Истинное Предназначение

– Лисой. – ответила тихо, не глядя на него. – Красивой, рыжей, быстрой. Люди… загнали ради забавы. Травля собаками. Она горько ухмыльнулась, пламя отразилось в её янтарных глазах.

– Колдун нашёл слишком поздно. Тело спасти не смог. Отныне я – только это… Она указала на себя. – Человек.

Чун Гун промолчал. Но в его мыслях, острых как клюв, пронеслось:

«Смог бы. Но не захотел. Человек полезнее лисы в его играх…»

Он отбросил мысли, резко клюнув ледяной снег.

– Ясно. – ответил он. Их тишину нарушал только треск костра. Потом Чжай Син достала из походного мешка крошечный обрывок ткани с вышитым непонятным силуэтом-орденом.

– Чун Гун, по пути сюда я кое-что вспомнила. Тот день, в таверне. Стрела шпиона была жёлтой. Отравлена. Такой яд – визитная карточка клана Цин. Она протянула ткань. – Это… он обронил, удирая. Знакомо?

Чун Гун склонил голову, внимательно посмотрел: желтые зрачки сузились, перья на загривке чуть приподнялись.

– Нет, не знакомо, – каркнул он отрывисто. – Чужой знак. Не из известных орденов. Я передам Колдуну. И про яд. Он решит.

Чжай Син кивнула. Тень клана Цин и неопознанный орден – две змеи, сплетшиеся в одну угрозу. Она посмотрела на замёрзшую реку неподалёку.

– Чун Гун, ты же ворон. И ешь рыбу. Я – пожарю, ты – поймай.

Ворон выпрямился, хохолок на голове вздрогнул.

– Я – умная! Красивая! Харизматичная птица! Он завертел головой, запрыгал на месте, размахивая крыльями в комичном «танце» негодования.

– Мне больше заняться нечем?! – возмутился он, перья распушились.

Чжай Син рассмеялась. Звонко, искренне. Первый раз за долгие годы. Звук был непривычным, странным даже для неё самой, как треск льда по весне.

– Конечно. – сквозь смех сказала она. – Займись делом. Не умирать же нам с голоду, красавец.

– Ладно, лети уже. – с гордым и важным видом ворон взмыл ввысь, чёрным клином нырнув к полынье на реке. Чжай Син улыбка ещё теплилась на губах, пока она делала небольшой ночлег: расчистила снег, расстелила плотный коврик у костра, примяла его.

Чун Гун вернулся быстро, с двумя крупными, серебристыми рыбинами в клюве. Он тряхнул перьями, отряхивая ледяную воду, и бросил добычу к её ногам. – Поймал. Не благодари.

Чжай Син ловко нанизала рыбу на прутья и поджарила над углями. Аромат разнёсся по морозному воздуху. Они ели молча: она – ароматную жареную, а он, отвернувшись, – свою, сырую, с характерным чавканьем.

Тепло костра разливалось по телу. Ночь сгущалась, холод пробирал до костей. Чжай Син подтянула колени к груди, раздвинула край плаща.

– Иди сюда, если хочешь. Согрею. – предложила она, немного отодвинув руку в сторону.

Чун Гун отпрыгнул на пару шагов, как от огня.

– Не нужна мне твоя помощь, ведьма! – брезгливо фыркнул он, жёлтые глаза сверкнули. – Не пытайся купить моё доверие печкой! Мы не друзья. Ты не одна из нас. Он клюнул в сторону, туда, где лежала её спальная подстилка.

– Ты потеряла своё истинное тело. Лисица. Помни об этом.

– Хорошо. Как хочешь. – сухо произнесла Чжай Син, резко отвернувшись к огню.

Жестокая, горькая правда ударила сильнее ветра.

Она укуталась в плащ, гася мимолётную теплоту вечера. Тишина повисла тяжело. Лишь ветер шелестел в соснах да потрескивали угли.

Прошло время. Потом – шорох, едва слышный.

Чжай Син не обернулась, но почувствовала: Чун Гун, крадучись, подобрался к самому краю её коврика. Он устроился спиной к ней, свернувшись пушистым чёрным шаром. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Заснул.

Чжай Син смотрела на огонь. Янтарные глаза отражали угасающие угли. Рядом спал её надзиратель, напомнивший о потере и одиночестве. Но в морозной ночи, под вой ветра, его чёрное пернатое тело, прижавшееся к её ногам, было единственной тёплой точкой в мире льда и теней.

Она не согревала его. Но и не оттолкнула.

Глава 10.

Не пройдя и половины пути к перевалу «Чжунлин», Чжай Син замерла. За излучиной замерзшей реки раскинулся лагерь, чья роскошь резала глаза даже на фоне зимнего безмолвия.

– Чжай Син, это и есть Клан Цин? – каркнул Чун Гун, укрывшись в её капюшоне.

– Не сомневаюсь, Чун Гун. – подтвердила Чжай Син, прижимаясь к стволу вековой сосны.

Янтарные глаза сканировали сцену. Клан Цин блистал: мужчины в дорогих шелках насыщенного жёлтого цвета, словно сотканных из осеннего солнца, стояли по периметру. Их доспехи украшали золотые заклёпки и вставки нефрита, кривые дао на поясах сверкали опасно, зловеще.

Под расшитым золотыми драконами шатром сидели дамы знатного рода: Их смех, лёгкий и беспечный, звенел в морозном воздухе, а руки небрежно сжимали фарфоровые чашки. Их наряды: каскады жёлтого, охристого и золотого шёлка, усыпанные жемчугом, кричали о богатстве и власти.

Слуги в скромной холщовой одежде суетились: наливали воду в бурдюки, делали заготовки вяленого мяса, проверяли сбрую на нетерпеливых конях. Принца и императора не было видно.

Взгляд Чжай Син скользнул на холм за лагерем, и замер. Тень в чёрной маске. Неподвижная, как изваяние. Она смотрела ей прямо в глаза сквозь сотню шагов. Потом, медленно, театрально, словно исполняя некий зловещий ритуал, шпион поднял лук.

Тетива натянулась с тихим шелестом. Но стрела смотрела не на нее. Острие было направлено куда-то в глухую чащу позади, в убежище, которого у нее никогда не было.

«Проклятье!» – мысль пронеслась со скоростью молнии. Чжай Син рванула с места, игнорируя шипение Чун Гуна. Она мчалась вверх по склону, плащ развевался за ней темным знаменем, сапоги вязли в рыхлом снегу. Она не думала о скрытности, лишь о том, чтобы догнать, наконец, схватить призрак, который преследовал ее с той роковой ночи в «Тон Чжи».

Но шпион не убегал. Он ждал. И когда она, запыхавшись, достигла вершины холма, из-за ствола старого кедра возникла сильная рука. Резкий, точный рывок – и ее с силой прижали спиной к шершавой коре. Холодная сталь узкого клинка уперлась в горло, подчеркивая хрупкость кожи.

– Кто ты? Как оказалась здесь? И зачем преследуешь меня?

Чжай Син обвела взглядом незнакомца. Он был красив. Но не утонченной красотой придворных: его черты были резкими, будто высеченными ветром и временем, с благородной линией скул и твердым подбородком.

Узкие карие глаза изучали ее с хищным, пронзительным любопытством. Длинные, темные волосы, были слегка растрепаны. Стройное, подтянутое тело под дорогим, но не кричащим ханьфу цвета ночной сини скрывало истинную силу.

Цзи Чун, в свою очередь, видел перед собой не испуганную девушку, а настоящую загадку. Идеальные, будто изваянные черты лица, обрамленные черными как смоль волосами. Пухлые губы, сжатые в тонкую линию.

Но главным украшением были глаза. Янтарные, огромные, и очень притягательные. В них не было и тени страха, лишь сталь, грация и пугающая, абсолютная отстраненность. В них горел холодный огонь, не сулящий ничего, кроме опасности.

– Неприятно. Опусти клинок. И тогда, возможно, мы поговорим…

Он медленно обвел ее взглядом – оценивающе, с нескрываемым восхищением. Казалось, он взвешивал ее не как угрозу, а как невероятную, диковинную находку. Клинок отдалился на дюйм.

– Меня зовут Чжай Син. Я странствую по миру, с питомцем.

Она слегка кивнула на Чун Гуна, который, фыркнув, взлетел ей на плечо, уставившись на мужчину своими буравящими желтыми глазами.

«Питомец?! Хамка!» – пронеслось в его мыслях.

– Зачем преследовала его? – мужчина кивнул в сторону холма, где уже никого не было. – За кем бежала с таким остервенением? Чжай Син хитро прищурилась, и в ее взгляде мелькнул огонек дерзости.

– Сначала скажи, с кем я имею честь беседовать?

Широкая, обаятельная улыбка озарила его лицо, смягчив резкие черты. Он подмигнул, и в этом жесте была и насмешка, и приглашение.

– Зови меня Цзи Чун. Едва имя сорвалось с его губ, как из кустов, словно по мановению волшебной палочки, выскочили двое воинов в желтых шелках, с обнаженными мечами. Их лица были искажены тревогой.

– Принц! Что случилось?! Нужна наша помощь?!

«Принц. Цзи Чун. Прямо передо мной…»

Слова отдавались в сознании Чжай Син оглушительными ударами гонга. Он стоял в двух шагах: живой, дышащий. Не абстрактная мишень, а человек, чье тепло она все еще чувствовала сквозь ткань плаща, чьи глаза смотрели на нее с любопытством, а не ненавистью.

– Нет, в полном порядке. Уходите. – Цзи Чун махнул рукой, не отрываясь от Чжай Син.

Стражники, кивнув, отступили и растворились среди деревьев так же быстро, как и появились.

– Прости, что напугал. – сказал он, и слегка наклонил голову, в этом жесте была врожденная учтивость, смешанная с легкой неловкостью.

– К опасностям привычна? – спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная заинтересованность.

– Именно. Привычна. – парировала она, делая шаг назад, готовясь к отступлению. – И прощай, была рада познакомиться.

Цзи Чун удержал ее за руку. Его хватка была не грубой, но твердой, теплой сквозь тонкую ткань ее одежды.

– Чжай Син, куда торопишься? Скоро ночь опустится на лес. Останься. Хотя бы на ужин.

Его карие глаза смягчились, в них читалось искреннее предложение.

– Я не ужинаю с незнакомцами – отрезала она, стараясь сохранить ледяной тон. – Понимаю. Тогда давай перестанем быть незнакомцами…

Он не отпускал ее руку, а его взгляд, настойчивый и оценивающий, скользнул по ее фигуре, задержавшись на лице.

– Ты… необыкновенна. И мне интересно, что за тайны скрываются за твоими янтарными очами.

Чжай Син почувствовала, как Чун Гун напрягся на ее плече, его безмолвное предупреждение витало в воздухе. Она встретила взгляд Цзи Чуна. В его глазах читался неподдельный интерес, вызов и… опасность.

Отказаться значило вызвать подозрения, оборвать нить, которая неожиданно связала ее с целью. Принять – войти в самое логово зверя, подставить себя под удар.

– Хорошо, я останусь. На ужин…

Она позволила себе тень улыбки, легкое, едва заметное движение губ, которое, однако, заставило его глаза вспыхнуть. Цзи Чун широко улыбнулся, и его лицо преобразилось, озаренное радостью.

– Отлично. Чжай Син, идем!

Цзи Чун повел ее вниз, к шумному, сверкающему золотом и шелком лагерю Клана Цин. Чжай Син шла рядом, чувствуя, как на нее ложится тяжесть десятков любопытных и недобрых взглядов охранников и знатных дам. Чун Гун тихо шипел ей на ухо, его карканье было похоже на скрежет камней:

– Ведьмочка, ты сошла с ума? Это же он! Цель! Ты идешь на ужин с тем, кого должна убить! Помни об этом!

Но она не реагировала. Ее янтарные глаза, холодные и ясные, были устремлены вперед, на спину Принца. В сумерках за ними, в звенящей тишине соснового бора, наблюдала бесстрастная маска шпиона, а на ее плече сидела черная птица, чьи желтые глаза видели все.

Игра началась. Ставка – её жизнь. А может, и душа.

Глава 11.

Шатёр клана Цин встретил их волной тепла, тяжелых ароматов дорогих благовоний и вина. Золотая вышивка на шёлковых стенах мерцала в свете нефритовых ламп. За столом из чёрного дерева сидели двое:

Мужчина (Цзи Шань) – в пышном жёлтом ханьфу, расшитом золотыми драконами. Лицо – словно высечено из гранита: резкие морщины у рта, взгляд суровый, неприятный, оценивающий, как цену раба на рынке.

Женщина (Цзи Лин Хуа) – в ярком оранжевом ханьфу, усыпанном рубинами. Несмотря на дорогие краски, лицо её было бледным от немой зависти, когда она увидела внешность Чжай Син.

Они восседали на высоких креслах с подлокотниками в виде фениксов – троны, подчёркивающие статус.

– Доброго вечера. Сегодня я рад приветствовать каждого из вас. Хочу представить вашему вниманию мою особенную гостью – Чжай Син. Цзи Чун легким жестом провел Чжай Син вперед.

Цзи Лин Хуа, женщина в рыжем, едва сдержала презрительный вздох, ее тонкие пальцы сжали край веера. Цзи Шань, мужчина, лишь медленно, с преувеличенной тяжестью склонил голову – кивок владыки, снисходительно допускающего в свое присутствие незначительного вассала.

– Знакомься. Это мой брат, верный соратник, прошедший со мной сквозь огонь и воду – Цзи Шань. И его прекрасная супруга – Цзи Лин Хуа.

Чжай Син сделала безупречный, отточенный поклон. Движение было выверенным, учтивым, но в нем не было ни капли подобострастия, лишь холодная, отстраненная формальность.

– Как интересно. Рада знакомству.

– Чжай Син, садись, прошу…

Цзи Чун указал на место рядом с собой, рядом со своим креслом. Он сам придвинул для нее подушку из парчи, и этот жест, столь простой и заботливый, прозвучал вызовом в натянутой тишине шатра.

Чжай Син склонила голову в благодарность и заняла указанное место. Ее осанка была безупречна, спина пряма, а руки изящно сложены на коленях. Молчаливая статуя совершенства и силы посреди этой удушающей роскоши.

– И как же ты удостоился чести познакомиться с ней, Цзи Чун? – Цзи Лин Хуа сладко протянула, играя раскрытым веером, но ее глаза, узкие и блестящие, как у гадюки, сверлили гостью, пытаясь найти брешь в ее броне.

– Она охотилась за шпионом у самых границ наших владений, – улыбнулся принц, бросив на Чжай Син быстрый, одобряющий взгляд. – Не мог не подойти и не восхититься такой отвагой и… грацией.

Чжай Син опустила взгляд, изображая скромность, которую тут же разбил визгливый, пронзительный крик Цзи Лин Хуа.

– Цзи Чун, что ты творишь?! Она с силой стукнула веером по столу, заставив звякнуть нефритовые чашки. – Что, если она и есть тот самый шпион?! Если она пришла сюда, чтобы убить тебя?! Выгони ее немедленно!

Тишина, наступившая после ее слов, повисла в воздухе густой, удушающей пеленой. Их взгляды утяжелились: тяжелый, оценивающий взор Цзи Шаня, пылающий ненавистью – Цзи Лин Хуа, вопрошающий – Цзи Чуна.

Чжай Син медленно подняла свои янтарные глаза. Не было ни страха, ни гнева, лишь бездонное, ледяное спокойствие горного озера.

– И в мыслях не было подобного. Оставьте свои фантазии при себе. – ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что слова прозвучали как приговор.

– Как ты смеешь?! – взвизгнула Цзи Лин Хуа, вскакивая на ноги. Ее лицо исказилось от внезапной ярости.

Чжай Син поднялась. Ее движения были плавными и полными невысказанной силы и ума.

– Принц, благодарна за приглашение, – обратилась она к Цзи Чуну, – Но, полагаю, мне действительно пора.

Цзи Чун стремительным движением накрыл ее руку своей ладонью. Его пальцы были удивительно теплыми и сильными, их прикосновение обожгло ее кожу, нарушив ледяную изоляцию.

– Цзи Лин Хуа, – его голос, обычно такой живой и открытый, вдруг зазвенел, как обнаженная сталь. – Я пригласил ее сюда. Она – моя гостья. Разве клан Цин славится тем, что бросается на гостей, как свора псов на бездомного щенка? Извинись. Сейчас же.

– Что?! Извиниться?! Перед Чжай Син…?! – Женщина задыхалась, ее грудь бурно вздымалась, а глаза метали молнии.

– Довольно! Прекратите! – Цзи Шань поднял руку, и его суровое, непроницаемое лицо вдруг расплылось в широкой, маслянистой улыбке дипломата, привыкшего гасить чужие скандалы.

– Ну что вы, как дети! Цзи Лин Хуа, ты ведь, конечно, пошутила, любовь моя? Просто попыталась разрядить обстановку?

Цзи Лин Хуа поймала взгляд мужа. Ее губы дрогнули, и на лице появилась вымученная, кривая улыбка.

– Конечно, дорогой, я пошутила…

– Значит, и извиняться не нужно, правда, Цзи Чун?

Принц сжал губы, чувствуя фальшь, но, видя, что открытый конфликт исчерпан, кивнул.

– Конфликт исчерпан. Цзи Шань поднялся, сделав насмешливый, неглубокий поклон в сторону Чжай Син:

– Взаимно. Рады знакомству. Мы, пожалуй, пойдем. Нас ждут дела.

Цзи Шань взял под локоть бледную от ярости и унижения Цзи Лин Хуа и почти выволок ее из шатра. На прощание та бросила на Чжай Син взгляд, полный такой немой ненависти, что казалось, воздух зарядился ядом.

Когда занавесь шатра захлопнулась, Цзи Чун тяжело вздохнул. Он подошел к Чжай Син, его взгляд искал ее глаза, полный искреннего смущения.

– Прости. Это… было безобразно. Этого больше не повторится.

Цзи Чун снова взял ее руку, и на этот раз его большой палец нежно, почти неосознанно, провел по ее ладони.

Этот жест был настолько интимным, так явно нарушал все границы условностей, что Чжай Син почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

«Что это? Игра? Или… нечто иное?» – мысли метались в ее голове с безумной скоростью. Она подавила непроизвольную дрожь, заставив свой голос звучать ровно и холодно:

– Не страшно. Я понимаю. Ты – наследник. Их тревога за твою безопасность… законна, ясна.

– Не стоит их оправдывать. Я и сам в состоянии постоять за себя. И за тех, кто мне дорог.

Цзи Чун широко улыбнулся, и его взгляд, теплый и настойчивый, впился в черты ее лица, словно пытался разгадать самую сокровенную тайну. Затем он сделал шаг назад, словно давая ей передохнуть.

– Чжай Син, прогуляемся? Хочу показать тебе наш лагерь. Завтра мы выдвигаемся дальше.

– Не против. – ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, неуловимая усталость.

Они вышли из душной, наполненной интригами атмосферы шатра в хрустальную свежесть зимней ночи. Холодный воздух обжег легкие, и Чжай Син с наслаждением вдохнула его полной грудью.

Цзи Чун повел ее по огромной территории лагеря клана Цин.

Затем показал многие интересные вещи с гордостью хозяина: десятки шатров из цветного шелка, охраняемые воинами в сияющих доспехах, откуда доносился смех и звон бокалов; тесные, пропахшие дымом палатки простых солдат, греющихся у костров; грозные ряды осадных орудий, покрытых инеем.

Они остановились под навесом у догорающего костра. Чжай Син присела на грубую колоду, а Цзи Чун остался стоять рядом, его фигура вырисовывалась темным силуэтом на фоне звездного неба.

– Цзи Чун, – она посмотрела на языки пламени, избегая его взгляда. – Зачем вам перевал «Чжунлин» ?..

Он заметил, как она слегка сжала плечи от пронизывающего холода. Не говоря ни слова, он снял свой тяжелый плащ из черного бархата, подбитый мягким горностаем, и накинул его ей на плечи.

– Возьми. Согреешься.

Этот простой, заботливый жест обжег ее сильнее, чем пламя костра. Она почувствовала, как что-то тает внутри, и поспешно прошептала:

– Спасибо. Мне приятно.

– У нас почти ничего не осталось, Чжай Син, – его голос снова стал серьезным. – Наши земли истощены, ресурсы на исходе. Людям нечем питаться. Это нужно остановить. Перевал «Чжунлин» – наш путь к выживанию, и спасению.

«Конечно. Сначала убиваете ради выживания. После – ради забавы. Как когда-то охотники, загнавшие меня, растерзавшие Чун Гуна»

– Но почему не попробовать восстановить то, что есть? – спросила она вслух, и в ее голосе прозвучала неподдельная искренность. – Завести скот, выращивать новые культуры. Начать развиваться самим, а не отнимать чужое?

Цзи Чун задумался, его взгляд ушел вглубь себя. Искренность в его глазах была неожиданной.

– Не знаю. Я и отец… мы часто задаемся тем же вопросом. Но народ ропщет, требует действий. И я их понимаю. Голод – не лучший советчик, но очень настойчивый, и крайне опасный.

«Не понимаю. Обманывает? Заигрывает? Или же ищет сочувствия?» – анализировала Чжай Син, наблюдая за ним.

– Славная молва о вас ходит, Принц, – она подняла на него свои янтарные глаза, и в них играли отблески пламени. – Считают, что вы – тиран. Не щадите ни людей, ни зверей.

– Кто говорит? Считает? – его взгляд мгновенно заострился, в нем мелькнула тень того самого жестокого правителя, чьим образом он был окутан.

– Не важно. – она пожала плечами, укутанными в его плащ.

– Но что насчет тебя, Чжай Син? – он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Слишком близкой.

– Как думаешь? Каков я на самом деле?

Чжай Син встала, но он был уже совсем рядом. Его дыхание, белое облачко на морозном воздухе, касалось ее щеки. От него пахло дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, и опасным.

– Какая разница, что я думаю? – прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, сдавленным.

– Большая, Чжай Син. Огромная… – он приблизился еще на полшага, и теперь она видела каждую ресницу, каждую тень на его лице.

– Не уходи. Позволь мне… узнать тебя…

Чжай Син впервые за долгие годы испытала чувство, которого, как ей казалось, она была начисто лишена. Щеки ее вспыхнули предательским румянцем. Странное, сдавливающее горло тепло разлилось внутри, сковывая волю и отупляя разум. Стеснение. Паническое, животное, всепоглощающее.

– Прости… мне пора…

Не оглядываясь, Чжай Син побежала прочь, к отведенной ей маленькой палатке на самом краю лагеря, оставив его одного у догорающего костра с плащом в руках, еще хранившим ее тепло…

Цзи Чун не стал преследовать. Он поднял свой бархат, вдохнул едва уловимый аромат, оставшийся от нее, и смотрел ей вслед, а на его губах играла тень задумчивой, почти торжествующей улыбки.

– Хорошая, нежная, искренняя, – прошептал он в ночную тишину.

– Я знаю. Чувствую. И когда-нибудь… я разгадаю все твои тайны.

В тени ближайшего шатра Чун Гун, наблюдавший за этой сценой, громко каркнул: звук был похож и на предостережение, и на горькую насмешку.

Игра усложнялась с каждым мгновением. Перевал «Чжунлин» ждал впереди, а в сердце холодной охотницы, созданной для убийства, поселился первый, тревожный и совершенно непозволительный огонек. И это пламя было разожжено не ненавистью. А чем-то иным, куда более опасным.

Глава 12.

Тишина в ее покоях была обманчивой. За тонкими стенами из кожи и войлока доносился приглушенный гул ночного лагеря: перекличка стражей, ржание коней, далекий смех.

Но внутри маленькой палатки, отведенной ей, царило гнетущее безмолвие, нарушаемое лишь трепетным пламенем масляной лампы.

Чжай Син лежала на жесткой походной кровати, но сон бежал от нее, как дикий зверь от огня. Мысли метались меж молотом приказа Колдуна и наковальней странной, тревожной теплоты, которую вызывал в ней Цзи Чун.

И тогда усталость и напряжение сомкнули над ней свои крылья.

Она бежала по лесу, но не зимнему, скованному льдом, а по-летнему, усыпанному полевыми цветами. Воздух был густ и пьянящ, напоен ароматом хвои, влажной земли и дикого меда.

Солнечные лучи пробивались сквозь кружевную листву, золотя ее кожу. Она смеялась, и звук был легким, свободным, принадлежащим не ей. Сзади ее обняли крепкие, надежные руки.

Голос, низкий и до боли родной, прошептал на ухо:

– Как же я счастлив, лисичка. – Я тоже счастлива, волчонок. – ее собственный голос звучал беззаботно, как журчание ручья.

Она обернулась, но лицо мужчины тонуло в солнечном сиянии, лишь ощущение его близости было явственным и целительным.

Рядом, смеясь и догоняя друг друга, бежали дети: мальчик лет семи с черными непослушными вихрами и девочка помладше, с двумя смешными косичками, в руке она сжимала увядший одуванчик.

– Папочка, смотри! – крикнул мальчик, и мужчина подхватил дочь на руки, закружил, целуя в макушку. Девочка звонко смеялась.

Женщина, бывшая ею и не ею, притянула к себе сына, чувствуя тепло его маленького, надежного тела, вдыхая чистый, детский запах его волос.

Счастливые, цельные, улыбающиеся друг другу и миру.

Это была жизнь, о которой она не смела и мечтать. Жизнь, где она была не орудием, не лисой в человечьей шкуре, а просто женщиной. Любимой.

И вдруг – кровь. Алая, густая, как смола. Пятна появились ниоткуда, расплываясь на ее белом платье, на светлой рубахе мужа, на щечке дочери.

Счастливая картина задрожала, поплыла, распадаясь, как мокрая акварель. Цветы вокруг почернели и сгнили в одно мгновение. Река застыла грязным, потрескавшимся льдом. Воздух наполнился гарью и криками.

Чжай Син проснулась. Вскрикнула. Резко села на постели, вся в холодном поту и… слезах. Она провела дрожащей ладонью по мокрому лицу, смотря на свои пальцы с немым ужасом.

– Что со мной произошло? – прошептала она, сжимая простыню в белых от напряжения пальцах. Растерянность сменилась ледяным, пронизывающим страхом.

– Это похоже на…слезы? – Чжай Син не плакала с того дня, когда умирала в своем лисьем обличье, под грубыми руками охотников.

Колдун выжег и эту слабость. Или нет?

Черная тень метнулась к ее ложу. Чун Гун уселся на сундук в ногах кровати, его желтые глаза-серпы бурили ее в полумраке.

– Ведьмочка, заиграешься ты, честное слово, – прошипел он, и в его каркающем голосе слышалась неподдельная тревога.

– Снится тебе всякая дребедень! Я передам Колдуну, что ты и ночами теперь медлишь! Не исполняешь приказ! Он с тебя шкуру сдерет!

Чжай Син резко встала. Холод вернулся в душу, вытесняя сонный кошмар и ту теплоту, что пыталась в ней зацепиться.