Последний шанс империи

Впрочем, гадал он над характером ранений недолго. В конце концов, он же не следователь, просто размышления помогали слегка отвлечься во время переноски тел.

Порядок в доме, включая помывку полов, в основном наводили девушки, а Голицын с Осипенко тем временем занялись организацией ужина, устроив эдакий вдумчивый шмон по всем подсобным помещениям. Удача им сопутствовала. Судя по всему, бандиты при налёте довольствовались угоном домашнего скота, не тронув ни запасов овощей, ни кадушек с соленьями, да и в небольшой погребок заглянуть тоже не удосужились. Во всяком случае, три шмата солёного сала, лежащие в укромном местечке на дальней полке, они не углядели. Было оно не первой свежести, прошлогоднее, но сало есть сало, а домовитый Григорий вдобавок накрошил и надавил чесночку, хорошенечко обмазав им со всех сторон каждый шмат.

Не прошло и пары часов, как в середине стола возвышался аппетитно паривший чугунок с картошкой в мундире. Вокруг чугунка вкруговую выстроились миски с солеными пупырчатыми огурчиками, квашеной капустой, пузатенькими помидорчиками и тарелкой с тоненькими ломтиками сала, отчаянно благоухающего чесноком и вызывающего у усевшихся за стол обильную слюну.

Правда, электрического света не имелось – Голицын не ошибся, но чтобы не промахнуться мимо кушаний, вполне хватало тусклого света керосиновой лампы. Орудовать деревянными ложками поначалу тоже было непривычно, но постепенно освоились и с этим неудобством. Не имелось на столе и хлеба, но Осипенко успел отыскать в ларе муку и по окончании ужина громогласно пообещал, что завтра, ежели они не отправятся дальше с самого утра, он смог бы до обеда заняться выпечкой. Да и курицу в дорогу надо сварить, а то вдруг до следующего жилья километров тридцать и придётся ночевать в лесу.

– До станции намного меньше, – помотала головой Бирута.

– К тому же ты про лошадей в конюшне забыл. Если на санях, мы и пятьдесят за день одолеем, – добавила Маша.

– С лошадками проблема, – пояснил Виталий и покосился в сторону потупившегося Осипенко.

– Овса я им задал, – пробурчал смущённый Гриша. – Ну и воды налил, а запрячь… Ну не было у бабки с дедом лошадей!

– Вот так, – подытожил Голицын. – Получается, санное путешествие отпадает. А что касается расстояния до станции…

И он, напомнив про исчезнувший военный городок, развил мысль дальше. Мол, учитывая его загадочное отсутствие, наличие станции, как ни дико звучит, тоже под вопросом. А волков в лесу, чей вой им довелось сегодня в сумерках услышать, предостаточно, поэтому желательно заранее определиться с направлением, чтоб наверняка, а потому…

– Две пары лыж, найденных в сараюшке, маловато, – подытожил он, – но кое-что. Кстати, девчата, я, конечно, понимаю – режим секретности, конспирация и всякое прочее, однако скажите одно – вы раньше просто стрельбой занимались или из биатлонисток будете?

Они, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. Бирута неопределённо хмыкнула, а Маша, чуть поколебавшись, утвердительно кивнула, уточнив:

– Обе.

– За себя говори, – буркнула Бирута.

– Да ладно тебе. Теперь можно, – отмахнулась Маша.

– Вот и чудесно, – обрадовался Виталий. – Значит, завтра поутру вы обе и отправитесь в объезд леса. Само собой, винтовочку прихватите, да и патронов про запас. Волчье племя днём особо не наглеет, но мало ли. Углядите на горизонте хоть какую-то деревеньку – сразу назад, чтоб нам наобум не идти. Мне-то с моей ногой такое путешествие в облом, да и Гриша тоже отпадает. Он у нас отныне главный истопник и шеф-повар, посему будет занят заготовкой продуктов в дорогу.

На том план завтрашних действий и утвердили, после чего, недолго думая, решили завалиться спать. Проблем с размещением не возникло, разве поначалу, когда обнаружилось, что относительно широких лавок в доме всего две и на каждой поместится от силы один человек.

– Бросим жребий – кому на полу, а кому на лавке, – неуверенно предложила Бирута и зябко поёжилась – по ногам и впрямь несло холодком, несмотря на печной жар.

– Тепло любишь? – усмехнулся Осипенко, покосившись на потолок.

– Люблю, – честно созналась Бирута.

– А ты? – повернулся он к Маше.

– Не отказалась бы, – передернула та плечами.

– Ну и отлично, – кивнул Осипенко. – Тогда вам, девчата, прямая дорога на полати.

– Куда? – не поняла Бирута и почему-то посмотрела на дверь в сени.

– Нет, не туда, – покачал головой Григорий и указал на настеленные над их головами доски.

– А там разве спят? – удивилась Бирута.

– Ещё как, – уверенно заверил Осипенко. – И не просто спят, но при этом видят очень сладкие сны. Помню, когда я у бабки на них ночевал, мне… – он осёкся, покраснел и, не став продолжать, сменил тему. – Ну а мы с начальником как-нибудь уляжемся на лавках.

– А полати под нами не рухнут? – опасливо спросила Маша.

Осипенко протянул руку, с силой поднажал на доски, покачав их, сунув палец в щель, оценивая толщину, и сделал уверенный вывод:

– Пятидесятки. На века делалось, и ваш комариный вес выдержат запросто.

– Ну, гляди, – лукаво усмехнулась Маша и, указав на лавку, расположенную прямо под полатями, предупредила: – Если свалимся, то кому-нибудь из вас на голову.

– Не кому-нибудь, а мне, – вмешался Голицын, прикинув, что лавка под полатями чуть поуже и честно решив отдать более широкую верзиле Осипенко. Кроме того, облюбованное им место находилось гораздо ближе к входной двери и дальше от печи, пышущей жаром. – Я, конечно, буду ждать вашего падения с огромным нетерпением, но боюсь, что напрасно.

Сон пришёл к инструктору по стрельбе не сразу, и причин для этого было две. По закону подлости первым засыпает тот, кто храпит. Эта ночь для маленькой компании не стала исключением, и с непривычки заливистый храп Осипенко изрядно мешал.

Но имелось и «во-вторых» – мысли. Вроде обычный деревенский дом, обычный бандитский налёт, но… Взять, например, отсутствие проводов и телеграфных столбов. Явно не бандитская работа.

Опять-таки, одежда с обувью на убитых. Он, конечно, не присматривался, но даже на беглый взгляд бросалось в глаза, что всё дышало стариной. Плюс полное отсутствие любых пластмассовых предметов. И последнее – допотопная посуда. Сплошь чугунки, керамика и дерево – ни одной фарфоровой миски, ни одной железной кастрюли или кружки, ни одной алюминиевой ложки и полное отсутствие вилок.

Ах да, ещё и само строение избы. Видел как-то такую Голицын, но нежилую, в музее под открытым небом. Их там стояло несколько – иные побольше и побогаче, с горницами и всякими светёлками на втором этаже, а одна чуть ли не точь-в-точь напоминала эту. Вот только возраст она имела весьма почтенный – судя по словам экскурсовода, принадлежала к девятнадцатому веку.

Словом, много чего показалось Голицыну странным, не от мира сего. Точнее, не от мира его, где ему довелось жить до недавнего времени. Кое-какие догадки возникали в голове, но они звучали столь фантастично, что Виталий усиленно гнал их прочь, не желая над ними размышлять и надеясь отыскать более простое объяснение всем несуразностям. Но оно никак не хотело отыскиваться.

Лишь спустя час он задремал, но то и дело просыпался – очень уж раскочегарил печь промёрзший Осипенко. Ещё перед тем, как ложиться, Виталий глянул на брелок-градусник Григория и чуть не ахнул – двадцать восемь тепла! Сейчас немного остыло, но жара по-прежнему чувствовалась.

В очередной раз его дремоту нарушил шёпот, доносившийся со стороны полатей.

– Нет, ну ты совсем, что ли? – возмущалась Бирута.

– А чего? Они ж давно спят, вон как храпят, а я не могу в одежде спать. Да и свои, – возражала Маша.

– Свои – не свои, всё равно. Да и как раздеваться станешь? – не унималась Бирута. – Тут же не развернуться.

– Так они же спят, а утречком тихонько встанем пораньше или, на худой конец попросим выйти – и всего делов, – и вскоре Маша спрыгнула на пол.

Вначале она предусмотрительно отлучилась на двор, а вернувшись, принялась раздеваться – видать, на полатях было ещё жарче, чем на лавке.

Странное дело, никогда раньше Голицын не испытывал ни к одной из своих подопечных плотского вожделения. Не его тип женской красоты. Ему бы что покруглее да попышнее, а тут вдруг обуяло нестерпимое желание той, чьё тело сейчас соблазнительно белело в темноте. От острого желания он чуть не застонал. Маша, словно почувствовав, настороженно оглянулась в его сторону, вглядываясь во мрак, и чтобы не мешать ей, Голицын пару раз слегка всхрапнул. Кажется, помогло – девушка успокоилась и продолжила раздеваться.

Наконец она проворно вскарабкалась наверх, и Виталий облегченно вздохнул, заставляя себя уснуть. Но минут через десять возившаяся на полатях Бирута последовала её примеру и, спустившись, тоже стала раздеваться. И вновь острый приступ неистовой страсти.

«Нет, так я никогда не засну», – подумалось ему, когда Бирута полезла обратно на полати. – Тоже на двор, что ли, выйти, свежего воздуха глотнуть?». Но сразу вставать не годилось – догадаются, что не спал. И Голицын поднёс к лицу руку с часами. Светящиеся стрелки на «Командирских» указывали начало первого. «Десять минут, – отмерил он себе. – Если не засну, встану».

Он не заснул. Однако едва поднялся с лавки, как моментально плюхнулся обратно – прямо перед ним стояла призрачная фигура того самого мужика с улицы, скорее всего, хозяина дома…

Глава 4. Заначки бывают разные

Голицын потряс головой, ущипнул себя за ногу – не помогло. Мужик в окровавленной рубахе по-прежнему маячил перед ним.

– Мы тебе зла не делали, – беззвучно, одними губами прошептал Голицын.

Мужик словно услышал – охотно закивал и благодарно улыбнулся Виталию. Тот облегчённо вздохнул, но хозяин дома улыбался недолго. Вскоре его лицо посерьёзнело, и он строго погрозил пальцем.

– А это к чему? – не понял Голицын, но привидение попятилось и исчезло, просочившись через дверь, ничего не ответив.

Ошарашенный увиденным Виталий долго стоял на крыльце, выкурив вместо одной подряд две сигареты.

Как ни странно, событие хоть и взволновало его – шутка ли, первое привидение в жизни! – но стоило вернуться со двора и улечься на лавке, как он буквально через минуту погрузился в сон.

Поутру, вспомнив ночное происшествие, он хмыкнул – приснится же! – и строго-настрого наказал Осипенко не топить печь на ночь так жарко. Поведать обо всём, увиденном ночью, Виталий и не помышлял – ещё чего, не хватало рассказывать о каждом глюке. Да и при всём желании некому было рассказывать – Григорий добросовестно исполнял кулинарские обязанности, а девушки спозаранку умчались на лыжах в обход леса в поисках какой-нибудь деревеньки.

Вспомнив о странных вкусах обитателей дома, чуравшихся всех без исключения достижений двадцатого века, не говоря о двадцать первом, Голицын решил провести небольшой шмон. Задачу он себе поставил одну-единственную – найти какие-нибудь документы, фотографии или нечто иное, позволяющее пролить толику света на многочисленные загадки. Пусть даже не на все.

Мысленно разделив избу на четыре участка – строго по углам, – он с азартом принялся за поиски. Но они ничего не принесли, кроме страницы старой пожелтевшей газеты. Её Голицын вначале досадливо отбросил в сторону, но позднее, закончив поиск, поднял с пола, внимательно посмотрел ещё раз, нахмурился и, аккуратно сложив, сунул в карман.

Девушки приехали мрачные – ни единой крыши на горизонте обнаружить не удалось, хотя проехали изрядно. По словам Маши, они отмахали дистанцию, как на масс-стартах, то есть двенадцать с половиной километров. Услышав это, Бирута поправила её, заявив, что на самом деле впору вести речь об индивидуальных гонках, причём мужских, то бишь не менее двух десятков километров. Словом, как ни крути, в любом случае получалось солидно.

Дав девушкам после обеда часок передохнуть, неугомонный Голицын подключил их к дальнейшим поискам, предложив для начала… снова избу – вдруг он что-нибудь упустил из виду. Однако и им отыскать ничего не удалось.

– И что дальше? – мрачно осведомилась Бирута.

– Дальше будем искать дальше, – скаламбурил Голицын.

– В туалете тоже? – хмыкнула Маша.

– Им я займусь сам и в последнюю очередь, – на полном серьёзе ответил Голицын и принялся распределять силы.

Маше, как самой худенькой, достались сарай и погреб с ледником, Бируте – конюшня, а на себя Голицын взял два строения, расположенные в отдалении. Первое из них оказалось баней, а второе, странное на вид – с большой соломенной крышей, нахлобученной почти до земли, – хранилищем для зерна.

Освободился он быстро – потайных мест для возможных захоронок там практически не имелось. Возвращаясь, Виталий решил заглянуть на конюшню, чтобы помочь Бируте, но вспомнил про ещё одно, самое неприятное в связи с пребыванием там покойников помещение – бывший хлев, и подался туда.

Стараясь побыстрее все проверить, он, приставив лестницу, торопливо пошарил по верхним брёвнам стен, там, где они стыковались с крышей, уныло поглядел на саму крышу – потолка в хлеву не имелось – и с тоской уставился на лежащего хозяина дома.

– Ну и куда ты мог деть паспорта и прочие документы? – осведомился он и нахмурился, пристально вглядываясь в покойника.

Странно. Вроде бы вчера, когда укладывали мужика, руки сложили у него на груди. Да, точно, Осипенко сказал, что так положено. А теперь они слегка разошлись, и указательный палец на левой, слегка оттопырившись, был устремлён в сторону верхнего угла.

Виталий слез с лестницы, еще раз покосился на покойного и, вспомнив ночной визит привидения, хмыкнул, а затем решительно приставил лестницу к указываемому убитым углу.

– Я, конечно, посмотрю ещё разок, – бормотал он, на ощупь шаря за брёвнами – света, льющегося в тусклое маленькое оконце, явно не хватало, – хотя оно и глупо, поскольку я там недавно искал и ничего не…

Он осёкся, нашарив небольшой свёрток. Усевшись на лестнице и развернув тряпицу, извлёк оттуда деньги. Казначейский билет. Та-ак, а это что? Ага, понятно, но… ничего непонятно. Голицын устало слез с лестницы и, встав вплотную к убитому, с упрёком заметил:

– Деньги-то старые. Прадед твой, что ли, их запрятал? Эх ты, лучше бы про документы подсказал.

Но покойник, как ему и полагалось, упрямо молчал, и Голицын поплёлся в избу. Девчата еще не вернулись, а Осипенко сидел, блаженно развалившись на лавке. В воздухе витал приятный хлебный аромат.

– Ещё часок – и каравай будет готов, – горделиво сообщил он Голицыну.

– Молодец, – одобрил тот и невинным голосом осведомился: – Кстати, Гриша. А вот тогда на привале, в лесу, ты всё из карманов достал или, по своему куркульскому обыкновению, что-то заныкал? А то, помнится, когда ты градусник свой доставал, я подметил – у тебя там внутри еще что-то белелось.

– Да это так, – отмахнулся Осипенко, отчего-то засмущавшись, но чуть погодя, настороженно повернулся к Виталию. – Или ты думаешь, я бутерброд какой-нибудь прикарманил? От своих товарищей? Да у меня из еды и крошки хлебной не было.

– Верю, – согласился Голицын. – А всё-таки что-то ты нам не показал, верно?

Осипенко, поколебавшись, извлёк из бушлата два пакетика. В одном оказалась детская игрушка – зубы вампира, а во втором, совсем маленьком, находилась какая-то неприятного багрового цвета фитюлька, густо усыпанная беловатыми пузырьками. Её Виталий разглядывал гораздо дольше.

– Из той же серии, что и клыки, – хмуро пояснил Осипенко. – На язык надеваешь – и он у тебя словно воспалённый и весь в пузырях.

– Ты что, с помощью этой штуки собирался взять больничный к Новому году? – изумился Голицын.

– Я ещё не очумел! – возмутился Григорий. – Младшая моя всю плешь мне проела – купи да купи. Две недели приставала. Ну, я не выдержал, заглянул в комок, да и купил. А градусник заодно – практичная штука.

– Балуешь ты их, Гриша, ох, балуешь, – улыбнулся Виталий, возвращая пакетики. – Особенно меньшую.

– Пускай, пока малые, порезвятся, будет потом что вспомнить. А то вон меня взять, так изо всех воспоминаний – одна деревня.

– Босоногое детство, дырявая кроватка, чугунные игрушки, памперсы из стекловаты, – продолжил с ироничной улыбкой Виталий, но Осипенко шутки не понял и простодушно возразил:

– Не-е, памперсов тогда еще не имелось – меня по-простому в пелёнки закатывали. И игрушек не больно-то, – он улыбнулся. – Разве бабкины кочерга с ухватом. А из всех развлечений самое забавное – наблюдать, как дед свои заначки по избе распихивает, а когда бабка их находит, ругается с нею на чём свет стоит. Он же выпить не дурак был, ну и…

– Погоди, погоди, – перебил его Виталий. – Заначки, говоришь, – он потёр переносицу и спросил: – Слушай, Гриша, а если б твой дед захотел себе сделать заначку в этой избе, он бы где её соорудил?

Осипенко неуверенно почесал в затылке, встал, озирая избу и скудную мебель, задумчиво подошёл к здоровенному сундуку, зачем-то похлопал по крышке, но открывать не стал, вместо этого перейдя к печи. Отодвинув заслонку, он заглянул вовнутрь, поставил её обратно на место и поморщился:

– Не-е, тут не как в нашей печи, в изгиб не залезешь, глубоко, – и, не договорив, принялся озираться по сторонам.

Отыскав взглядом божницу с тремя иконами, он удовлетворённо кивнул и потянулся к ней. Взяв бутылку, стоящую подле левой иконы, он откупорил бумажную затычку и разочарованно вздохнул:

– Вода.

– А ты чего думал?

– У меня дед всегда водку так от бабки прятал, – пояснил Осипенко. – Она на Крещение святой воды наберёт, возле икон примостит, а он её выльет и самогонку туда. Ну, типа как заначка. Самая надёжная. Она все у него находила, а эту – при мне ни разу.

– Самая надёжная, говоришь, – протянул Голицын, задумчиво глядя на тёмные и порядком запылённые иконы.

– Ага, – подтвердил Осипенко и принялся проверять содержимое второй бутылки, стоящей возле правой иконы. – И здесь вода, – мрачно сообщил он. – А жаль.

– А за иконами ничего нет? – осведомился Голицын.

Осипенко послушно запустил руку вначале за одну, затем за вторую икону. Не удовлетворившись этим, снял ту, что в середине.

– Не-е, – развёл он руками. – Ничего.

– Хорошо посмотрел?

– Я ж не слепой! – обиделся Осипенко. – Бутылка – она не иголка, её видно.

– А если не бутылка. Мы ж документы искали, – напомнил Голицын. – Ну-ка, снимай все иконы и пошарь рукой.

– Ах, вон ты чего, – догадался Осипенко. – Ну, это мы мигом. Вообще-то дельная мысль. Им за божницей самое место. Если им где и лежать, то… Нашёл! – ликующе объявил он, торжественно держа в руке какие-то сложенные листочки.

Голицын радостно взял их и, бережно развернув, принялся изучать, но через минуту разочарованно отложил в сторону.

– Не то, – категорично заявил он. – Ещё ищи.

Осипенко крякнул, но спорить не стал, принявшись водить рукой по полке с иконами.

– Больше ничего нет, – уверенно сообщил он и уныло уставился на грязную руку.

– Снежком ототри, – посоветовал ему Голицын и вновь задумался.

Бирута и Маша тоже вернулись с поисков ни с чем – пусто.

– Теперь твоя очередь, начальник, – съязвила Бирута, напомнив: – Помнится, кое-кто собирался в туалет нырнуть.

– Пожалуй, туалет мы отложим на завтра, – рассеянно ответил Голицын.

Весь остаток дня он продолжал хмуриться и даже вкусный ужин – Осипенко постарался на славу – не вызвал у него довольной улыбки. Не принял он участия и в шутках девушек насчет Гришиной выпечки – единственной, в чем тот потерпел неудачу. Караваи получились у Осипенко какими-то кривобокими, плохо пропечёнными в середине, а сверху и по краям, наоборот, подгоревшими.

– Виталь, скажи им, – взмолился тот, не выдержав насмешек. – Я ж в первый раз, чего они?

– Скажу, – кивнул Голицын. – Значит, так. Осипенко у нас молодчина, и не только как стряпуха, но и как… разведчик. Мы трое полдня везде ковырялись, а документы нашел он, – и выложил на стол две потёртые книжки с рыжими обложками.

– Ну наконец-то хоть что-то прояснится, – обрадовалась Маша.

– А чего молчал? – возмутилась Бирута.

– Да понимаете… – замялся Виталий. – Больно загадочные они. И вкупе со всем остальным навевают странные мысли…

– Какие же это документы?! – фыркнула Бирута, читая вслух. – Григорий Савельевич Парамонов, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения. Он когда умер-то? Лет сто назад? Не знаю насчет странностей, но допотопные они точно.

– А ты дальше в его книжке почитай, – невозмутимо предложил Голицын.

– Жена Парамонова Гли… Гликерья, одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года рождения. Дети. Настасья, двенадцать лет, Марфа, одиннадцать лет, Пелагея – восемь лет, Матрёна – семь лет, Митрофан – шесть лет, Михаил – пять лет. Ну и что? – усмехнулась она и непонимающе посмотрела на Голицына. – Они все давным-давно покойники. Разве самые маленькие ещё живы, да и то у них возраст о-го-го.

– Судя по паспорту, выданному в тысяча девятьсот десятом году, сто три года Михаилу, – подтвердил Виталий.

– Вот-вот, – вздохнула Бирута.

– Парамонова Аграфена Никаноровна, одна тысяча восемьсот сорок четвёртого года рождения. Вдова, – медленно прочла во втором паспорте Маша и поддержала Бируту. – Ну а этой, небось, сто лет как в живых нет.

– А откуда они родом? – не отставал Голицын.

– Да какое это имеет значение?! – возмутилась Бирута.

– И всё же. Ты зачти, зачти.

– Ну-у, Елко… Его…

– Понятно, – Голицын взял у нее паспорт и сам вслух прочитал. – Выдан Еголдаевским волостным правлением Ряжского уезда Рязанской губернии. Место проживания – село Дегтяное. Во втором аналогично.

– Родня, потому из одного места. Чего удивительного-то? – пожал плечами Осипенко. – Переехали предки хозяев из этого, как его, из Дегтяного, вот и всё.

Виталий посмотрел на них, открыл рот, дабы высказать свою догадку, вроде бы все объясняющую, но, прикинув, насколько невероятно она звучит, решил зайти издалека, заметив:

– Не нравится мне, что старые документы мы отыскали, а новых паспортов не нашли…

– Бандиты забрали, – пожал плечами Осипенко.

– Логично, – согласился Виталий. – Тогда, чтоб моя мысль была попонятнее, начну с самого начала. Итак, первая и самая трудная загадка – исчезновение полигона и всего остального, включая военный городок и прочие объекты. Разрушить их за одну минуту, пока мы пребывали в тумане, и не оставить никаких следов – невозможно. Куда проще предположить, что их на том месте, где мы оказались после тумана, никогда не имелось.

– То есть как – «не имелось»? – перебил Осипенко. – Ты чего городишь-то? А где ж я, по-твоему, жил?! Да и остальные. Верно, девчата? – обратился он в поисках поддержки к Бируте с Машей.

– Погоди, Гриша, – остановила его Маша, что-то прикидывая в уме. – Кажется, я догадываюсь, к чему наш начальник клонит. А ты продолжай, Виталий, продолжай.

– Продолжаю. Леса здесь, как Гриша на вчерашнем привале подметил, неправильные. Мол, сколько ходил по грибы-ягоды, а…

– Да мало ли что я сказанул! – взвился тот. – Ты слушай меня больше! Можно подумать, я все леса поблизости облазил!

– Можно, – согласился Виталий. – Сам не раз хвастался.

– Мы, пока лес объезжали, сосны видели, – сердито возразила Бирута, поддерживая Осипенко.

– И ели, – добавила Маша.

– Хорошо, смешанные леса, – кивнул Виталий. – Но ёлки время от времени – одно, а сосновый бор – другое. Да и глухомань тут жуткая. Ну не верю я, будто в Подмосковье есть места, где электричество отсутствует.

– И что дальше? – уставилась на него Бирута.

Виталий помедлил с ответом, внимательно обвёл всех сидящих взглядом, и медленно произнёс:

– Но если предположить, что нас этим загадочным туманом перекинуло в эту самую… – он заглянул в листок, – в Еголдаевскую волость Ряжского уезда Рязанской губернии, многое объясняется. Рязань ведь южнее Москвы, так? Потому здесь не сосновые боры, а лиственные леса. А полигона с военным городком в этом месте, где мы оказались, отродясь не было.

С минуту все молчали, а затем началось…

Особенно бушевал Осипенко, не желая и на секунду допустить, что его встреча с детьми и женой откладывается на неопределённое время. Однако суть всех его гневных речей сводилась к одному: этого не может быть, потому что не может быть вообще. Девушки больше язвили и подкалывали, в первую очередь Бирута, любопытствуя, каким ветром их за считанные секунды занесло за сотни километров.

Виталий молча разводил руками, но когда насели очень сильно, ещё раз напомнил про отсутствие полигона и военного городка. Все замолчали, а он, воспользовавшись паузой, пояснил, что всего-навсего высказал версию, объясняющую их отсутствие, но навязывать её никому не собирается.

– А если у кого-то имеется другая версия, поумнее, чем у меня, милости прошу. Но сам я её не вижу.

И вновь за столом воцарилось молчание. Воспользовавшись им, он добавил, что, мол, и сам видит главный минус своей гипотезы – она действительно звучит невероятно. Но зато в ней есть и солидный плюс – вписываются абсолютно все странности. Хотя, честно признаться, пришедшее ему на ум и самому не нравится, точно так же, как и остальным. С другой стороны – к чему пустые споры? Едва они встретят на своём пути кого-то из живых людей, как всё станет окончательно ясно. Тогда его догадка либо будет опровергнута, либо…