Последний шанс империи

Зачем? Так ведь оно больше не мне нужно – им самим. По детдому помню – если воспитателя уважаешь, то и к его словам прислушиваешься, совсем иначе их воспринимаешь, веришь им больше. А мне им много чего рассказать надо было. Да такого, о чём ни в одном наставлении по стрелковому делу не прочитаешь. И не просто рассказать, а чтоб поверили, запомнили, ну и воспользовались при случае, если необходимость возникнет.

Боялся ли я этих соревнований? Не то слово. Среди моих подопечных ведь и мастера спорта через одну, а у меня что? Разряд, да и тот ещё с детдомовских времён – областные соревнования выиграл. Правда, практика огромная. На неё и надежду возлагал.

Правда, стрелял я вдвое, если не втрое медленнее, чем они, – привычка. Но я их тоже перед началом стрельб честно предупредил – для снайпера время не лимитировано. Зато выбил девяносто девять из ста.

– Нет слов, – это Маша сказала, когда на мишень мою глянула.

Да-да, та самая. Бируты в тот день на стрельбище не было. Она как раз в командировке находилась, и я её гораздо позже в своей команде увидел. Остальные лишь ахали. Честно говоря, я и сам удивился – никогда раньше столько не набирал.

«Хромоногий, а прыткий!» – услышал я за спиной. Кто бы обиделся, а я и оборачиваться не стал. Сделал вид, будто не слышу. Да и сказано-то с явным уважением, так чего хвост задирать.

И в тот же день, подводя итоги, я честно их предупредил:

– А теперь, девушки, я вас буду драть, как сидоровых коз.

Кто-то хихикнул, когда я про «драть» сказал, но веселушку-хохотушку моментально толкнули в бок, чтоб умолкла, а я уточнил:

– Да, драть. И на каждом занятии. Не знаю, скажете вы своему инструктору, то бишь мне, спасибо по возвращении из командировки, или нет. Да и плевать мне на него. Но если вы оттуда не вернётесь, буду считать, что работал с вами плохо. А я к этому не привык. Вопросы?

Последнее слово произнёс машинально – не стоило, а они и рады стараться. И каждый второй с подковыркой. Тоже из серии своеобразной проверки – как ты, парень, по части интеллекта?

Ответил я лишь на два, зато на совесть, со всеми подробностями, старательно растянув время, чтобы занятия закончились, и заявил, глянув на часы:

– На остальные отвечу позже, на следующих занятиях, а сейчас вам пора в учебный класс.

Однако про себя соответствующий вывод сделал – книжки надо читать умные, кругозор расширять, ибо эти язвы непременно попробуют достать меня хоть в этом, если не получилось в стрельбе. Благо, времени у меня хоть отбавляй. Жена-то из военного городка укатила обратно к родителям, и остался я холостяковать в своей однокомнатной квартирке – читай не хочу.

Поначалу они и впрямь пытались меня достать, но я в общении с ними выработал свой контрметод. Стоит им шибко умный вопросик подкинуть, как я с суровым видом выдаю стандартный ответ: «Некогда нам сегодня отвлекаться. Как-нибудь в другой раз о том поговорим, если время свободное найдётся». А сам с занятий прямым ходом в Интернет – лопатить эту тему. Ну а на следующей встрече об этом вопросе «вспоминал» – дескать, сегодня осталось немного свободного времени – и начинал излагать прочитанное.

Да и книжки по психологии не забывал. Я хоть и не начальник в их команде, а инструктор, то бишь учитель, но ежу понятно, что девчонки если и не все, то через одну – с изломанной судьбой. Просто так в снайперши не идут. Это ж по сути киллеры, только официальные, с правом на убийство, полученным от государства. Значит, что? Ну да, индивидуальный подход. Словосочетание избитое, но по сути верное, без него никуда, а потому с ними надо каждое словцо десять раз обдумать, столько же раз взвесить, а уж потом вслух выдавать. Иначе можно невзначай и обидеть, по ранам хлестнув. Словом, говорить мало и по существу.

Поначалу получалось плохо – по натуре-то я совсем иной, до армии и вовсе таким весельчаком был и балагуром, что ой-ёй-ёй. Но я про Мишку вспомнил. Мы одно время с ним вместе служили. Его ещё Бехтеревым звали. И Павловым. И Семашко. Короче, изгалялись, как могли, но беззлобно. Просто положено в армии друг над другом подшучивать.

Звали не зря. Он в медицинский собирался после армии поступать, на психиатра, и с томиком Карнеги никогда не расставался. Хотя зачем он ему – не пойму. Он и без того знал всю книжку от и до, чуть ли не наизусть нам целые страницы шпарил. И как располагать к себе людей, и как убеждать в своей точке зрения, и многое другое.

Словом, став инструктором, прочёл я этого Карнеги. Причём, как и советовал сам автор – с карандашом в руках, делая пометки и подчёркивая особо понравившееся. Не скажу, что он во всём прав – психология у людей каждой страны имеет свои особенности, – но кое-что действительно пригодилось. За ней пришёл черед и другой популярной литературы. Действительно помогало. И так я увлёкся этим делом, даже учиться засобирался, подавшись в институт, чтоб всерьёз знаний поднабраться. Поначалу дискомфорт ощущал, всё-таки возраст, двадцать шесть стукнуло, но оказалось, что и гораздо старше меня на курсе предостаточно. Одной симпатичной тётке вообще сорок пять стукнуло и ничего, не смущалась. Даже одной из лучших впоследствии на курсе стала. И, в отличие от прочих, никогда на лекции не опаздывала.

А чтоб мои подопечные поменьше приставали, да упаси бог, глазки мне не строили (работа есть работа, смешение жанров чревато), я при них на себя всегда эдакую суровую маску напяливал. Это я у Леви вычитал. «Искусство быть другим» называется. И шуткам девушек никогда не улыбался, да и сам если шутил, то исключительно для снятия излишнего напряжения перед стрельбой. Помогает, знаете ли.

Зато язвил много и подкалывал не раз, но тоже не просто так, а для пользы дела. Иную если перед стрельбами разозлить, она на рубеже выше головы прыгнет и из мишени от злости дуршлаг сотворит. Та же Бирута, к примеру.

А что меня за глаза «Угрюмый» прозвали, начхать. Скорее наоборот – приятно. Правда, иногда я еще краем уха слышал «Хромой чёрт». Это в сердцах, когда чересчур сильно кого-то из них доставал. Но и тут обиды нет. Всё правильно, я ведь и впрямь хромой. Да и насчёт рогов тоже. Были, заразы, хотя и спилил быстро.

Кстати, по одной кличке можно определить отношение подчинённых и сослуживцев. Мои – божеские, из разряда весьма и весьма приличных. Если б не уважали, побольнее прозвище прилепили, как к нашему зампотылу. Его прозвали… Впрочем, оно вам ни к чему.

Зато теперь, кажется, получалось строго по пословице: «Чего боишься, то тебе судьба и подкинет». Хотя группа маленькая, значит, я не начальник, а как на югах, руководитель. Да и то, скорее всего, ненадолго – дня не пройдёт, и всё станет ясно. Но пока придётся соответствовать…

Я мрачно посопел, ещё раз окинув взглядом выжидающе смотревшую на меня троицу, поглядел на небо, прикидывая направление, и подвёл итог нашего пустопорожнего совещания:

– Стало быть, так. Сами мы можем гадать о случившемся хоть месяц, толку не будет. Куда проще спросить людей.

– А где их взять, людей-то? – озадаченно спросил Осипенко.

– Если гора не идёт к Магомету, он сам к ней ковыляет, – резонно ответил я. – Будем искать. – И распорядился, ткнув пальцем: – Вперёд! Ориентир – во-он тот лесок.

– А почему туда? – осведомилась Бирута.

– Если я не ошибаюсь, судя по солнцу, в том направлении у нас Голицыно, – пояснил я. – Там железка, значит, должны быть люди.

– А если и железка того? – хмуро поинтересовался Осипенко. – Корова языком слизнула?

– Тогда снова сядем и станем думать про корову, – отрезал я.

Честно говоря, меня и самого терзали сомнения. Вдруг железка и впрямь того. Но не сидеть же сложа руки. Безделье и хорошего человека губит, а в такой необычной ситуации надо непременно всех занять, чтоб к вечернему привалу они на карачках ползали. Тогда и сил для расстройства не останется.

Поход по снежной целине длился несколько часов. Путь, как и положено, протаптывали мы с Осипенко, идущие первыми, периодически сменяя друг друга. Маше я вручил её уцелевшую СВД-шку. Мол, нам, первопроходцам, и без того тяжко, а посему давай, красна девица. С учётом её недавних слёз на стрельбище чем больше она выдохнется, тем лучше.

Ну и темп задал соответственный. Оно и для сугреву полезно, ну и чтоб мыслей особо не возникало. Когда ответов нет и не предвидится, вопросы лучше не ставить – один вред.

Осипенко, шедший впереди как танк, тащил под мышкой цинк с громыхающими в нём остатками патронов. Время от времени, не удержавшись, он в очередной раз щупал свои волосы, продолжая ворчать, что гады-пендосы могли втихую изобрести для России какую-нибудь совершенно новую гадость с замедленным действием, дающую ухудшение здоровья не сразу, а на второй или третий день. При этом он всякий раз оглядывался на меня в ожидании опровержения его слов, но я помалкивал. Пусть лучше беспокоится о волосах, чем о том, как крупно мы влетели. А в этом я уверялся с каждой минутой все сильнее и сильнее, невзирая на темп.

Зато Бирута радовала. Кажется, смирилась деваха с утерей винтовки, успокоилась. Знай себе идёт, посвистывая. Это хорошо. Да и о Маше заботиться пока не надо – вон как пыхтит под тяжестью ружьишка. СВД-шка хоть и намного легче, чем КСВК и прочие, но тоже весит дай бог – под четыре с половиной кило, и у неё сейчас одна мысль: не свалиться.

И это неплохо. Значит, истерик с их стороны, особенно от Бируты, пока можно не ждать. Вообще-то она на представительницу Прибалтики не очень походит. Нет, если по внешности – самое то. И волосы светло-русые, и остальное вписывалось, зато характер… Больно вспыльчивая и язвительная, с резкими переменами в настроении. Мне-то слегка доставалось – всё-таки начальник. Да и не приставал я к ней ни разу. А вот с теми, кто пробовал, говорят, не церемонится. В лучшем случае – психологические травмы, а особо настойчивого и отоварить могла, за ней не ржавело. Притом со всей дури, мало никому не казалось. Свидетелем не был, но кое-что слыхать доводилось. И повидать одного орла с переломанной рукой – тоже.

Чудно. Всегда считал, что прибалтийки должны быть спокойнее. По первости я даже удивлялся, как она с таким темпераментом задержалась в снайпершах. Потом перестал – мне по большому секрету рассказали, что там она совсем иная, можно сказать, чуть ли не противоположная сама себе – молчаливая, серьёзная, внимательная, исполнительная… Остаётся надеяться, что сейчас она, с учётом загадочных обстоятельств, стала точно такой, как в командировке.

Кстати, если принимать в расчёт особенности характера, должные, на мой взгляд, присутствовать у прибалтов, то на эстонку или латышку больше смахивала Маша. Даже непонятно, что с нею сегодня случилось – так-то она всегда невозмутимая, хладнокровная, немногословная.

Кстати, по внешности она чем-то напоминает Бируту. Росточком, правда, поменьше и фигурка поминиатюрнее. Если первую можно назвать стройной, то Иванову – стройненькой. Зато лица схожи. Разве что Маша поскуластее, и носик чуточку курносенький, да цвет зрачков карий, а у Бируты – зелёный. Но остальное – высокие лбы, овал лица, цвет волос – точь-в-точь.

Но я отвлёкся, а мы тем временем километра три отмахали, не меньше. Пора предложить Маше свои услуги, а то вон в мыле вся. Та отнекиваться не стала, но передала винтовку не сразу, паузу для приличия выдержала.

Меж тем с каждым часом идти становилось тяжелее – снег, как назло, был достаточно глубоким, доходя верзиле Осипенко до щиколоток, а в ряде мест чуть ли не до колена. О девушках, бывших куда ниже ростом, говорить не приходилось вовсе. Хорошо, не ныли, а продолжали послушно вышагивать за нами след в след.

Подойдя к опушке леса, все чувствовали себя настолько усталыми, что, не сговариваясь, повалились, как попало, раскинув руки и блаженствуя – наконец-то можно отдышаться.

Выждав пять минут, я подал голос:

– Передохнули? Тогда выворачивайте карманы – посмотрим, что у нас в наличии, особенно из съестного.

Вывернули. Выяснилось, что не ахти, а касаемо еды – катастрофически скудно. Имелись четыре барбариски и небольшой термосок с горячим чаем у Бируты, три бутерброда с сыром и маслом, захваченные с собой запасливой Машей, да еще шоколадка «Алёнка» у меня самого. Её я намеревался вручить, как частенько это проделывал, лучшей на сегодняшний день снайперше, но, озадаченный загадочными проблемами с Ивановой, позабыл.

Чай мы добросовестно распили, насладившись терпкой огненно-горячей жидкостью – молодец, деваха, душевно заварила. Всё остальное я распорядился убрать обратно, заметив, что до следующего лесочка дойдём не раньше, чем к вечеру, и лучше перекусить остатками на сон грядущий.

– На ночь есть вредно. Говорят, растолстеть можно. Лучше днём, – угрюмо возразил Осипенко, с тоской глядя, как бутерброды вновь опускаются в карман Машиного бушлата, и, видя полное отсутствие поддержки со стороны остальных, добавил, уставившись на «Алёнку» в моей руке: – Особенно сладкое.

– Думаю, от такой порции ты не растолстеешь, – заметил я и ободрил Григория. – Да ты не грусти. Вот вернёшься к жене, стройный, похудевший, она тебя ещё больше любить будет.

Осипенко с укоризной покосился на меня, но, по опыту зная, что если я сказал, значит всё, отрезано и упаковано, ничего не ответил, ограничившись громким тоскливым вздохом, издав при этом звук, отдалённо напоминающий вой голодного волка.

Касаемо остального оказалось, что в наличие у всех имеются сотовые телефоны, по-прежнему не желающие включаться, ключи, удостоверения и кошельки либо бумажники. У троих (кроме меня, стригся коротко) есть пластмассовые расчёски, у девушек – по небольшому косметическому наборчику. У Маши впридачу зеркальце, а у Бируты – пара таблеток аспирина «Упса» и… выкидной нож. Причём не китайский – сразу видно, хорошего качества.

– А он тебе зачем? – озадаченно спросил я, удивленно вытаращив глаза.

– Мало ли, – неопределённо ответила девушка.

Сам я в дополнение к небольшой кучке выложил едва початую пачку «Винстона» и зажигалку, порадовавшись в душе, что единственный курящий в компании и делиться ни с кем не придётся. Осипенко, помявшись, вынул ещё и новенький, в целлофане, брелок к ключам. На брелке вместо обычной картинки красовался… градусник.

– Удобно, – пояснил он смущённо. – Сегодня утром в комке купил… случайно.

Я кивнул и посмотрел на градусник, показывающий двадцать градусов… выше нуля.

– Бракованный?

– В кармане согрелся, – заступился за свой термометр Осипенко.

– Тогда ладно, – согласился я и принялся за подсчёт патронов в цинке.

Оказалось сто тридцать штук. Если приплюсовать к ним десяток в СВД-шке у Маши, получалось вполне прилично. Во всяком случае, на волчью стаю – не дай бог, конечно, – вполне хватит.

Теперь можно передохнуть. Прикинув, что до наступления ночи хорошо бы добраться до соседнего леса, я посмотрел на небо, прикидывая, сколько сейчас времени, ибо доверия к своим «Командирским», показывавшим четырнадцать часов, отчего-то не испытывал, и объявил полчаса отдыха. Осипенко уныло покосился на свою «Электронику», переставшую фурычить, хозяйственно подгрёб себе под голову кучу опавшей хвои, улегся на неё и вскоре захрапел.

«Счастливый», – невольно позавидовал я.

Помнится, раньше, когда ещё был снайпером, мне удавалось заставить себя заснуть, едва появлялась возможность, да и проснуться мог в чётко установленное самим время. После ранения моя способность напрочь исчезла, да и не больно-то мне хотелось спать. Не давало покоя внезапное исчезновение всех строений, плюс дополнительная загадка с сотовыми и часами. В самом деле, отчего механические продолжают тикать, как ни в чем не бывало, и не у меня одного, но и «Сейко» у Маши, а «Электроника» у Осипенко и дорогие кварцевые у Бируты (тоже электронные) вышли из строя.

Так ничего и не надумав, я встал ровно в четырнадцать тридцать и со вздохом скомандовал:

– Подъём.

Поднимались мрачные, но никто не перечил – молчали. Правда, едва вышли, Осипенко было заикнулся, что ни к чему давать эдакие кругаля, но я продолжал упрямо забирать правее и правее, туда, где равнина казалась повыше, и не ошибся – стоило преодолеть сугробы, нанесённые близ леса, как дальше идти оказалось гораздо проще. Очевидно, ветер не давал снегу приземлиться на возвышенности, сдувая его ниже, в небольшую лощину. А когда мы заметили небольшой домик, стоящий на опушке следующего леса, сил и вовсе прибавилось, и остаток пути мы преодолели чуть ли не бегом.

На вежливый стук в дверь нам никто не ответил. Постучали громче – безрезультатно. Попробовали в окна – тишина.

– Заснули, что ли? – раздражённо проворчал Осипенко и с силой саданул по бревенчатой двери. Та в ответ слегка приоткрылась.

– Во как! – обрадовался Григорий, шагнул через порог в тёмный узкий коридор, прошёл, не останавливаясь, в саму избу и замер на месте, молча уставившись на погром, царивший в ней. На погром и на…

Привстав на цыпочки, я заглянул через его плечо и от неожиданности отпрянул – отвык, признаться, от такого обилия покойников…

Глава 3. Загадки прибавляются

Стоя на пороге и старательно загораживая проход в избу, Голицын оглянулся на стоящих за ним Бируту и Машу и распорядился:

– Вот что, девчата, давайте-ка вы немного обождите возле крылечка, а мы пока сами…

Те переглянулись, но возражать не стали, послушно выйдя обратно, а Виталий с Григорием принялись осматриваться.

– Там в сенях ещё одна дверь имеется, – страдальчески морщась, заметил Осипенко.

Голицын понимающе кивнул. Но едва он направился в сени, как Гриша, ни разу в горячие точки не выезжавший, пролетел мимо него на улицу и принялся извергать из желудка то немногое, что там осталось. Виталий сочувственно покосился на Осипенко, перевесившегося через крыльцо, и шагнул через порог, угодив в явно нежилое, по причине отсутствия печи, помещение. Судя по стойкому запаху навоза, помещение совсем недавно использовалось для содержания скотины, каковая ныне отсутствовала.

«Вот уж точно – всё познается в сравнении, – подумалось ему. – Кто бы мне сказал, что навоз может столь приятно пахнуть? А ведь так оно и есть на самом деле, в сравнении с… кровью».

Возвращаться к покойникам не хотелось, и заставить себя шагнуть через порог Голицын смог не сразу, но не ночевать же им в лесу у костра, когда имеется дом с печью.

Некоторое время он хмуро смотрел на пять распростёртых трупов, валявшихся на полу. Было не по себе. Будь они мужскими, пускай залитыми кровью, с торчащими из клочьев бушлатов клочьями мяса – это одно, но женские… Вдобавок над тремя из четырёх покойниц, судя по задранным на голову подолам юбок, перед тем как их убить, явно надругались.

Вывел его из оцепенения приглушённый вскрик Бируты. Он сорвался с места и ринулся наружу, успев попутно прихватить какой-то ухват, валявшийся возле печи. На крыльце их не было. Рванул вдоль избы. Возле угла притормозил и осторожно выглянул. Ффу-у-у, теперь можно и перевести дыхание – обе живые и здоровые. А над кем это они склонились? Ну-ка, ну-ка…

Бородатый мужик в рубахе, залитой кровью, лежал ничком. Ещё один труп? Виталий присел подле, аккуратно перевернул его на спину и приложил руку к горлу. Жилка под пальцами билась, но редко-редко.

– Гриша, сюда! – заорал Голицын. – Он живой.

В этот миг глаза мужика открылись, и он, глядя на Виталия, прошептал:

– На, прими у меня, – и еле заметно шевельнул рукой, сжатой в кулак.

Голицын подставил ладонь. Как ни странно, когда кулак разжался, в нём оказалась небольшая пуговица – и всё. Виталий недоумённо посмотрел на неё, на заскорузлую пятерню мужика, на всякий случай на снег – может, человек выронил нечто действительно важное – но ничегошеньки не обнаружил.

Он уставился на пуговицу, но и в ней ничего эдакого не увидел – самая обычная. Да вон, на рубахе у мужика точно такие же. Погоди, погоди. Голицын приложил полученную пуговицу к одной из них. Ну да – точь-в-точь. Возможно, она самая и есть. Но что в ней такого важного, если умирающий вспомнил о ней перед смертью? Он пожал плечами и сунул её в карман – в милиции отдаст, пусть у них болит голова от этой загадки.

Мужик тем временем облегчённо вздохнул, блаженно улыбнулся и… вновь закрыл глаза. Причём на сей раз вроде бы… Голицын вновь прижал пальцы к горлу – так и есть, жилка больше не пульсировала.

– Умер, – разочарованно протянул Виталий. Жалко было до слёз. Выживи он – и никаких проблем: во-первых, узнали бы, кто и почему учинил с ним и его семьёй кровавую разборку, а во-вторых, чего уж скрывать, и им было бы куда легче. Тогда бы у приехавшей полиции в отношении них не было бы никаких подозрений. Зато теперь они будут, и немалые. Но с судьбой не поспоришь.

Поднявшись с колен, Голицын повернулся к девушкам и коротко распорядился:

– Внутрь в избу пока не заходить. Там… мужская работа, – он кашлянул в кулак, деликатно пояснив: – Тяжести таскать надо. А вам пока лучше занять боевые посты, – Он ткнул пальцем, указывая, кому и где расположиться.

– Зачем? – вырвалось одновременно у обеих.

– Есть вероятность возвращения бандитов, – пояснил Виталий и скомандовал подошедшему Григорию: – Пошли! Покойников таскать будем.

– Ты чего?! Сдурел?! Там же ничего нельзя трогать! – возмутился тот. – Я сам в кино сколько раз видал, как место убийства огораживают. Мы ж следы затопчем. Нам и мужика во дворе касаться нельзя. И вообще, сейчас надо первым делом полицию вызвать, а то мы крайними окажемся.

– Чего же проще, – невесело усмехнулся Голицын. – Доставай сотовый и звони ноль-два.

Осипенко простодушно полез в карман за своим телефоном, пару секунд тупо взирал на чёрный экран, с силой давя на клавишу, но, спохватившись, смущённо улыбнулся и убрал гаджет обратно в карман.

– Издеваешься, да? – с упрёком уставился он на Виталия и предложил: – Ну, давай у мужика сотовый поищем. Не мог же он без него обходиться? Ты у него по карманам поищи. Или у кого-то из домашних в избе.

– Да нет у них сотовых, – вяло ответил Голицын. – Сдаётся, они как-то обходились без них.

– Все?! С чего ты взял?

Голицын вздохнул и вместо ответа потянул Григория в сторону. Отведя его метров на двадцать от избы, он предложил:

– А теперь внимательно посмотри по сторонам.

Осипенко послушно задрал голову, принявшись озираться.

– И чего? – недоумённо спросил он.

– А того. Ты провода или столбы электропередач возле избы видишь?

– Не-е-т, – протянул Осипенко.

– Вот и я нет, – вздохнул Виталий. – Где бы они заряжали свои телефоны, даже если бы они у них имелись? А отсюда вывод – сегодня мы из этой глухомани до милиции по-любому не доберёмся – темнеет, да и завтра тоже, как знать, – неизвестно, сколько до ближайшего села. Значит, сюда они прибудут через два дня, не раньше, да и то в лучшем случае, а нам где-то ночевать надо. Ну не в одном же помещении с покойниками, верно? А остальные – холодные, – он помолчал и неожиданно выпалил: – Ох, как мне всё это не нравится!

– Мне тоже, – охотно согласился Осипенко. – Шесть трупов – ни хрена себе. Я такое раньше только в кино видел, а тут на тебе. И баб с пацаном не пожалели, гады.

– Нет, я не о трупах…, – вздохнул Голицын, но, посмотрев на простодушное лицо Гриши, досадливо отмахнулся.

Да он и сам толком не представлял себе связь между отсутствием электропроводов и исчезновением полигона, военного городка и прочего, но чувствовал: есть она. Поэтому закончил иным:

– Значит, так. Трупы положим в соседнем помещении. В нём холодно, значит, будут пребывать в нетленном состоянии, как в морге.

– На навоз?! – возмутился таким кощунственным отношением к покойникам Осипенко.

– Ну почему на навоз, – поморщился Голицын. – Расчистим место, порядок наведём, доски какие-нибудь отыщем, и аккуратно всех туда сложим.

– И мужика? Он-то вроде никому не мешается.

– И мужика, – твёрдо сказал Голицын. – Тебе он не мешается, а представь реакцию девчат, когда они ночью по нужде пойдут. Дорожка-то в отхожее место как раз через него лежит. Считай, это приказ. Сам выбрал меня в командиры, значит, изволь подчиняться.

– Приказ, приказ, – проворчал Осипенко, желая оставить за собой последнее слово. – Слушаюсь, товарищ капитан, – мрачно отрапортовал он, неодобрительно посопел, но больше не спорил, послушно принявшись за работу.

Управились нескоро. Всякий раз после выноса очередного тела в сарай, именуемый Осипенко хлевом, Григорий опрометью выбегал на крыльцо и, тяжело дыша, старательно оттирал лицо снегом, оттягивая миг, когда надо будет возвращаться обратно за следующим покойником.

Виталию тоже было не по себе. В отличие от Осипенко, он успел за свою службу навидаться всякого, но такого, как здесь, ему встречать не доводилось. С женщинами и детьми снайпер Голицын не воевал, а тут к этим категориям принадлежали все пятеро – две женщины в годах, еще две девушки и мальчишка-подросток лет двенадцати от роду. Впрочем, в последние минуты жизни повёл он себя как настоящий мужчина, пытаясь заступиться за своих женщин, но так и погиб с кочергой в руке. Вымещая свою злобу – видно, успел кого-то отоварить ею, – с ним расправились особенно старательно. Виталий насчитал на теле мальчишки полтора десятка колотых ран. И все раны были странные – весьма похожие на нанесенные мужику во дворе. Правда, у последнего имелось еще два огнестрельных ранения, а у мальчишки, если не считать размозженного черепа, – сплошь от холодного оружия. И отверстия на теле были несколько странные, словно убийцы орудовали некими четырёхгранниками.