда, сковавшего реку. — Повтори. Не расслышала.

— П-простите! Н-не уб-бейте! Никого не ви-идели!..

— Действительно? Никого не видели? Совсем? — она надавила, и по стали заструилась тонкая алая нить. — А попробуете схитрить…

—К-клянусь! Мо-олчок! — захрипел он, и по его штанам расплылось темное мокрое пятно. — Госпожа! Честное слово! Смилуйтесь!

— Первое и последнее предупреждение. — прошипела она, и в ее глазах не было ни гнева, ни жалости, лишь холодное презрение. — Птицу забираю.

— З-забирайте! Не нужна! — завопил стражник, глотая воздух и глядя на бьющееся в предсмертных конвульсиях черное тело.

Чжай Син выдернула кинжал и дала ему пинок под зад. Он свалился в сугроб рядом с напарником, громко всхлипывая.

Она бросилась к Чун Гуну. Он лежал неподвижно, лишь грудь его едва вздымалась в отчаянной попытке вдохнуть. Оставалось слишком мало времени. Желтое оперение стрелы слилось с кровью, образуя ужасающий контраст. Она опустилась на колени, не обращая внимания на леденящий снег.

— Надзиратель Колдуна, я не такая сволочь, как ты. — прошептала она без эмоций. — Могла избавиться от тебя... но выбираю спасти.

Чжай Син положила ладони на его окровавленную грудь. Они уже светились тем самым золотистым маревом, что спасло когда-то горностая. Но на этот раз свет был ярче, жарче, он исходил из самой глубины ее существа. Магия полилась раскаленным потоком, жгучим и требовательным.

Она чувствовала, как уходит ее собственная сила, как жизненная энергия перетекает в маленькое, изломанное тело. Стрела рассыпалась в прах. Рана на груди ворона сомкнулась, оставив лишь розоватый шрам. Чун Гун вздрогнул, слабо, почти неслышно каркнул. Исцеление бывшей кицунэ срабатывало.

И тут Чжай Син ощутила удар. Не внешний, а внутренний. Глухой, разрывающий удар в самой сердцевине ее существа. Темная, соленая струйка крови вырвалась у нее изо рта, запачкав белизну снега перед ней. Сухой, надрывный кашель разорвал горло. Головокружение окутало ее, мир поплыл.

Слабость, столь знакомая и столь ненавистная, подкосила колени. Она рухнула на четвереньки, выплевывая сгустки крови, чувствуя, как темнеет в столь красивых и лучезарных, янтарных глазах.

«Интересно... Сколько раз я смогу платить эту цену?» — пронеслось в голове, отдаленно, словно чья-то чужая мысль. Совсем не ее.

Чжай Син с трудом вытерла губы тыльной стороной ладони, оставив на коже алый или скорее багровый след. Медленно, превозмогая тошноту и слабость, поднялась. Собрала валявшийся рюкзак, взвалила его на плечо. Движения были медленными, но краткими и слишком точными.

Когда она повернулась, Чун Гун уже стоял на слабых, подрагивающих лапках. Он молча подобрал обломок стрелы с предательским желтым оперением и держал его в клюве. Его желтые глаза, обычно такие насмешливые, были полны немого, невыразимого потрясения.

— Спасибо, Чжай Син. — его голос был тише обычного, без привычного карканья. Он смотрел не на нее, а куда-то в сторону, словно не в силах вынести тяжести этого взгляда. — Отныне… я в неоплатном долгу перед тобой.

Своенравная и упрямая Чжай Син взвалила рюкзак на плечо, не глядя на него, уставившись на зубчатые вершины перевала впереди произнесла:

— Не стоит. Мне ничего от тебя не нужно. Живи. — она шагнула на тропу, ведущую вверх, к синеющей вдали громаде перевала «Чжунлин».

— И смотри в оба. От следующей стрелы могу не спасти.

Чун Гун взлетел, сделав над ее головой круг. Он сел на ветку чуть впереди, его черный силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. Теперь этот ворон больше не был простым надзирателем. В его позе, в повороте головы, читалась новая роль — молчаливого стража. Защитника.

Они двинулись дальше. Молча. Тень перевала накрывала их, длинная и холодная. Где-то в скалах, в черной щели меж камней, мелькнуло движение. На мгновение показалась знакомая маска. И тут же… исчезла.

Чжай Син не остановилась. В руке она сжимала окровавленный платок. Цена верности оказалась высокой. А впереди ждал Принц, чьи глаза, полные тепла и доверия, стояли перед ней, пронзая душу острее любой стрелы.

Глава 14.

Чжай Син сбросила рюкзак на каменистую площадку у самого начала перевала «Чжунлин». Здесь, на границе миров, воздух вибрировал иной музыкой — низким, непрерывным гулом, что исходил снизу, из бездны, где синева неба сливалась с безбрежной, бушующей гладью океана.

Она отряхнула одежду, но это был жест не столько очищения, сколько сбрасывания невидимых оков — тяжести долга, стыда за свою слабость, гнетущей близости Цзи Чуна. И замерла. Солнце, огромное и багровое, клонилось к самому краю мира, окрашивая небо в траурные тона.

Оттуда, снизу, доносился древний, гипнотический зов прибоя — обещание забвения, свободы от выбора, от боли, от самой себя.

Шум волн бился о скалы, словно сердце самой земли, мерный и неумолимый. Ветер, теплый и соленый вопреки зимнему сезону, играл в ее черных, распущенных волосах, унося с собой запахи крови и страха.

Она сделала шаг к самому краю уступа, к этой головокружительной пропасти между скалой и бесконечностью. Кончики пальцев, бледные и тонкие, протянулись вперед, будто проникая сквозь невидимую завесу, стремясь коснуться самого горизонта, самой сути этого зова.

— Ведьмочка, смотри не упади! — каркнул Чун Гун, приземлившись рядом на теплый камень, уже не покрытый снегом. Его желтые глаза смотрели на нее без привычной язвительности, с неподдельной тревогой.

Чжай Син не обернулась, только чуть отвела руку от пустоты.

— Не переживай. Я знаю, что делаю. — ее голос был тихим, почти сливающимся с шумом прибоя. Но это была ложь. Она… не знала. Она лишь чувствовала неодолимую тягу этой бездны. Затем отвернулась от пропасти и ее зова. Ее шаги привели к пихтам, цеплявшимся длинными корнями за скалу. Ствол одной из них был теплым под ладонью, шершавым, полным жизни.

Чжай Син прижалась к нему лбом, закрыв глаза, вдыхая смолистый запах хвои, сосны, пихт, смешанный с соленым ветром. Потом медленно опустилась на землю у его корней, спиной к древнему стражу перевала.

Усталость, настоящая, глубинная, накрыла ее волной.

Едва она коснулась земли, как из трещин скал, с ближайших кустов, слетелись мелкие, пестрые птички. Они чирикали звонко и без страха, кружа над ней и Чун Гуном. Чжай Син достала из рюкзака кусок подсохшего хлеба, аккуратно раскрошила его перед собой. Птицы смело сели рядом, а пара самых отважных — прямо на ее колени и плечо, доверчиво клюя крошки с ее ладони.

Этот хрупкий, доверительный мир на краю гибели был пронзительным и невыносимым. Казалось, что его и вовсе не должно было существовать.

— Остановись, Чжай Син. — начал Чун Гун, его голос потерял каркающую резкость, стал почти человечески серьезным. Он подлетел ближе, осторожно разгоняя птиц. — Я поговорил с Колдуном. Планы... изменились.

Птицы вспорхнули, испуганные его тоном. Чжай Син замерла, крошка хлеба осталась зажата между пальцами.

— Что случилось? Чун Гун. Говори конкретнее. — спросила она, не поднимая глаз, чувствуя, как ледяная тяжесть снова сковывает грудь.

— Хорошо, что ты не исполнила задуманное в ту ночь. — продолжил ворон, переступив с лапы на лапу. Он подобрался так близко, что его черное оперение почти касалось ее руки. — Умница ты наша. Молодец, что не послушала меня. В общем… мы совсем неправильно поняли его мотив.

Она медленно подняла голову. Янтарные глаза встретили желтые.

— В каком смысле? — выдохнула она. Шум прибоя вдруг стал оглушительным. — Поясни же. Ничего не понимаю.

— Наш Колдун не хочет скорой смерти Принца. Он хочет, чтобы Принц страдал: долго, невыносимо, мучительно. Чтобы ты вошла к нему в доверие. Стала… необходимой, другом… больше.

Ворон сделал паузу, будто давая ей осознать чудовищность сказанного.

— И чтобы в самый неожиданный момент, когда он будет счастлив и беззащитен, ты вонзила ему нож в спину. Это его истинная месть.

Чжай Син почувствовала, как ее собственное сердце, казалось, замерло.

— Откуда... такая жестокость? — прошептала она.

«Колдун поистине кровожаден. И мотивы не ясны.» — пронеслось в голове, ледяной волной смывая теплоту солнца и доверие птиц.

— Чун Гун... что ему сделал этот Принц? — она обнажила руку, медленно протянув ее к ворону. — Ты... можешь ответить? Хотя бы теперь?

Ворон запрыгнул на ее предплечье, его когти осторожно сжались. Он устремил на нее пронзительный желтый взгляд, в котором читалась не только преданность Колдуну, но и какая-то древняя, птичья печаль.

— Не знаю всего. Честно. Но могу сказать только, что это что-то очень древнее и... могущественное. Затрагивающее сами основы мироздания. Колдун не всегда был таким. Коварным, злым и жестоким.

Чжай Син не дышала, пыталась уловить каждое слово.

— По преданиям, имя Колдуна — Хао Тянь. У него была... семья. Жена. Сын. Они оба погибли. В результате Великого Сражения. Мира Магов... и Империи Цин. Император Цзи Хван Чжон... убил их. Всех до единого.

Чун Гун замолчал, будто давая ей возможность впитать ужас.

— После... Колдун сошел с ума. От горя. От тоски. Он... убил себя. Но не для смерти. У него была иная цель. Отомстить и уничтожить. А после, желая воскреснуть, он продал свою душу Древним Силам Тьмы. Хао Тянь обрел невероятную силу и подобие бессмертия... но выжег себе сердце. Навсегда. Осталась только ледяная пустота и жажда мести. Предполагаю, что Принц, Цзи Чун, не сделал ничего плохого тогда. Он был слишком мал и юн. Но как мы знаем, страдают всегда невинные. Око за око, род за род…

Ворон склонил голову. Внимательно посмотрел на Чжай Син.

— Какой ужас... — вырвалось у Чжай Син. Ее рука дрогнула. Картина вставала перед глазами: не ледяной демон, а сломленный горем человек, бросившийся в бездну отчаяния и вышедший из нее монстром. — Ясно. Но... месть так и не свершилась? За столько веков?..

— Именно. — кивнул Чун Гун. — Видимо, Колдун ждал. Готовился. Копил силы. Искал... идеальное орудие. И нашел его. Чтобы однажды нанести удар, который смел бы с лица земли все, что связано с Цинами.

— Но именно сейчас, Чжай Син… — голос ворона стал резким, настойчивым. — Ты должна остановить «их». Армию Цин. Они не должны найти вход и перебраться на перевал «Чжунлин».

— Как я это сделаю, Чун Гун?! — Чжай Син вскочила, сбрасывая ворона с руки. Отчаяние и бессильная ярость закипели в ней. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! Я одна! Против армии! Против магии Колдуна!

Ее голос сорвался. Именно в этот миг снизу, по тропе, донесся лязг оружия, топот десятков ног и приглушенные команды. Клан Цин.

— Улетай! — прошипела Чжай Син Чун Гуну. Сама же, как тень, метнулась за ближайший выступ скалы. Отряд остановился на небольшой, ярко освещенной солнцем поляне перед самым уступом.

Здесь, на вершине перевала, царила странная, внесезонная жизнь. Трава под ногами солдат была изумрудно-зеленой и мягкой, усыпанной крошечными, незнакомыми синими и золотистыми цветами. Лучи солнца озаряли все вокруг теплым, почти волшебным светом. Воздух звенел от пения невидимых птиц.

Это был оазис жизни на краю бездны.

— Не идите за мной. — раздался твердый, знакомый голос Принца.

Он вышел вперед, сняв шлем. Его лицо было сосредоточенным, взгляд скользил по уступу, по безбрежному океану внизу, с изумлением.

— Цзи Чун, помощь нужна? — шагнул вперед Цзи Шань, его лицо выражало привычную настороженность. — Мы поможем. Все, что скажешь.

— Нет, все в порядке, брат. Ждите здесь. — он отошел от группы, направляясь к самому краю, туда, где несколько минут назад стояла Чжай Син. Солдаты замерли, наблюдая. Цзи Шань нахмурился, но остался на месте.

Цзи Чун подошел к уступу. Он не смотрел вниз, в пропасть, сразу. Его взгляд привлекло движение на камне рядом — несколько мелких птичек, таких же, что садились на Чжай Син, клевали невидимые крошки.