Последний шанс империи

Спать поплелись мрачные и угрюмые. Да и ночь оказалась точно такой же, как и накануне, – жаркой и душной. Виталий с тоской вздохнул. Он-то привык в самые лютые морозы оставлять в квартире форточку полуоткрытой, а тут чуть ли не пекло. Оставалось помянуть недобрым словом сладко похрапывавшего Осипенко. И главное – не упрекнёшь: сегодня у Гриши была уважительная причина для раскочегаривания печи – пёк хлеб. Оставалось продолжать ворочаться на своей лавке.

Да ещё, как назло, мысли.

Это он вслух сказал, что их занесло невесть как и зачем на Рязанщину, а ведь в голове у него промелькнуло и ещё одно предположение. Наводили на него всё те же странности – полное отсутствие электричества, бытовых электроприборов и прочих современных вещей. Ну хоть бы для смеха отыскалась одна-единственная дешёвенькая алюминиевая ложка или пластмассовая рукоять у ножа – так ведь нет, сплошное дерево.

Да и документы… Ну хорошо – бандиты забрали новые паспорта и не нашли старые, допотопные. Пускай. Но уж очень сильно совпадало с возрастом погибших. Ладно Григорий Савельевич Парамонов. Убитому мужику можно смело давать от сорока до пятидесяти, и поди пойми, сколько ему лет на самом деле. То же самое его мать и жена, но дети…

Он ведь не сказал своим спутникам, что во время небольшой прогулки вокруг избы набрёл на маленькое кладбище с тремя могилками, и над каждой стояло по деревянному кресту. Честно говоря, Виталий совершенно не разбирался, что происходит с деревом по прошествии, скажем, десяти или двадцати лет, но на столетний срок – в этом он был убеждён – кресты никак не тянули, а один и вовсе выглядел весьма свежо. Имелись на крестах и пометки, правда, весьма блёклые, но прочитать удалось. На двух стоял тысяча девятьсот двенадцатый год, а на третьем, самом свежем, – тысяча девятьсот семнадцатый. Были на них и имена: Настасья, Марфа, Митрофан – то есть те самые, что указаны в старинном паспорте бывшего хозяина дома, выданном ему в тысяча девятьсот десятом году.

И получалось следующее. За вычетом лежащих в могилах, оставались Пелагея, Матрёна и Михаил. Если предположить, что самый свежий могильный крест установили от силы полгода-год назад, ну, пускай два, то возраст Пелагеи, Матрёны и Михаила подозрительно совпадал с обнаруженными в избе телами.

Опять совпадение? А не слишком ли их много?

Взять, к примеру, найденный Виталием свёрток с деньгами. Про него он тоже промолчал, ибо сам по себе тот ничего не говорил, но в совокупности со всем прочим… Деньги-то старые, царских времён, но отнюдь не ветхие. А с пяток странных радужных бумажек диковинного номинала по сорок рублей с надписью, что эти казначейские знаки приравниваются к казначейским билетам, – и вовсе практически новые.

Тем не менее соглашаться с такой несусветной чушью, будто их занесло невесть куда не только в пространстве, но и во времени, отчаянно не хотелось. Даже предположение о мгновенном переносе на несколько сотен километров из Подмосковья на Рязанщину, хотя он сам его и высказал, укладывалось в голове Виталия с грехом пополам, втискиваясь в неё еле-еле, а новая догадка вообще не желала туда помещаться. Всякий раз, когда мысль о путешествии в прошлое всплывала на поверхность, Голицын испуганно открещивался от неё, поневоле повторяя слова Осипенко: «Этого не может быть, ибо не может быть никогда!».

Последующие полчаса облегчения не принесли. В избе по-прежнему царила жара – гигантская русская печь не собиралась остывать. Поняв, что сон в ближайшие минуты навряд ли придёт, он решил выкурить последнюю сигарету из пачки. Авось заодно свежий морозный воздух разгонит его бредовые мысли…

Виталий сел на лавке и посмотрел на часы. Стрелки показывали половину первого ночи. Он надел берцы, а когда разогнулся, то обомлел, уставившись на дверной проём, – там вновь стоял окровавленный мужик. На сей раз он не грозил Виталию, но, прижав палец к губам, другой рукой призывно махал, призывая его к себе.

– Ага, разбежался, – мрачно сказал Голицын и настороженно спросил: – Ты чего не угомонишься-то? Денег, мною найденных, жалко, или хочешь, чтоб тебя похоронили по-христиански?

Мужик словно услышал и резко замотал головой в ответ, а в довершение ещё и пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что ему наплевать. Правда, на деньги или на похороны, или, может, на всё вместе, Виталий не понял. Ну да ладно – главное, претензий нет, и на том спасибо. Но далее окровавленный призрачный бородач, повернувшись вполоборота, словно собираясь куда-то идти, стал манить Виталия, приглашая следовать за собой.

Голицын нерешительно помялся. Вообще-то, с одной стороны, появившееся вчера привидение вроде бы согласилось с тем, что зла ни сам Виталий, ни его товарищи ему и его семье не сделали, то есть навряд ли оно питает к ним враждебные чувства. Ну, погрозило пальцем, но предостерегающе, а не угрожая. Да и сейчас ещё раз подтвердило, что не злится на него. Но с другой – поди пойми этих покойников…

А мужик не унимался, продолжая звать, и даже напомнил про свою помощь. Многозначительно потерев друг о друга пальцы, словно пересчитывая деньги, он ткнул пальцем в Виталия и протянул ему открытую ладонь, явно демонстрируя, что дарит их.

– Толку нам с твоих тугриков, – нерешительно пробормотал Голицын. – Ну ладно, прогуляемся, только вначале ответь, как тебя зовут.

Мужик красноречиво указал в сторону стола, где на углу оставались лежать паспорта. Виталий похолодел и упавшим голосом осведомился:

– Выходит, ты и есть Григорий Савельич Парамонов?

Привидение согласно закивало. Голицын крякнул и обречённо вздохнул:

– Тогда пошли, что с тобой делать.

Однако у дверного проёма вышла заминка, поскольку мужик подал знак остановиться и принялся отчаянно тыкать пальцем в сторону СВД-шки, прислонённой к печи.

– Э-э, нет, старина. Её я тебе не доверю, уж извини, – развёл руками капитан.

Бывший хозяин дома закивал головой, мол, я всё понимаю, вновь указал на винтовку, ткнул себя пальцем в грудь и энергично затряс головой.

– Получается, тебе она не нужна?

Мужик радостно закивал и заулыбался.

– Тогда зачем мне её брать?

И снова последовали какие-то жесты со стороны привидения. На сей раз Виталий их не понял, в чём не замедлил сознаться. Мужик уныло уставился на него и… опустился на колени, умоляюще указывая на винтовку.

– Ладно, поглядим, чего тебе надо от меня и… от неё, – вздохнул Виталий и, неохотно взяв СВД-шку, закинул её за плечо.

Дверь в сени оставалась закрытой, но для хозяина дома это препятствие оказалось мелочью, недостойной внимания – он просто проплыл сквозь неё, не задержавшись ни на миг. Голицын, напротив, помедлил на пороге, оглянулся назад, прислушался. Тихо. Все продолжали спать. Даже Осипенко перестал храпеть, и теперь ничто не нарушало уютной сонной тишины. Хоть не уходи…

Он тяжело вздохнул, поморщился и толкнул дверь. Странное дело, но мрачно-чёрные даже днём сени на сей раз освещал какой-то странный мерцающий свет. Виталий оглянулся по сторонам, но источника не увидел. Свет просто был, и всё тут. Точно таким же тусклым свечением была заполнена и холодная изба, куда они вошли.

Дальнейшее показалось еще более странным. Выяснилось, что мужик просит оставить винтовку у них, на холодной половине, поставив её возле двери. Энергично жестикулируя со скоростью, просто неприличной для порядочного привидения, он тыкал и тыкал пальцем в то место, где её надлежало оставить. Отчаявшись убедить, он вновь брякнулся на колени.

Смущённый настойчивой просьбой и подумав, что если уж воля умирающего – закон, то воля умершего вообще свята, пусть даже загадочна и совершенно непонятна, Виталий, наконец, сдался.

– Жаль, что ты, Григорий Савельич, не тень отца Гамлета, – сообщил он призраку. – Глядишь, растолковал бы всё по-людски.

Мужик виновато развёл руками.

– Неужто и Шекспира читал? – хмыкнул Виталий и со вздохом прислонил чехол с винтовкой именно к тому месту, куда указывал мужик.

Тот радостно закивал, прижимая руку к сердцу и закрывая ладонью свои кровавые раны, а затем попятился, попятился, и, дойдя до своего собственного лежащего тела, вдруг завалился навзничь и… исчез, словно слился с ним.

– Ну, дела… – удивлённо покачал головой Голицын и нерешительно покосился на прислонённую к бревенчатой стене винтовку – может, забрать обратно в избу, раз покойник угомонился?

Однако, едва его рука потянулась к СВД-шке, призрак вновь дал о себе знать. Наполовину отделившись от лежащего тела, он сел, укоризненно покачал головой и погрозил пальцем. Выглядело диковато – два туловища и две головы. Только одно сидит, а другое лежит.

– Ладно, ладно, не буду, – передёрнувшись, заверил Виталий.

Удивительно, но сон, как и в предыдущую ночь, пришёл к нему, едва Голицын вернулся со двора и улёгся на свою лавку. Единственное, о чём он успел пожалеть, так это о том, что забыл спросить у покойника, в какое время они угодили. Как знать, может, Виталий его неправильно понял, и найденный паспорт принадлежит не призраку, а его далёкому предку. Есть же во многих семьях традиция называть одного из сыновей в честь деда. Вот и тут…

Он даже решил вернуться в хлев, но вместо этого уснул, глубоко и крепко, о чём здорово пожалел, когда проснулся. Точнее, когда его разбудили… бесцеремонным пинком.

Глава 5. И не надо никого искать

Впрочем, нет, пинок был позже, через пару секунд после грохота, донёсшегося до Виталия. Предположить, чем он вызван, Голицын не успел – увесистый тычок под рёбра, последовавший вслед за пинком, вышел весьма болезненным.

Возмутившийся Виталий попытался вскочить на ноги, вознамерившись ответить дураку Грише тем же, но ему не дали. Получилось лишь сесть, поскольку в живот упёрлось что-то острое. Вполне естественный порыв поневоле пришлось сдержать. Он недоумевающе уставился на винтовочный штык, приставленный к его животу, и перевёл взгляд на мужика, держащего винтовку.

Широкая плоская рожа, редкая светлая щетина на подбородке, широкий лягушачий рот, мутно-водянистые чуть навыкате глаза светло-голубого цвета и ужасающий запах изо рта – эдакая убойная смесь застарелого перегара со свежим чесноком и луком.

– Что ж ты, ваше благородие, мирных людишек порешил? Думал, заступиться за них некому, – оскалилась рожа в злорадной ухмылке.

– Прежде чем обвинять, надо разобраться, – проворчал он.

– А мы чего делаем? Мы и разбираемся. С одним уже, – весело кивнул плоскомордый на Осипенко, лежащего на полу с разбитой головой. – Таперича и до тебя черёд дошёл, – и он, повернувшись к другому типу, в куцей шинели не по росту, стоящему на печном приступке и пытающемуся дотянуться до девушек, начальственно прикрикнул: – Ну ты чего там? Давай живее.

– Да они спускаться не желают, товарищ Веснин, – откликнулся тот и, ойкнув, полетел на пол от меткого удара пяткой.

Голицын подался было вперёд, но плоскомордый оказался настороже и моментально усилил нажим. Если бы штык был в его руке – дело иное, но он крепился к винтовке, и сам противник находился на расстоянии полутора метров. Словом, рисковать не стоило.

Голицын бросил взгляд на печь – СВД-шки не было. Странно, почему-то ему казалось, что произошедшее ночью – простой сон, пускай весьма правдоподобный и красочный. Вот, оказывается, о чём предупреждала его «тень отца Гамлета». Эх, жаль, не удалось разобрать смысла его жестов, ну да что там теперь…

– Слышь, Устин, ты по субботам такой глупой, али придуриваешься? – ехидно осведомился у сидевшего на полу и стонущего товарища Веснин и посоветовал: – Ты своим революциённым штыком там пошуруй – враз иначе запоют.

– Дак ведь там бабы, – оскалился Устин.

– Во как! – обрадовался плоскомордый. – Так оно ещё лучше. Тогда прямо в буржуйские титьки штык суй, и вся недолга, – но едва Устин, угрожающе засопев, ринулся к приступку, как Веснин изменил решение. – Погодь-ка, – остановил он напарника. – Ты их пырнёшь – и всей радости, а позабавиться? Нет уж, пущай спускаются.

– Дык не желают, – заикнулся Устин.

– А это потому, что ты галантерейному обращению не обучен, – пояснил Веснин. – Зато у нас его благородие имеется, а у него оно куда деликатнее, – и он, вновь повернувшись к Голицыну, ласково пропел. – Ну что, ваш-бродь, зови своих баб, чтоб спущались, не то тебе сей же миг карачун придет, а так поживёшь, пока в штаб тебя не свезём. Молчишь? Жаль. Придётся тебя враз в расход пущать.

– Не надо! – раздалось сверху. – Мы сами спустимся. Вы одежду нам подайте, чтоб мы оделись.

– Так вы нагишом дрыхли, – умилился плоскомордый и рявкнул на Устина, пошедшего искать одежду. – Куды?! Назад! – и, вновь сменив тон, обратился к девушкам: – Спущайтесь, да сами свою одёжу и ищите, а то мы шибко заняты – больно у вас кавалер беспокойный.

Ответа не последовало – очевидно, девушки прикидывали, как им поступить. Веснин не торопился, выжидая, но терпение быстро иссякло, и он крикнул:

– Вам, крали, кавалера как лучше подать – вдоль порезанного али поперёк?

– Лучше целиком, – угрюмо проворчала Маша, показавшаяся первой.

Она ещё не слезла, но Голицын, припомнив ночные раздевания девушек, успел догадаться, в чем та будет одета, а едва увидев её в трусиках-стрингах и узком лифчике, чуть не застонал, догадываясь, что ей предстоит. Следом за ней с печки спрыгнула и Бирута в точно таком же одеянии.

От неожиданности Веснин даже ослабил нажим своего штыка, разглядывая стройные девичьи фигуры. От восхищения или вспыхнувшего вожделения в уголке его рта показалась слюна. Голицын попытался воспользоваться его замешательством и скользнуть вбок, но не получилось. Плоскомордый спохватился и надавил сильнее прежнего, прикрикнув:

– А ну, не балуй!

– Гы-ы! – дурашливо заржал Устин, указывая пальцем на стринги.

– Цыц! – оборвал его Веснин и снова очень ласково промурлыкал. – Вот и славно, что у нас такие послушные барышни оказались. Стало быть, жалаите, чтоб кавалер целым остался.

– И живым, – зло прошипела Бирута, торопливо метнувшись к своей одежде.

– Ну да, ну да, конечно, живым, – согласился плоскомордый. – А какой за него выкуп вам придётся внести, догадываетесь?

– Не маленькие, – лукаво улыбнулась Маша.

В отличие от Бируты, она, казалось, совсем не испытывала беспокойства от своего вида. Скорее напротив, с лёгким вызовом поглядывая на обоих, продолжала демонстрировать свои прелести. Да и одевалась неторопливо, словно никуда не спешила. Особенно эротично у неё получилось напяливание штанов. Если бы Голицын не наблюдал собственными глазами этот процесс, он бы никогда не поверил, что эротика может заключаться не только в женском раздевании, но и наоборот. Даже ему, несмотря на всю драматичность ситуации, стало как-то не того, а что говорить про бандитов. Те застыли, словно заворожённые, глядя, как извивается хрупкое тонкое тело, не влезая, а скорее по-змеиному вползая в свою одежду.

– Тока нас здеся четверо, – хриплым голосом уточнил Веснин, чуть придя в себя, лишь когда Маша оказалась в штанах и в камуфляжной куртке. – Вы, барышни, как, осилите четверых, али сызнова кавалера вашего просить, чтоб поласковее с нами были?

– И никакие они нам не кавалеры, – с легкой укоризной в голосе пропела Маша. – Это ж братья наши, а вы эдак вот с ними.

Веснин насмешливо ухмыльнулся:

– За дурачка-то не держи – так я тебе и поверил.

– Не хочешь – не надо, – равнодушно пожала плечами Маша. – Но ты сам подумай, неужто мы бы от своих ухажёров на такую верхотуру забрались? – кивнула она на полати. – Уж наверное, в обнимку уснули бы. Так что имейте в виду – если с ними чего случится, ласки ни ты, ни остальные от нас не получите…

– А куда вы денетесь? – хрипло выдавил Веснин. – Разложим вас обеих на лавках, и всего делов. Стой! – рявкнул он на Бируту, направившуюся к лежащему Осипенко.

– Вот же дурачок, – проворковала Маша. – До стольких лет дожил, а не понял, что насильно можно лишь телом овладеть, а ласкать силой не заставишь. Так что дай моей… сестре своему брату помочь, а то не будет тебе ни любви, ни ласки, ни… галантерейного обращения.

Прозвучало убедительно. Окончательно добил Веснина Машин розовый язычок, совершивший неспешное путешествие по губам, маняще облизывая их. Едва тот скрылся во рту, как Веснин согласно кивнул головой:

– Ладно, пущай подсобит. А ты, – повернулся он к Устину, – дуй на улицу к Сохатому и Сапсану и зови их сюда.

– Погоди звать-то, – с укоризной произнесла Маша. – Все равно ж по очереди лазить на нас будете, а я не люблю, когда меня во время этого дела разглядывают. Пускай они на улице подождут, а мы пока вас ублажим.

– Ну а попозже и их черёд придет, – мрачно добавила Бирута.

Веснин замялся в нерешительности.

– Не-е, я всё-таки Сапсана позову, а то как-то неправильно. Он же у нас за старшого, – нехотя протянул он и вновь кивнул Устину. – Давай, говорю, зови их.

Едва Устин убежал, как Бирута неспешно стала подниматься с колен с весьма очевидными намерениями, но Маша быстро произнесла:

– Нет.

– Чего нет? – насторожился бандит.

– Да тут моя сестрица решила первой с тобой позабавиться, вот я и сказала ей «Ннет», – с шаловливой, почти детской улыбкой на лице, пояснила Маша. – Мне такой лакомый кусочек охота самой первой отведать.

– А-а-а, – расплылся он в улыбке. – Ну, тогда ладно. Я согласный.

– А раз согласный, штык от моего братца убери, – кивнула Маша.

Далее она собиралась, как позже рассказывала Голицыну, подойти к нему поближе и… Впрочем, какой смысл говорить о том, если остальная троица вернулась слишком быстро, и Виталий, судя по разочарованному лицу Ивановой, понял, что её план, в чём бы он ни заключался, рухнул.

Живот болел. Голицын посмотрел на свою майку и поморщился. Всё-таки бандит не рассчитал усилий, и теперь на белом фоне расплывалось красное пятно размером с пятирублёвую монету. Он сделал пару глубоких вздохов, восстанавливая дыхание и оценивая обстановку.

Вошедшие с Устином вид имели такой же неважнецкий. От вонючих серых шинелей за версту несло какой-то тошнотворной дрянью. На ногах одного, с ястребиным носом, красовались коричневые ботинки, второй, как и Устин, был обут в стоптанные сапоги, давно не знавшие ни крема, ни ваксы, ни дёгтя.

Веснин, изложивший им суть дела, многозначительно подмигнул ястребиному носу, назвав его Сапсаном, и промурлыкал в конце:

– За ласку можно и того, жизнь их братцам подарить, не жалко. Верно я говорю? Они, конечно, звери – аж шестерых поубивали, но пущай наш красногвардейский революциённый трибунал решает, заслуживают они снисхождения, али как.

И в этот миг Голицына вдруг осенило. Да ведь скорее всего это они сами побывали тут на днях и положили всех. Он ещё раз подумал об СВД-шке. Если её прихватили бандиты – одно, но коль ему ночью ничего не приснилось и она по-прежнему стоит подле двери в холодном хлеву, можно и потягаться. Вот только как до неё добраться?

– Отчего ж не подарить, если ласкать хорошо будут, – согласился Сапсан. – А этого куда пока сунем? – кивнул он на Голицына.

– Пущай с покойниками побудет. Вона Устин с Сохатым и покараулят, пока мы с тобой того.

Соблазн проверить, на месте ли винтовка, был чертовски велик, но оставлять девушек в такой ситуации… Вон у Бируты даже руки трясутся от страха. Или от злости. Последнее, если призадуматься, ещё хуже. Сейчас сорвётся девка с катушек, рванёт в безумную атаку на четыре штыка, а через миг на них и обвиснет.

Что и как предпринять, Голицын понятия не имел, но вовремя вспомнил о своих ночных раздумьях, в которые так шикарно вписались «революциённый штык» и «буржуйские титьки», и приступил…

Глава 6. «Мы, анархисты-троцкисты…»

– Я тут всё молчал да слушал, но когда вы со своими товарищами решили не по-партийному поступить, – кивнул он на Устина с Сохатым, – терпение мое вышло. Что ж получается? Вы с девками забавляться решили, а своих соратников по оружию, таких же пролетариев, как вы, на мороз из избы выгоняете. Где, спрашивается, социальная справедливость, то бишь честный делёж?

Все, включая и девушек, остолбенело уставились на Голицына, а тот, вдохновившись замешательством бандитов, отчаянно погнал дальше, наскоро придумывая цитаты из Маркса и Энгельса, добавив к ним Ленина и, закончив Троцким, потянулся в изголовье лавки, но Веснин расторопно перехватил его руку, предупредив:

– Не балуй.

– Я за шапкой, – вежливо пояснил Виталий. – Сейчас кокарду на ней увидишь и сам поймешь.

Кокарду со звездой бандиты разглядывали долго, не меньше минуты, то и дело озадаченно переглядываясь.

– Ну? Понятно, наконец, что я являюсь представителем революционной власти? – гордо осведомился Голицын. – А если тебя и звезда моя не убедила, посмотри на шеврон. Ты глянь, глянь! – выставил он рукав бушлата.

– И чего тута?

– Тута, – передразнил его Виталий, – написано о моей принадлежности к Вооруженным силам России, – и на всякий случай уточнил: – Да не Российской империи, а свободной от угнетателей Российской республики!

– Ты, ваше благородие, говори, да не заговаривайся, потому как я твоё буржуйское нутро нюхом чую, – встрял Веснин, но тон его был неуверенный.

– Нюхом, – передразнил его Виталий. – Ты, как я погляжу, свой нюх больше на бабьи титьки тратишь, да и то норовишь при этом своих товарищей обидеть.

– А он того, дело говорит, – встрял Устин. – Я, может, тоже хочу первым баб опробовать. Сам же сказывал, у нас, анархистов, свобода. Вон и председатель уездного совета товарищ Гостев…

– А Гостев нам не указ! – окрысился на него Веснин. – Мы с тобой в Красной гвардии, потому подчиняемся одному нашему начальнику, каковой есть товарищ Нехорошев, понял? Да ещё его помощнику Васильеву-Карсавину, – Устин насупился, но кивнул, соглашаясь с Весниным. Видя, что одержал верх, тот смягчился и более мягким тоном продолжил: – Я ж по-честному – сперва сам, а опосля и тебе достанется.

– Ага, позавчерась ты тоже так обещалси, – проворчал недовольный Устин, – а сам взял, да и пришиб девку.

– Больно визгливая была, вот и не утерпел, – недовольно проворчал Веснин и осёкся.

Теперь Голицын окончательно убедился, что погибшие – их рук дело. Понял он и ещё одно. Судя по взгляду, брошенному на него проговорившимся бандитом, им отсюда живыми не выбраться. Никому. Разница лишь в том, что его и Осипенко они прикончат сразу, а девчат чуть позже, когда вдоволь натешатся.

– То есть Устину не досталось, так? – уточнил Виталий, продолжая лихорадочно соображать, как повести себя. – А чем товарищ Устин хуже тебя, скажи?

– Я б на твоем месте, ваш-бродь, помалкивал, пока цел, – вмешался недобро щурившийся Сапсан. – Да и вы хороши – напустился он на Сохатого и Устина. – Чего уши развесили?! Сказано вам тащить его к покойникам – значит, тащить!

Сохатый, нерешительно потоптавшись на месте, потянулся к вороту рубахи Голицына.

– Погоди, погоди! – завопил тот. – Я ж за твои интересы ратую! А ты, – обратился он к Сапсану, – не уклоняйся от дискуссии. Свобода у нас, революционных анархистов-фундаменталистов, означает, помимо освобождения от цепей частной собственности, ещё и свободу для женщин, тоже имеющих право выбора, – и вновь доверительно обратился к Сохатому: – Думаешь, почему он вас выгнать на мороз торопится? Он же опасается, что одна из моих сестёр выберет не его, а тебя, а вторая – не товарища Веснина, а товарища Устина.

Сапсан оглянулся на недовольного Сохатого, успевшего убрать руку от ворота рубахи Виталия, перевёл взгляд на насупившегося Устина и, усмехнувшись, поинтересовался:

– Так ты чего предлагаешь-то, ваш-бродь?

– Восстановить справедливость, чтобы она восторжествовала в разрезе диалектического и исторического материализма, как нас учит основатель теории анархизма князь Кропоткин, – твёрдо ответил Голицын и, видя, озадаченное переглядывание бандитов, пояснил более простыми словами: – Давайте доверим выбор женщинам. А чтобы его облегчить, можно устроить состязания.

– На кулачках, что ли? – язвительно усмехнулся Веснин. – Ага, так мы тебя и послушали. Мы, значит, будем друг другу морды кровянить, а они…

– Зачем же на кулачках, – возразил Голицын. – Есть более простые способы. Вы, как я посмотрю, бывалые солдаты, следовательно, вам проще всего устроить соревнования по стрельбе. Давайте нарисуем на простыне мишень, и кто точнее в неё попадет, тот и победил.

Веснин и Сапсан переглянулись, почти одновременно кивнув друг другу, а на лицах Устина с Сохатым проступило разочарование.

«Так-так, понятно, кто более метко стреляет, – отметил про себя Голицын. – Это хорошо. Значит, главари возражать против стрельбы не станут. Тогда можно приступать ко второй части плана».

– Одного боюсь, что никто из вас в мишень не попадет, – продолжил он. – Нет, если шагов с десяти или с пятидесяти, тут я спорить не берусь, но если её поместить на нормальное расстояние, шагов эдак на триста или на двести…