Истинное Предназначение

Галерея здесь делала резкий изгиб, за которым начинался короткий, плохо освещенный проход.

– Нет, все в порядке, – ответила Чжай Син слишком быстро. Затем продолжила: – Просто устала. И этот банкет…

Она не стала договаривать. Жест руки показал на ее дверь, видневшуюся в конце короткого прохода. – Пришли. Мои покои.

– Уже?.. Не может быть. – разочарование скользнуло по его лицу. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию.

– Но мы же договорились… поговорить? После того, как ты переоденешься. Чжай Син, буду ждать тебя… – он оглянулся, указывая на каменную скамью, стоявшую в нише под единственным фонарем.

– … здесь. Я не задержу тебя надолго. Обещаю. Просто…

Он запнулся, ища слова.

– … я хочу услышать твой голос без этой… дворцовой суеты. Узнать, что ты думаешь о сегодняшнем дне. Побыть с тобой. Вдвоем.

Чжай Син смотрела на него. В его глазах читалась искренняя просьба, смешанная с надеждой и остатками восхищения от ее танца.

Что-то в ее груди сжалось. Что-то теплое и… опасное. Она кивнула, почти неосознанно. – Хорошо. Я быстро. Переоденусь и выйду. Жди.

Она повернулась, чтобы сделать последние шаги к своей двери. Цзи Чун тоже повернулся, окидывая взглядом скамью, выбирая место, чтобы сесть и подождать. Его внимание отвлеклось от нее всего на мгновение.

И именно в этот миг из глубокой, непроглядной тени за массивной колонной на повороте метнулась фигура. Мгновенно, быстро, как змея, и абсолютно бесшумно. Это был Цзи Шань.

Он не просто вышел – он «набросился». Его движения были резкими, ястребиными, выдававшими нечеловеческую концентрацию злобы и алкогольной удали, заглушавшей боль в сломанной руке.

Он не просто схватил Чжай Син – он вцепился ей в руку выше локтя, его пальцы сжались как стальные клещи, пережимая мышцы и заставляя ее вскрикнуть от внезапной, жгучей боли.

С невероятной силой он рванул ее к себе, прижимая спиной к холодной, шершавой стене галереи, заслоняя собой от Цзи Чуна.

Тело, тяжелое и пахнущее потом, перегаром и злобой, придавило ее.

– Куда спешишь, Чжай Син?

Глаза, налитые кровью и безумием, бегали по ее лицу, сползая вниз, к дерзкому вырезу ее платья, к обнаженному плечу. В них не было ничего человеческого, лишь мутная похоть и торжествующая злоба.

– Сбежала от банкета? Скучно стало с нашим «благородным» принцем?

Он язвительно подчеркнул слово «благородный».

– Давай… познакомимся поближе? Я покажу тебе, какой «настоящий» прием ждет таких, как ты, во дворце! Здесь ценят… пылкость!

«Грязный мерзавец!» – мысль пронеслась в голове Чжай Син с ослепляющей, чистой яростью. Его свободная рука полезла к ее талии, грубо сжимая, пытаясь просунуться под пояс платья.

Отвратительная, липкая жара исходила от него.

«Я же тебе сейчас яйца оторву. Кастрирую на месте.» – холодный расчет убийцы мгновенно смешался с животным отвращением.

– Уберите руки. Сейчас же. – ее голос прозвучал не как крик, а как ледяной клинок, рассекающий тишину. Предупреждение: громко, четко, с абсолютной, не терпящей возражений силой.

– Сейчас же. Отойдите. От меня. – Цзи Шань оскалился в пьяной, садистской ухмылке. Лицо исказилось, становясь карикатурно-зверским.

– И что ты мне сделаешь, шлю… – Цзи Шань не успел договорить оскорбление. Тень метнулась. Не человек… воплощенная ярость. Цзи Чун.

Исчезло все человеческое. Осталась только маска первобытного гнева, искаженная до неузнаваемости. Его глаза, обычно теплые и карие, превратились в две узкие щели, из которых лилось белесое пламя безумия.

Низкий, практически звериный рык, вырвавшийся из самой глубины его существа, оглушил галерею. Без слов. Без жестов. Без предупреждения.

Рука, та самая, что нежно подкладывала ей кусочки утки, впилась в плечо Цзи Шаня с такой силой, что тот завопил от неожиданности и боли.

Он не оттаскивал его – он «швырнул» его, как тряпку, от Чжай Син. Цзи Шань с глухим стуком ударился спиной о выступ колонны, захлебываясь и теряя равновесие.

Но Цзи Чун не остановился. Он был уже на нем. Сжатый кулак обрушился на лицо Цзи Шаня с такой чудовищной силой, что раздался отвратительный, влажный хруст – ломалась переносица или скула.

Кровь фонтаном брызнула из носа и рта, заляпав дорогую парчу Цзи Шаня и каменный пол. – Агхх! – Цзи Шань захрипел, ослепленный болью и кровью, инстинктивно подняв свои руки в жалкой попытке защиты.

Но Цзи Чун был неумолим. Ярость была слепой, разрушительной стихией. Он не дрался – он «уничтожал». Каждый удар сопровождался хриплым выдохом, рыком ярости, вырывавшимся из глотки Цзи Чуна.

Цзи Шань, огромный и сильный мужчина, был как тряпичная кукла в его руках. Он сполз по колонне на пол, мыча и захлебываясь кровью, пытаясь закрыться, но удары продолжали молотить его голову, плечи, грудь.

Чжай Син прижалась к стене, от которой ее только что оторвали. Она не кричала, не звала на помощь. Она стояла, как изваяние, в своем алом платье, ставшем вдруг цвета запекшейся крови. Янтарные глаза, широко распахнутые, были прикованы к сцене наказания.

В них отражались не ужас, не страх за себя. Отражен был ужасающий «размах» ярости Цзи Чуна, его первобытная, неконтролируемая мощь. Она видела, как человек, только что улыбавшийся ей, превратился в мстительного демона. И понимала, с ледяной ясностью, что эта ярость – за «нее».

Это была оборотная сторона его чувств. Страшная, кровавая, несущая разрушение. И именно эта мысль сжимала ее сердце ледяной хваткой сильнее, чем любое прикосновение Цзи Шаня.

Цена его защиты оказалась ужасающе высокой. Игра в изящные танцы и дворцовые уловки закончилась. Началась война, и первая кровь уже пролилась на холодный камень императорской галереи…

Глава 19.

Тишина в покоях Чжай Син была густой, как смола, нарушаемая лишь ее торопливыми шагами. Она метнулась к умывальнику, схватила чистую льняную тряпку, наполнила медное ведро водой – звонкие капли разбивали тягостное молчание. Сердце бешено колотилось, не столько от страха, сколько от ярости и леденящего ужаса при виде «него». Принца Цзи Чуна.

Он сидел на краю ее циновки, опершись локтями о колени, фигура, обычно излучающая власть и уверенность, сейчас казалась… израненной и даже покалеченной. Она подошла ближе, и взгляд её скользнул по нему: разбитая губа, из которой ещё сочилась алая ниточка, тёмная ссадина на скуле.

Его руки теперь были исполосованы ссадинами, костяшки пальцев содраны в кровь о камни и кости его же «брата». Цзи Шаня. Затем Чжай Син не думая, повинуясь внезапному порыву, опустилась перед ним на колени. Окунула льняной лоскут в прохладную воду.

Пальцы, удивительно нежные для рук, знавших вес кинжала и грубость вражеских захватов, выжали ткань и осторожно, почти с благоговением, коснулись его разбитой губы. Он вздрогнул от прикосновения и прохлады воды.

– Цзи Чун. Не понимаю… – её голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шёпотом, который был громче любого крика в тишине покоев.

Она подняла на него глаза, и в их янтарной глубине плясали отблески пламени: упрёк, тревога, непонятная ей самой боль.

– … зачем ты это сделал?! Чего добиваешься?!

– Сделал что? Защитил тебя? – произнес он ровно, как будто констатировал факт. – Цзи Шань посмел напасть на тебя, Чжай Син.

– Это твой названный брат! Советник Императора! – вырвалось у неё, и в голосе зазвучали стальные нотки. Чжай Син с силой, почти грубо, нажала тряпкой на ссадину на его скуле, желая выжечь этой болью его безрассудство.

Цзи Чун стиснул зубы, но не отстранился.

– Цзи Шань переступил черту, за что в скором времени поплатится, – сквозь зубы произнёс Цзи Чун. – Обещаю. Никто не имеет права…

– Не стоит. Это лишнее. Цзи Чун. – перебила она, её пальцы снова задвигались, обрабатывая рану, но движения стали резче, отрывистее. – Теперь он станет твоим врагом. Ты «это» понимаешь?!

– Чжай Син, – его голос, низкий и твёрдый, как базальт, перекрыл её слова. Он взял её за запястье, останавливая её яростные движения. Его прикосновение было тёплым и властным…