Истинное Предназначение

Это была… смерть? Она не знала. И не могла знать.

«Очнись…»

Слово. Не звук. Не голос. Это было эхо, далекое, как из другого измерения. Вибрация в самой сердцевине пустоты. Оно не принадлежало холоду. Оно было… теплым. Навязчивым.

«Чжай Син, прошу тебя…»

Тот же источник. Но намного ближе. Настойчивее. В нем была сила, пробивающая ледяной панцирь небытия. Сила, которая не позволяла окончательно раствориться. Холод отступил на мгновение, сменившись оглушительным звуком.

Невыносимо давило на грудь. Что-то теплое и влажное с силой вдавливалось в ее губы, выталкивая из легких соленую воду и пустоту. Глоток воздуха. Очень резкий, болезненный, но… живой.

Это был… Цзи Чун.

Его лицо было первым, что она увидела, когда веки, слипшиеся от соли и усталости, насильно разлепились. Оно висело над ней, мокрое, бледное, искаженное гримасой абсолютного ужаса. В глазах, обычно таких уверенных и насмешливых, бушевала паника. Его губы были всего в дюйме от ее губ.

Он только что… Искусственное дыхание.

Чжай Син попыталась вдохнуть сама – резкий спазм, хриплый, раздирающий кашель. Соленая вода хлынула изо рта и носа. Тело содрогнулось в конвульсивной дрожи, возвращаясь к жизни через боль.

Холод снова охватил ее, но теперь это был пронизывающий до костей мороз мокрой одежды и ночного ветра с океана. Вздох: глубокий, хрипящий. Воздух заполнил легкие, обжигая.

Она открыла глаза снова, яснее. Увидела его – Цзи Чуна, стоящего на коленях рядом с ней на узкой каменной полке, едва выступающей над бушующей бездной.

Его одежда промокла насквозь, темные волосы слиплись. Он смотрел на нее так, словно только что вытащил из могилы самое дорогое сокровище.

– Ты… жива… – его голос сорвался, хриплый от напряжения и соленой воды. В нем не было лжи, только голая, настоящая правда пережитого ужаса.

Цзи Чун приподнял ее, осторожно, но крепко поддерживая за спину. Ее голова бессильно упала ему на плечо. Взгляд скользнул вниз по себе. Темное ципао промокло, облепило тело, как вторая кожа.

Она обратила внимание на воротник. Он был расстегнут. Не сильно, не до неприличия, но достаточно, чтобы открыть ключицы и часть груди.

Необходимость. Для дыхания. Для спасения. Но знание это не согревало. Лишь усиливало ощущение уязвимости, наготы перед врагом.

Тем временем он тыльной стороной ладони, шершавой от соли и камней, дотронулся до ее лица, до скулы. Прикосновение было невероятно нежным, осторожным. Он смахнул мокрую прядь, прилипшую к щеке.

Заправил прядку волос за ухо. Жест интимный, нежный, совершенно не уместный здесь, на краю гибели, между ними – палачом и жертвой.

– Чжай Син, я так боялся за тебя. – его голос все еще дрожал. В нем не было ни капли притворства. Этот голос, этот жест, эта неподдельная забота нанесли удар сильнее любого кинжала.

Страх его доброты, его тепла, его… человечности.

И все, что в ней выдрессировали, все, чем она должна была быть: орудием, инструментом, воплощением мести Хао Тяня – восстало против этого кощунственного контакта.

Она отскочила от него, как от огня. И ловким рывком, не думая о том, что за спиной – пропасть и ревущие волны. Ее спина ударилась о холодную, шершавую скалу.

Чжай Син забилась в угол крошечного уступа, поджав колени. Тяжело дыша. Каждый вдох рвал горло. Глаза, широко распахнутые янтарные озера, полные животного ужаса, были прикованы к нему. Рука метнулась под разорванный подол ципао.

Она достала кинжал. Тот самый, что не сумела вонзить ему в сердце. Лезвие дрожало в ее руке, но было направлено прямо на него. Пригрозила. Без слов. Взгляд говорил за нее:

«Не подходи!» Цзи Чун замер. Он не попытался приблизиться. Его лицо отражало лишь шок и горькое, глубокое непонимание.

– Почему ты боишься меня? – спросил он тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть. Звук его голоса резал тишину между ревом волн. – Чжай Син, поговори со мной. Скажи хоть слово.

Слова, наконец, вырвались из ее пересохшего горла, хриплые:

– Что… мне нужно тебе сказать? Ты… кажешься хорошим. Но не известно, кто ты… на самом деле? Чжай Син сглотнула ком в горле. – Зачем… спас? Зачем рисковал? Я же… я…

Он посмотрел на нее, на дрожащее лезвие, на ее изможденное, испуганное лицо. Но в его глазах не было гнева, только глубокая печаль и та же непостижимая для нее решимость.

– Спас, потому что не мог иначе. – ответил Цзи Чун, и это прозвучало так безумно, так невероятно, что Чжай Син только сильнее вжалась в скалу. Он видел ее смятение, ее недоверие, ее ужас.

И тогда он сделал нечто немыслимое. Он подошёл вплотную. Медленно, не делая резких движений. Остановился в шаге от дрожащего клинка. Подставляя свою шею под лезвие. Смотрел прямо ей в глаза, без тени страха перед оружием в ее руке. Только перед ее страхом перед ним.

– Чжай Син, клянусь жизнью моих предков и честью клана Цин. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Не бойся меня. – его голос был тихим, но полным железной уверенности.

Они замерли. Она с кинжалом у его горла. Он – подставляя ей это горло. Доверие против страха. Жизнь против долга убийцы.

В его глазах она не увидела лжи. Увидела лишь ту самую непоколебимую доблесть, о которой он говорил, обращенную теперь на защиту… ее. От него самого? От ее собственных демонов? Рука с кинжалом дрогнула сильнее.

Чжай Син отвела взгляд. Не выдержала этого взгляда, этой немыслимой открытости. Лезвие опустилось. Она опустила руку. Кинжал бессильно упал на камень с глухим лязгом. Но облегчения не пришло.

Она начала трястись: мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Губы посинели от холода и шока. Руки дрожали, пытаясь бессмысленно стянуть мокрую ткань ципао на груди.

Силы окончательно покинули ее. Она была разбита. Физически. Душевно. Преданная своим создателем, спасенная своей жертвой.

– Позволь мне помочь тебе. – снова сказал Цзи Чун, голос мягкий, но настаивающий. Он видел, как она замерзает.

– Не… нужна мне твоя… помощь. – прошептала она, но это был лепет совершенно беспомощного существа.

Слова потеряли всякую силу и смысл.

Вместо ответа он развел костер. Довольно быстро, ловко, используя сухие веточки и мох, забившийся в расщелины скал. Небольшое, но яркое пламя запылало, отбрасывая дрожащие тени на камни и их лица.

Затем он снял с себя верх одежды, тяжелый, промокший, но все еще теплый от его тела камзол, и накинул на нее. Довольно широкая и грубая ткань упала на ее плечи, тяжелая и влажная, но несущая драгоценное тепло.

Потом он обнял ее, осторожно, стараясь не напугать, притягивая к источнику тепла, согревая своим телом. Его руки терли ее ледяные руки, его дыхание согревало ее мокрые волосы.

Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

– Я знаю, как… знаю, где выход. – прошептала она, пытаясь встать, но ее ноги не слушались.

– Чжай Син, поспи, не спеши. – произнес он, укладывая ее поудобнее, подальше от края, ближе к теплу костра, укрывая своим камзолом как одеялом.

«Чжай Син, я буду ждать столько, сколько нужно.»

Его слова стали последним якорем. Сознание снова начало уплывать, но теперь это была не пустота, а тяжелая, беспросветная тьма изнеможения. И в этой тьме, в бреду, она начала шептать. Обрывки фраз, полные ужаса и мольбы:

– Это… не я… нет… прошу… не убивай… Он… доверяет… Цзи Чун… ущелье… не идти… там… стой… не пускай… Колдун… ждет… стой…

Цзи Чун сидел рядом, подкладывая ветки в костер. Он наклонился ближе, прислушиваясь. Слова были хаотичны, но в них прорывался леденящий ужас, знакомый ему по полям сражений – предчувствие западни.

– Что же происходит с тобой? – прошептал он, глядя на ее беспокойное лицо. Она слабо забилась в его руках. – Что ты видишь? Чего боишься?

Цзи Чун огляделся. Они были на узком уступе. Но в одном месте он заметил просвет. Темная щель между двумя глыбами. Воздух оттуда тянуло сыростью, но и… возможностью пути. Он зажег факел и сунул его в щель. Узкий, но проходимый лаз уходил вверх, внутрь скалы.

– Невероятно, можем пройти. – произнес Цзи Чун, но слова Чжай Син эхом отдавались в его голове:

«Ущелье… Не идти… Стой… Смерть…»

Он посмотрел на беззащитную женскую фигуру, на ее синие губы. Идти сейчас, тащить ее через этот опасный лаз? Это было равносильно убийству.

Он погасил факел. Прошли сутки, двое. Костер горел почти непрерывно. Цзи Чун ловил рыбу, находил пресную воду, пытался согреть и напоить ее.

Но Чжай Син так и не проснулась. Она металась в бреду, шепча те же страшные предупреждения, иногда открывала глаза, но взгляд был мутным, невидящим. Силы таяли.

На третий день они покинули это место. Он поднял ее на руки, затем обернул остатками своей сухой одежды, и вынес наружу, на открытое место, где их могли заметить. Он знал, что медлить нельзя.

Цзи Чун двигался обратно к лагерю. Нес ее бережно, но настойчиво. Его собственные силы были на пределе, но он не останавливался. Ее слабое, прерывистое дыхание было единственным, что заставляло его идти вперед.

Когда он, шатаясь от усталости, наконец увидел знакомые очертания шатров Клана Цин на горизонте, облегчение смешалось с новой тревогой. Его заметили дозорные. Поднялась суматоха.

Подбежал Цзи Шань. Лицо его было багровым от гнева и непонимания.

– Цзи Чун! Чем ты думал?! Исчез на три дня! – он толкнул его, не заботясь о том, что тот держит на руках беспомощную девушку.

– Мы думали, ты мертв! А ты… что… ради этой… – он презрительно ткнул пальцем в сторону Чжай Син, – … чужестранки рисковал жизнью?!

Цзи Чун едва удержал равновесие, крепче прижав к себе Чжай Син. Его взгляд, усталый, но внезапно острый, встретился с взглядом «брата».

– Прости, Цзи Шань. Ты же знаешь. Не мог поступить иначе.

– Что ты говоришь?! Не мог иначе?! – Цзи Шань фыркнул, его голос зазвучал ехидно. – Чего ты так об этой чужестранке печешься? Разве можно ставить свою жизнь выше чужой? Ты – наследник престола!

Цзи Чун посмотрел на него с прищуром. Первый раз с возникшим недоверием. Голос его упал до опасного шепота:

– Интересно. А если бы… моя жизнь была на кону? Если бы я лежал там, на том уступе, умирающий? Получается ты бы… бросил меня?

Цзи Шань отступил на шаг. Его ехидная улыбка замерла, сменившись на миг неподдельным удивлением, а затем – холодной маской.

Он махнул рукой, стараясь вернуть прежний тон, но в нем уже не было прежней теплоты, только фальшь:

– Ой, что ты такое говоришь, брат! – ехидно улыбнулся он, и быстро перевел разговор: – Цзи Чун, Ты же сказал, что нашел вход. И где же он находится? Давай отправимся туда, как отдохнешь. Армия ждет приказа.

Цзи Чун посмотрел на бледное лицо Чжай Син у себя на руках. Решение созрело мгновенно и было непоколебимым.

– Нет никакого входа, – сказал он громко и четко, чтобы слышали приблизившиеся воины и советники. – Цзи Шань, мы отправляемся домой.

Солгал Цзи Чун, глядя «брату» прямо в глаза.

– Это был тупик. Но мы можем перебраться через море. Нужны лодки, морские суда. Это может занять месяцы. Сейчас мы не готовы. Возвращаемся.

Цзи Чун прошел дальше, сквозь расступившуюся толпу, неся Чжай Син к своему шатру. Он чувствовал на спине тяжелый, полный недоумения и скрытой ярости взгляд Цзи Шаня. У входа в шатер стоял старый лекарь.

Цзи Чун бережно передал ему Чжай Син.

– Сделай все, что можешь. Она должна жить.

Когда тяжелая ткань шатра упала за его спиной, он позволил себе дрогнуть. Прислонился к столбу, закрыв глаза. Перед ним стояли образы: бледное лицо Чжай Син, ее ужас перед ним, ее предсмертный шепот… и холодные, оценивающие глаза Цзи Шаня.

«Клан Цин ждет.» – эхом отозвалось в его памяти.

Но чего они ждали на самом деле? И кем был его «брат»?

Впервые за долгие годы Цзи Чун почувствовал себя абсолютно одиноким посреди своего же лагеря. И единственным, кто вызывал в нем сейчас жгучую потребность защитить, была та самая девушка с янтарными глазами, что лежала без сознания в его шатре. Та, что должна была его убить.

Ирония судьбы была ледяной, как бездна, из которой он ее вытащил. Игра вступила в новую, смертельно опасную фазу.

Глава 16.

Чжай Син очнулась только спустя две недели. Сознание вернулось медленно, как сквозь толщу теплой, тяжелой воды. Первое, что поразило ее – не боль, а запах благовоний: яркий, тонкий, сложный, напоминающий сандал, жасмин и что-то неуловимо пряное. Воздух был тихим, почти священным.

Она открыла глаза. Потолок был высоким, сводчатым, украшенным сложной резьбой по темному дереву, инкрустированной золотом. Свет лился мягко из высоких, узких окон, затянутых тончайшим, почти прозрачным шелком цвета слоновой кости.

Стены были обиты шелком глубокого синего оттенка, расшитым золотыми нитями в виде летящих журавлей и цветущих лотосов. Повсюду стояли изящные лаковые столики, вазы с живыми орхидеями невероятной красоты, курильницы из нефрита, источавшие тот самый дурманящий аромат.

Комната была украшена золотом. Дорогими шелками. Повсюду царил запах благовоний. Это были не просто покой. Это была обитель принцессы.

Или очень дорогой пленницы.

Рядом с кроватью мелькнуло движение: кто-то попытался протянуть к ней руки. Молодая девушка в скромном, но качественном ханьфу служанки, видимо, хотела поправить шёлковое покрывало. Янтарные глаза вспыхнули.

Рефлексы, выкованные годами у Хао Тяня, сработали быстрее мысли. Она схватила служанку за руку. Хватка была стальной, несмотря на слабость. Девушка вскрикнула от страха и боли.

– Госпожа, простите! – вырвалось у нее, глаза округлились от ужаса.

– Что ты делаешь? – голос Чжай Син звучал хрипло, но уверенно.

– Хотела… хотела поправить одеяло. Вы сбросили его во сне.

Чжай Син замерла, осознавая ситуацию. Слабость все еще клокотала в мышцах, но ясность вернулась.

– Ничего. – она разжала пальцы, откинулась на подушки.

Чжай Син оглядела себя. Она была одета в белую сорочку, похожую на пижаму, из нежного, струящегося шелка.

Мысли роились в сознании, порождая множество вопросов:

– Кто… переодел меня? Как я оказалась здесь? Что это за место?

– Это была я, Госпожа. – служанка робко опустила взгляд, потирая запястье. – Никто больше не прикасался к вам.

– Сам принц Цзи Чун принес вас сюда и выделил эти покои. Прямо напротив – его покои. – она сделала едва заметный жест в сторону двери.

– Вы находитесь в сердце дворца империи Цин.

– Понятно. – Чжай Син закрыла глаза на мгновение. Дворец Цин. Сердце львиного логова. – Оставь меня. Хочу побыть одной.

– Хорошо, тогда оставлю одежду тут. – служанка кивнула на стул, где аккуратно было разложено платье.

Она сделала шаг к двери, но обернулась. – Сам принц Цзи Чун… он каждый день спрашивал о вас. Очень волновался. Приходил сюда и…

– Пожалуйста, выйди. – настойчиво попросила Чжай Син. В ее голосе прозвучала усталая, но непререкаемая власть. Служанка быстро ретировалась.

Именно в этот момент в окно влетел Чун Гун. Черная тень метнулась с подоконника внутрь, бесшумно приземлившись на резную спинку кровати.

Он сел рядом с ней. На кровать. Начал топать лапами.

– Ведьмочка! Где ты пропадала?! Две недели! Две! Я чуть перья не повыдергивал от волнения! Думал, тебя в бульон сварили эти желтохвосты!

– Неужели сам Чун Гун тосковал по мне? Не верится…

Это ощущение «нормальности», пусть и в виде язвительного ворона, было глотком воздуха.

– Очень смешно! Хамка! – он распушился, но желтые глаза смягчились. Чжай Син едва заметно улыбнулась.

– Вижу, ты идёшь на поправку. Хоть что-то радует. – заметил он, оглядывая ее. – Но личико не забудь накрасить. Бледная, как привидение. Твои янтарные глазки должны гореть и блистать!

– Ясно. Лети уже отсюда. – сказала Чжай Син, делая вид, что сердится. И начала разгонять его руками. – И не смей подглядывать!

Чун Гун с негодующим карканьем выпорхнул в окно.

Чжай Син закрыла окно, и осталась одна в звенящей роскоши. Она встала, ощущая слабость в ногах, но решимость внутри. Подошла к платью. Оно лежало на стуле – не просто одежда, а заявление. Подаренное принцем. Красное, как спелый гранат, как кровь, как страсть.

Шелк высочайшего качества, с элегантной вышивкой золотыми и черными нитями, изображавшей переплетающиеся драконов и фениксов – символы императорской власти и вечной любви.

Платье было сконструировано так, чтобы подчёркивать фигуру, облегать и соблазнять. Рядом с платьем стояла небольшая ваза с нежными белыми орхидеями. Увидела цветы и записку. Красивый, мужской почерк:

«Чжай Син, приходи, как станет лучше. Цзи Чун.»

Сердце сжалось. Она должна была убить этого человека. А он… он дарил ей платья цвета страсти, любви… и ждал. Чжай Син оделась. Шелк скользнул по коже, как прикосновение.

Она накрасилась с привычной тщательностью: легкий тон, подводка, подчеркнувшая разрез янтарных глаз, чуть румян на скулах, прозрачный блеск на губах. Причесала волосы и сделала элегантный пучок с небольшими прядками, спадающими на шею. Посмотрела в зеркало.

Отражение было безупречным, прекрасным оружием в одеждах роскоши. Но в глубине янтарных глаз горел вопрос, сжигавший ее изнутри:

«Неужели… он действительно спас меня?»

Решение было принято. Она вышла.

Дворец Империи Цин поражал воображение. Бесконечные галереи с резными колоннами из черного дерева уходили вдаль. Потолки, расписанные сценами из мифов и сражений, терялись в вышине. Повсюду сверкало золото.

Стены из полированного камня или покрытые росписями на шелке. Внутренние дворики с миниатюрными садами, журчащими ручьями и причудливыми камнями. Воздух был напоен ароматом дорогих благовоний. Это был символ многовекового могущества, застывший в камне, дереве и шелке. Чжай Син прошла вперед, следуя указаниям служанки к покоям принца.

И вдруг, огибая угол галереи, в нее врезался маленький кареглазый мальчик, лет восьми. Он отскочил, потер лоб, но вместо извинений зачарованно всмотрелся в нее.

Его глаза, большие и темные, были полны детского любопытства и восхищения. Она села на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Незнакомая мягкость тронула ее черты. Улыбнулась.

– Ничего не болит? – мальчик, не говоря ни слова, протянул руку и потрогал ее лицо, точнее, прядь волос, выбившуюся из пучка. Его пальчики были нежными и теплыми.

– Цзи Мин! Остановись! Перестань убегать! – резкий голос разрезал тишину. Прибежала Цзи Лин Хуа.

Увидев сцену, ее лицо исказилось гневом и страхом. Она отдернула руку сына так резко, что он чуть не упал, и стукнула его по спине.

– Ты что делаешь?! Говорила же! Не подходить к ней! – мальчик расплакался, больше от неожиданности и обиды, чем от боли.

– Хватит ныть! Уже не маленький! – фыркнула Цзи Лин Хуа, но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

Она посмотрела на Чжай Син, подошла к ней вплотную. Ненависть и страх пылали в ее взгляде.

– Меня можешь не обманывать, я тебя насквозь вижу. Со мной не сорвешься. Или ты думаешь попала сюда и останешься здесь? – прошипела она так тихо, что услышала только Чжай Син.

Чжай Син поднялась во весь рост. Янтарные глаза смотрели на Цзи Лин Хуа с холодным презрением и… жалостью.

– Закончили? Не понимаю. И никогда не пойму. Разве можно так себя вести с маленьким ребенком? Собственным сыном?

– Не тебе меня учить, как быть матерью, чужестранка! – она грубо схватила за руку всхлипывающего сына, отвернулась и пошла прочь, увлекая его за собой. – Убирайся с моей дороги! И… и я слежу за тобой!

Чжай Син смотрела им вслед. Тяжелый камень лег на сердце. Этот дворец был прекрасен и… смертельно опасен.

Чжай Син продолжила путь. Около комнаты принца стояли двое стражников: суровые, непроницаемые. Она остановилась перед ними.

– Принц Цзи Чун ожидает меня. Сообщите ему.

Один из стражников кивнул, постучал в тяжелую дверь из черного дерева, украшенную инкрустацией и что-то сказал. Дверь открыли.

– Чжай Син, заходи. Я ждал тебя. – раздался изнутри знакомый голос, теплый и взволнованный.

Комната Принца Цзи Чуна: контраст с ее покоями был разительным. Здесь царила сдержанная, почти спартанская китайская стилистика воина и мыслителя. Меньше золота, больше темного, полированного дерева.

Стены – простые, покрытые тростниковыми обоями или шелком глубокого синего цвета. Книжные шкафы, заполненные свитками и фолиантами. Стойка с оружием – изысканные, но явно боевые мечи и лук. Большой письменный стол, заваленный картами и документами.

Мастерский уголок: верстак, инструменты, куски дерева, металла, камня. Он сидел в центре спиной к ней. Согнувшись над верстаком, что-то мастерил. Концентрированный свет масляной лампы падал на его руки и заготовку. Он стер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив темную полосу.

Услышав шаги, он обернулся.

Его лицо осветилось такой искренней, ослепительной радостью, что Чжай Син на мгновение ослепла. Он подбежал к ней. Хотел обнять, но… остановился, не решился. Руки повисли в воздухе, сжались в кулаки.

– Чжай Син! Как я рад! Ты очнулась! Я благодарен…

– Это я должна тебя благодарить. Спасибо…

– Не стоит. Ты здесь, со мной… другого мне и не нужно.

Его тепло, его радость, близость – все это было огнем, обжигающим ее ледяную броню. Он повел ее за собой вглубь комнаты, к мастерскому столу.

– Чжай Син, я сделал для тебя небольшой подарок. – он бережно взял украшение с мастерского стола и представил Чжай Син.

Это был кулон. Сердцевину его составлял великолепный гранат – не огненно-красный, а глубокий, почти черный в тени и вспыхивающий густым вишневым пламенем на свету.

Камень был обрамлен тончайшей ажурной оправой из темного, почти черного серебра, напоминавшей переплетенные ветви. Работа была потрясающей – ручная работа, филигранная, дышащая силой и изяществом.

– Я… не могу это принять. Прости.

– Но это просто подарок. Я старался, делал сам. Пока ты была без сознания. Чжай Син, честно. Просто хотел порадовать тебя…

– Принц, я… – начала она. – Не зови меня так. – перебил он мягко, но настойчиво. – Не стоит. Просто Цзи Чун.

Она замерла, глядя ему в глаза. В них не было игры. Была только искренняя просьба. – Хорошо. Спасибо, Цзи Чун.

Чжай Син взяла кулон: тяжелый, прохладный. Символ… чего?

Повернулась к зеркалу, висевшему рядом. Приложила кулон к шее. Камень заиграл на ее бледной коже, как капля застывшей крови и страсти. Отражение было прекрасным и… таким чужим.

– Я не заслуживаю тебя, Цзи Чун. – произнесла шепотом, почти не надеясь, что он услышит. – Что? Не расслышал. – он шагнул ближе.

– Ничего. Не обращай внимания. – она быстро овладела собой, обернулась. Посмотрела ему в глаза. – Спасибо, Цзи Чун, мне пора.

– Подожди. – он схватил ее за руку, нежно, не отпускал. – Чжай Син, останься со мной. Поговори. Хоть немного. Я так многого прошу?

Его взгляд был таким молящим, таким открытым. Она не смогла отказать. Чжай Син села рядом с ним на низкий диван у окна.

– Цзи Чун, в итоге, что с перевалом «Чжунлин»?

– Не пошли. – ответил он твердо. – Уверен, что смогу переубедить отца… но у нас есть всего пару месяцев, пока не отстоятся корабли и лодки. Вместе мы что-нибудь придумаем. Он посмотрел на Чжай Син.

– Но почему ты остановился, хотя нашел вход?

Он взял ее руки в свои. Его ладонь была теплой и шершавой от работы.

– Я верю тебе, Чжай Син. – его голос стал тише, но наполнился такой силой чувства, что воздух вокруг словно сгустился. – Знаю, что должен был поступить иначе, но не смог… потому что полюбил тебя.

Она застыла. Дыхание перехватило, сердце замерло. Мир сузился до его лица, до его глаз, полных обнаженной правды.

– Что… что ты сказал? – прошептала она, не веря своим ушам.

– Сказал, что люблю. – повторил он, не отводя взгляда. – Как увидел тебя тогда, на перевале, понял, что не могу жить, дышать без тебя. Не видеть твоих янтарных глаз. Такой необъятной красоты. Ты потрясающая, Чжай Син.

– Прости, я… не хорош в признаниях, но…

Он не успел договорить. Она закрыла его слова поцелуем.

Это был взрыв всего, что копилось внутри – страха, благодарности, непонимания, запретного влечения, отчаяния от его слов. Поцелуй был огненным, требовательным, попыткой заглушить невыносимую правду его чувств и свою собственную измену.

Он углубил поцелуй. Ответил с такой же страстью, с таким же отчаянием. Руки прошлись по ее телу – по спине, по талии, прижимая ее ближе. Обнял так крепко, как будто хотел вобрать в себя, защитить от всего мира. Она тонула в этом поцелуе, в его тепле, в его силе.

Но потом мысль, острая и холодная, как лезвие кинжала, пронзила блаженство: «Он любит меня. А я должна его убить. Хао Тянь ждет.»

Она разомкнула поцелуй, резко, как от ожога. Глаза ее, широко распахнутые, были полны паники и ужаса перед тем, что она только что сделала, перед тем, что она «чувствовала».