Истинное Предназначение

Истинное Предназначение

Ознакомление.

Персонажи:

Чжай Син. Кицунэ. Стала человеком. Подчиненная Колдуна.

Цзи Чун. Принц. Наследник Империи Цин.

Хао Тянь. Колдун. Живет мечтой о мести.

Чун Гун. Тэнгу. Стал человеком. Подчиненный Колдуна.

Цзи Шань. Названный брат, соратник и товарищ Цзи Чуна.

Цзи Лин Хуа. Жена Цзи Шаня. Дама при дворе.

Цзи Мин. Сын Цзи Шаня и Цзи Лин Хуа.

Цзи Хван Чжон. Император Цин. Отец Цзи Чуна.

Цзи Хен Чжон. Императрица Цин. Мать Цзи Чуна.

Джон Сан. Помощница Цзи Хен Чжон.

Лин Сяо. Служанка Империи Цин.

Фэн Мин. Избранный Император Мин.

Ли Вэй. Племянник Фэн Мина.

Лун Тао. Слуга Империи Мин.

Ван Хао. Избранный Император Тан.

Рон Юй. Наследница Империи Тан.

Сюань Чжэн. Старейшина Перевала «Чжунлин»

Саундтреки:

Another love – Tom Odell

Die with a smile – Lady Gaga feat. Bruno Mars

Let the world burn – Chris Grey

Dream – Lisa

В полной темноте – Надя Грицкевич

Колыбельная – Женя Любич

Сопрано – Ани Лорак; Мот

Люби – Дан Балан

Посвящается моей матери,

которая верила даже тогда,

когда не верила я сама.

Пролог.

Холод. Он проникал глубже костей, глубже страха. Рыжая шерсть, когда-то сиявшая, как осенний клен под солнцем, теперь была сваляна в колтуны грязью, кровью и слезами.

Каждый клок, вырванный грубыми руками, оставлял на коже жгучую рану.

Была только боль, страх и ненависть, острые, как клыки голодного волка. Она была лисой. Просто лисой. Быстрой, ловкой, с умными глазами цвета темного янтаря. Но этого хватило, чтобы люди объявили ее вредителем, оборотнем, носительницей дурных вестей.

Охотники нашли ее логово. Не ради мяса или шкуры – ради забавы. Ради кривых ухмылок и тупого блеска в глазах, когда живое существо корчится от боли.

– Ага, попалась, рыжая бестия! – хрипло смеялся один, сжимая в кулаке ее сломанную переднюю лапу.

Хруст кости отдавался во всем ее маленьком теле огненной волной. Она взвизгнула. Отчаянный, нечеловеческий звук, полный ужаса и мольбы. В ответ – пинок под ребра, от которого мир потемнел.

– Давай, вырви ей побольше шерсти! Пусть лысая бегает! – кричал другой, и грубые пальцы впивались в ее бока, выдергивая клочья огненного меха вместе с кожей.

Боль была всепоглощающей. Она металась, кусала воздух, но ее тело, такое сильное и гибкое в лесу, было беспомощной тряпичной куклой в руках людей.

Запах крови – своей крови – смешивался с вонью человеческого пота и перегара. Земля под ней превратилась в липкую, красноватую кашу.

Темные янтарные глаза застилала пелена отчаяния. Смерть казалась милосердием.

Скоро. Должно быть скоро… Но смерть не пришла.

Пришла Тишина. Резкий, невыносимый для звериного слуха гам охотников оборвался, будто ножом. Смолкли и птицы в лесу. Даже ветер притих. Воздух сгустился, стал тяжелым, как свинец, и холодным – холоднее зимнего льда.

От этого холода боль в теле лисы на мгновение отступила, сменившись первобытным, леденящим душу страхом. Страхом перед чем-то «большим». Перед чем-то «древним». Она подняла голову, превозмогая боль. Охотники стояли, как истуканы, лица их исказились не кривой злобой, а чистым, немым ужасом. Они смотрели куда-то позади нее.

И она повернула голову. Он стоял там, где секунду назад была пустота. Как призрак. Как воплощение самой зимы. Длинные, белые, как первый снег, волосы ниспадали прямыми прядями ниже плеч, обрамляя лицо неземной, ледяной красоты. Кожа – бледная, почти прозрачная.

Но глаза… Глаза были цветом горного льда – пронзительно-голубыми, бездонными и абсолютно пустыми. В них не было ни гнева, ни жалости. Только холодная, безжизненная глубина веков. На его худых, почти хрупких на вид руках, от запястий до локтей, туго облегали черные повязки из незнакомой ткани, испещренные серебристыми, мерцающими в полумраке знаками.

Он не смотрел на охотников. Его ледяной взгляд был устремлен на нее. На окровавленный, дрожащий комочек рыжей шерсти. Один из охотников, самый пьяный или самый глупый, сделал шаг вперед, замахиваясь дубиной.

– Эй, урод! Пошел про… – его голос превратился в хриплый булькающий звук. Колдун даже не шевельнулся. Лишь едва заметно сузились его голубые глаза. Охотник схватился за горло, лицо его посинело, глаза вылезли из орбит. Он рухнул на землю, дергаясь в беззвучных конвульсиях. Остальные, не издав ни звука, бросились врассыпную, растворяясь в сумерках леса с воплями затравленных зверей.

Лиса осталась одна. Страх сменился оцепенением. Она не могла пошевелиться, не могла дышать. Колдун медленно приблизился. Его шаги не оставляли следов на кровавой грязи. Он остановился перед ней. Его тень накрыла ее целиком. От него веяло холодом древних камней и чем-то горьким, как полынь. Холодные пальцы в черных повязках коснулись ее окровавленного лба. Прикосновение было как удар льдины.

Она ждала смерти. Ждала конца. Но вместо боли и неминуемой смерти… жизнь. Человеческая жизнь.

Глава 1.

Оно началось изнутри. Волнами жара, сменявшимися ледяными спазмами. Кости ломались и срастались заново, с жутким хрустом. Сухожилия натягивались, как струны. Кожа горела, будто ее сдирали живьем. Рыжая шерсть втягивалась обратно, оставляя гладкую, бледную, незнакомую плоть. Лапы вытягивались, когти втягивались, превращаясь в тонкие, дрожащие пальцы. Череп менял форму, сжимая мозг в тисках невыносимой боли. Она хотела выть, но из горла вырывался лишь хриплый, «человеческий» стон.

Боль достигла пика, и… стихла. Сменившись оглушительной тишиной и странной легкостью. Она лежала на холодной земле, дрожа всем телом. Дышала. Но дышала «легкими», а не прерывистыми звериными вдохами.

Она подняла… «руку». Перед глазами было тонкое запястье, бледная кожа, испещренная синяками и царапинами, но «человеческая» кожа. Пальцы длинные, изящные, но чужие.

Коснулась лица. Гладкая кожа вместо шерсти. Нос. Губы. «Человеческое» лицо. Ужас сменился потрясением, немым вопросом. Она подняла глаза на Колдуна. Он стоял все так же неподвижно, наблюдая.

В его голубых глазах не было ни удивления, ни жалости, ни удовлетворения. Лишь холодное любопытство ученого, поставившего эксперимент.

– Встань. – его голос был тихим, как шелест сухих листьев, но он резал воздух, как лезвие. Звучал он внутри ее черепа, минуя уши. Повелительно. Не терпящим возражений.

Она попыталась. Ноги – длинные, неуклюжие, чужие – подкосились. Рухнула на колени, охватив себя «руками». От прикосновения к голой коже по спине пробежали мурашки. Уязвимая. Человек. Колдун не помогал. Он ждал.

Она собрала все силы, все остатки дикой воли, что горела в ней еще лисой. И встала. Шатко, как новорожденный олененок. Ее новое тело было хрупким, но… целым. Сломанная лапа больше не болела. Раны на коже уже затягивались, оставляя лишь розоватые следы. Сила? Или иллюзия? Он оценил ее взглядом. Холодным, расчетливым.

– Отныне тебя зовут Чжай Син. – произнес он, и в его голосе впервые прозвучали оттенки – не милосердия, а… констатации.

– Я научу тебя всему. Как двигаться в этом теле. Как говорить. Как убивать взглядом, словом, прикосновением.

Он сделал шаг ближе. От него веяло смертельным холодом. Его палец в черной повязке коснулся ее подбородка, заставив вскинуть голову.

– Я спас твою жизнь, и взамен… – его голос стал тише, но каждое слово обжигало, как каленое железо.

– … ты убьешь одного человека. Принца клана Цин.

Воздух вырвался из ее новых легких. «Убить?» «Человека?» «Принца?» Ужас, знакомый и новый, сжал горло. Она попыталась отшатнуться, но его взгляд держал ее.

– Я… не могу… – прошептала она своим первым, хриплым, чужим человеческим голосом. Голубые глаза вспыхнули холодным огнем. Не гневом. Смертельной опасностью.

– Можешь.– поправил он с ледяной уверенностью. – И сделаешь. Я вложил в тебя искру жизни, Чжай Син. Помни об этом.

Его палец скользнул вниз, едва коснувшись ее горла. Там, где бился теперь человеческий пульс.

– Твое существование отныне – долг. Не выполнишь – умрешь. Прежде, чем успеешь моргнуть. Прежде, чем успеешь вспомнить вкус свободы.

Она смотрела в бездну его голубых глаз. Видела в них не угрозу, а простую, непреложную истину, как закон природы:

Солнце встает на востоке. День сменяет ночь. Он дал ей жизнь – он ее и заберет. Или она заплатит кровью принца.

Дрожь пробежала по ее новому телу. Боль от ран почти исчезла. Но на ее месте поселился новый холод. Холод долга. Холод цепи.

Холод имени – Чжай Син.

Она опустила голову. Не в покорности. В первом, горьком осознании. Ее спасение было ловушкой. Ее человечность – маской для убийцы. Ее жизнь – валютой для оплаты смерти другого.

– Хорошо. – прошептала она, и голос ее звучал чужим эхом в тишине леса, где еще витал запах крови и страха. Запах ее прошлого. Запах ее будущего. Колдун едва заметно кивнул. В его глазах не было одобрения. Было лишь удовлетворение мастера, нашедшего подходящую заготовку.

– Отлично, звездочка моя. Начнем. – произнес он, и ласковое слово прозвучало страшнее любой угрозы. Колдун повернулся, его белые волосы струились по черной одежде.

Он пошел, не оглядываясь, уверенный, что Чжай Син последует за ним. Первый шаг навстречу новой жизни, которая была лишь отсроченной смертью.

Глава 2.

Они стояли на вершине холма. Снег здесь был плотным, искрящимся под слабым зимним солнцем. Колдун указал на небольшой предмет, лежащий у его ног. Это была клетка из тонких прутьев. В ней метался, дико колотясь о стенки, пушистый белый кролик. Его розовый нос дрожал, черные глаза-бусины были полны слепого ужаса.

– Твой первый урок, Чжай Син. – голос Колдуна был спокоен, как поверхность мертвого пруда.

– Начни с малого. Познай вкус жизни, уходящей по твоей воле. Пойми запах страха и крови. – он протянул ей короткий, острый как бритва кинжал. Рукоять была холодной, даже сквозь ткань накидки.

– Убей его. – команда. Чистая. Простая. Ужасающая. Чжай Син замерла. Взгляд ее прилип к кролику. Она видела дрожь в его маленьком теле, слышала отчаянное царапанье коготков по прутьям.

Этот страх… он был таким знакомым. Как тогда, в лесу, под грубыми руками охотников. В горле встал ком.

Рука, сжимавшая кинжал, дрожала. – Господин, я… – она попыталась найти слова отказа, оправдания. Но его взгляд, холодный и неумолимый, остановил их.

– Ты научилась ходить, говорить. Теперь должна научиться чувствовать. – он кивнул на кролика. – Посмотри на него. Почувствуй его страх. Его желание жить. Его беспомощность.

– Преврати это в силу. Гнев на тех, кто сделал тебя орудием. Обиду за отнятую жизнь лисы. Злость на собственную слабость. Не дай этим чувствам сломить тебя. Направь их. В лезвие. В удар. Сделай их топливом для своей решимости.

Его слова падали, как ледяные иглы, проникая в самую суть.

– Звездочка, будь безжалостна не только к врагу, но и к состраданию внутри себя. Оно убьет тебя быстрее любого клинка.

Он отступил на шаг, оставляя ее наедине с клеткой, кинжалом и бьющимся сердцем кролика. И с бьющимся, предательски человеческим сердцем в ее собственной груди. Чжай Син закрыла глаза.

Внутри бушевала буря. Стыд за свою слабость. Ужас перед действием. Воспоминание о собственной боли и страхе, и… гнев на Колдуна. На его бесстрастность. На его превращение в ее палача. На этот невыносимый выбор.

Чжай Син открыла глаза. Янтарные зрачки сузились. В них уже не было паники. Там горел холодный, яростный огонь. Не на кролика. На того, кто поставил ее перед этим. На несправедливость мира. Она резко наклонилась, открыла защелку клетки. Рука больше не дрожала. Хватка на кинжале стала железной. Кролик рванулся наружу, но она была быстрее. Ловкость лисы, отточенная в человеческом теле.

Она поймала его за шиворот. Маленькое тельце билось в ее руке, сердце колотилось, как барабан, под тонкой шкуркой. Она поднесла кинжал. Запах кролика – теплый, травяной, животный – ударил в нос. Запах жизни.

– Чжай Син, не дай эмоциям взять верх. Стань непобедимой.

Она вонзила кинжал. Быстро. Точно. В основание черепа, как учили для мгновенной смерти. Теплая кровь брызнула на ее пальцы, на снег у ног. Алая на белом. Первая кровь. Кролик дернулся раз, другой, и затих. Его черные глаза остекленели, глядя в никуда.

Чжай Син выдернула кинжал. Кровь капала с лезвия на снег, расплываясь алыми цветами. Теплота крови на ее холодных пальцах была отвратительна и… гипнотична. Запах – медный, тяжелый, неумолимый – заполнил ноздри.

Она почувствовала тошноту. И странную, леденящую пустоту внутри. Она уронила тело кролика в снег. Смотрела на свои окровавленные пальцы. На алые пятна на белизне. На лезвие кинжала. «Прости меня»

Но в глубине души Чжай Син знала, ей нет прощения.

И это только начало.

Глава 3.

Чжай Син едва переступила порог, спотыкаясь о собственные изможденные ноги. Она была напуганной, грязной, лицо в царапинах и саже, одежда: рваные, пропыленные лохмотья, пахнущие потом и страхом. Каждый шаг давался с трудом, еле передвигаясь, она чувствовала, как последние силы покидают ее.

Воздух внутри ударил в нос – затхлый, тяжелый, с примесью чего-то горького и древнего, как земля в глубине пещеры. Темный. Очень темный. Лишь слабый отсвет луны, пробивавшийся сквозь крошечное закопченное окно, выхватывал контуры убогого пространства.

Дом стоял на самой окраине леса. Снаружи он казался прижавшимся к стене мрачных деревьев, готовых в любой момент поглотить его. Внутри царил мрак и запустение. С двумя комнатами и кухней, уборной.

Прихожая, куда они вошли, была крошечной и служила, судя по всему, всем сразу: здесь стоял низенький, грубо сколоченный столик, на нем – видно только чайник, простой глиняный, и одна потрескавшаяся чашка. На полу лежал единственный потертый коврик для питья и кушанья, больше похожий на сплющенный веник. Дверь вела вглубь – в еще большую тьму, где, вероятно, была жалкая лежанка и та самая убранная.

Похоже, он жил один. Никаких признаков чьей-либо еще жизни, только пыль, тень и этот гнетущий запах заброшенности и чего-то нездешнего. Темно, жутко. Шелест леса за тонкими стенами звучал как зловещий шепот.

– Ты будешь жить здесь. Со мной. – прозвучал голос Колдуна из темноты. Он был низким, без эмоций, как скрежет камня. Не предложение, не приглашение – приговор. Он указал на коврик.

– А после, когда будешь готова, отправишься в путь. Ты должна исполнить свое предназначение.

Чжай Син замерла. Жить «здесь»? В этом мрачном склепе, с этим… существом? Страх сжал горло ледяными пальцами.

Но альтернатива?.. – голодная смерть в канаве или кости, перемолотые уличной шайкой. Этот дом, пусть страшный, был крышей. А слова о «предназначении» … они звучали как смутный, далекий луч в кромешной тьме ее существования. Что-то, ради чего можно попытаться выжить. Она опустилась на колени перед ковриком, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь усталость. Сделала глубокий поклон, лбом почти касаясь грубого пола.

– Хорошо, спасибо вам, Господин. – прошептала она, голос сорвался, хриплый от страха и пыли дорог. Благодарность была искренней, хоть и вырванной отчаянием. Повисла тишина.

Колдун стоял, сливаясь с тенями, наблюдая. Чжай Син чувствовала его взгляд на своей спине, как физическое давление. Страх кричал внутри, чтобы она молчала, затаилась, не вызывала гнев этого мрачного хозяина.

Но другое чувство – жгучее, неутолимое любопытство, смешанное с потребностью понять, зачем ей это все. – поднималось из глубин.

Она знала, что рискует. Знала, что может распрощаться с жизнью, если разгневает его. Но не спросить она не могла.

Это был ее первый шаг не просто к выживанию, но и к пониманию.

Она подняла голову, не вставая с колен. В тусклом свете ее глаза, все еще полные страха, но уже с искоркой чего-то большего, устремились в темноту, где угадывались очертания его фигуры.

– Простите, Господин… – начала она, голос дрожал, – что… что вам сделал этот принц? Почему вы хотите… убить его? Какой у него грех?

Вопрос повис в затхлом воздухе. Тишина стала звенящей.

Казалось, даже лес за стенами замер. Чжай Син затаила дыхание, ожидая удара, проклятия, немедленной расправы за дерзость.

Она осмелилась спросить о мотивах тьмы. О причинах, которые привели ее, ничтожную, в этот мрачный приют.

Колдун не двинулся. Только тени, казалось, сгустились вокруг него. Когда он заговорил, его голос был таким же ледяным, но в нем появилась новая нота – не гнев, а нечто более страшное: абсолютная, бездонная истина.

– Грех… – он произнес слово так, будто пробуя его на вкус. – … это сама кровь в его жилах. Отца, деда, всей его проклятой ветви. Власти, купленной предательством и утопленной в крови невинных. Он дышит воздухом, отравленным страданиями, которые посеял его род.

– Чжай Син, его грех в том, что он жив. И пока он дышит, тень его рода будет падать на эту землю, душить все живое.

– Твое предназначение, девочка, – стереть эту тень. Навсегда.

Его слова не были гневной тирадой. Они были спокойным, неумолимым приговором, вынесенным самой Историей. И в этой ледяной определенности было что-то, что заставило страх Чжай Син отступить на мгновение, уступив место леденящему душу пониманию масштаба того, во что она ввязалась.

Она смотрела в темноту, где стоял Колдун, и впервые видела не просто страшного хозяина жуткого дома, а вершителя судеб, несущего в себе холодный огонь абсолютной, беспощадной справедливости – или мести.

И ее место теперь было здесь, во Тьме, чтобы однажды стать орудием этой Справедливости.

Глава 4.

Два года. Семьсот тридцать дней и ночей, выкованных из дисциплины, боли и ледяного взгляда Колдуна. Чжай Син шла за своим создателем по заснеженной тропе, ее шаги теперь были уверенными, почти бесшумными, как у охотника, которым она и должна была стать.

Чжай Син научилась «ходить» с грацией, не присущей новичкам, «бегать» с лисьей резвостью, обернутой в человеческую форму. Она научилась «видеть» дальше обычного человека, «слышать» шепот ветра за спиной, «чувствовать» приближение опасности древним звериным чутьем, лишь приглушенным человеческим обликом. Она научилась «говорить» на языке людей – четко, холодно, без лишних интонаций, как и требовал Господин. «Писать» иероглифы, столь же острые, как когти, «читать» свитки о ядах, ударах в жизненные точки, истории кланов и их врагов.

Тяжелые резные двери из черного дерева бесшумно распахнулись, пропуская их не в мрачную прихожую прошлого, а на просторную, залитую мягким вечерним светом веранду. Воздух здесь был свеж, напоен ароматом цветущего жасмина и дальних гор.

Чжай Син шагнула вперед, ее стройное тело, облаченное в ханьфу из шелка цвета лунной пыли с тончайшей серебряной вышивкой в виде струящихся облаков, казалось, впитывало утонченность этого места.

Узкие карие глаза, которые приобрели глубокий янтарный оттенок, словно застывший мед или древний драгоценный камень, спокойно окинули пространство. Пухлые губы были слегка сомкнуты, а красивые, резкие скулы придавали лицу выражение сосредоточенной отстраненности.

Ни тени прежней неуверенности – лишь аура выверенного до мелочей контроля.

Дом Колдуна преобразился до неузнаваемости: вместо темной лачуги на краю леса теперь стояла изящная усадьба, гармонично вписанная в склон холма, с видом на долину.

Архитектура была сдержанной, но безупречной: чистые линии, дорогие, но не кричащие материалы, павильоны, соединенные крытыми галереями.

Интерьер веранды говорил о богатстве и вкусе: тонкие бамбуковые ширмы, низкий столик из полированного сандала, вазы с икебаной, свитки с каллиграфией на стенах.

Это место нельзя было сравнить с прежним домом: темным, жутким, пугающим. Это был дом властителя, мудреца, стратега. Похоже, он жил тут один, но одиночество это было иного, избранного порядка.

– Садись. – сказал Колдун, его голос был по-прежнему низким, но теперь в нем звучала не ледяная резкость, а спокойная уверенность владельца этого места. Сам он опустился на толстый, мягкий коврик у столика.

Чжай Син последовала его примеру. Движения ее были плавными, экономичными, лишенными суеты. Она села напротив него с безупречной осанкой, стройное тело образуя изящную линию. Руки – ухоженные, с аккуратными ногтями, свидетельствующими о далеком прошлом тяжелого труда, – без малейшей дрожи потянулись к изысканному фарфоровому чайнику.

Колдун научил ее не только боевым искусствам и манипуляциям, но и этому – ритуалу, языку жестов, где каждое движение значимо. Она налила ароматного жасминового чая сначала в его тонкую чашку, затем в свою. Янтарные глаза были прикованы к струйке пара, но Чжай Син была полностью здесь, ее разум сканировал обстановку, взвешивал каждое слово наставника.

Она стала умной, немногословной, привыкшей продумывать каждое слово, действие.

– Чжай Син, скоро отправишься в путь. – начал Колдун, его взгляд, острый и всевидящий, как у ястреба, скользнул по ее безупречному облику, задержавшись на янтарных глазах.

– Но перед этим тебе нужно пройти еще одно испытание.

Чжай Син не шелохнулась. Лишь чуть заметнее сжались пухлые губы. Она ждала. Ее внутренний компас уже вычислял возможные варианты.

– Отправляйся в таверну. Узнай о клане Цин: кто их новые союзники, есть ли уязвимые точки, планы на перевал «Чжунлин», имена тех, кто колеблется. Слухи, различный шепот, ложь, страх – все впитывай.

Голос был ровным, деловым. Она мысленно нанесла на карту таверну: грязное, шумное место, где правят кулаки и серебро.

Чжай Син знала, как войти туда под разными «масками». Колдун научил где-то одевать темные, непримечательные тона, а где-то наоборот вызывающие, но не слишком, чтобы обратить на себя внимание.

Она была готова слушать, сливаться, очаровывать, извлекать информацию. Это была понятная задача разведчицы.

Но Колдун не закончил. Пауза, наполненная лишь шелестом листвы за пределами веранды и тонким звоном фарфора в ее умелых руках. Потом слова, упавшие как нож:

– Стань частью этого места. Найди владельца… – он смотрел ей прямо в янтарные глаза, и в его взгляде не было ни злобы, ни жажды крови, лишь холодная, неумолимая необходимость, – …и убей его.

Воздух не застыл в ее легких. Кровь не бросилась в лицо. Стройное тело оставалось неподвижным. На лице не было эмоций.

Но внутри… Янтарные глаза, всегда такие пронзительные и контролируемые, на миг потеряли фокус. Это был не страх за себя, не сомнение в своих силах. Это был шок от нарушения самой сути обещания.

– Разве это… мое предназначение? – спросила она.

Убить во имя справедливости? Устранить тирана? Да. Но владельца таверны? И как это связано с принцем, с грехом его крови, с той «Высокой Целью», ради которой ее выковали в этом прекрасном, новом доме? Она продумывала каждое слово, и это было ключевым вопросом.

Не отказ. Не слабость. Поиск смысла.

Колдун не рассердился. В его взгляде даже мелькнуло что-то вроде… уважения к ее проницательности. Он отпил глоток чая, его движения были медленными, обдуманными.

– Нет. – ответил он просто, честно. – Убийство владельца таверны – не твое предназначение. Оно – капля в море той крови, что предстоит пролить.

Он поставил чашку. Его глаза снова встретили ее янтарный взгляд, в котором ужас уже сменялся жгучим вопросом.

– Но я должен быть уверен, что ты готова. Действительно готова выполнить приказ. Не в пылу битвы. Не для защиты жизни.

– Холодно. Расчетливо. По приказу. Потому как на твоем пути будет много таких, как он. Много ситуаций, где чувство и цель будут в конфликте, где придется пачкать руки грязью, чтобы добраться до цели.

– Чжай Син, твое предназначение велико. И путь к нему вымощен не только золотом и шелком, но и грязью, и кровью.

– Убей его. И докажи себе и мне, что ты можешь заплатить эту цену. Что твоя воля сильнее твоей брезгливости и сомнений. Тогда… тогда мы и поговорим о принце.

Тишина на веранде стала иной. Не комфортной, но наполненной тяжестью откровения. Чжай Син смотрела на него. Янтарные глаза больше не выражали ужаса. В них горел холодный, ясный огонь осознания.

Это был не каприз, не бессмысленная жестокость.

Это был последний рубеж.

Экзамен на право сражаться за свое истинное предназначение.

Она медленно, с той же безжалостной точностью, что и во всем, поднесла свою фарфоровую чашку к губам и отпила глоток чая.

В этом жесте не было согласия – было принятие условия. Чжай Син была готова пройти испытание Колдуна, чтобы однажды добраться до Принца.