Последний шанс империи

Валерий Елманов

Последний шанс империи

© Елманов В., 2021

© ИК «Крылов», 2021

* * *

Моей любимой дочери Анастасии, родившейся спустя семьдесят лет в тот самый злополучный день гибели царской семьи, посвящается…

…Одарив весьма обильно

Нашу землю, царь небесный

Быть богатою и сильной

Повелел ей повсеместно.

Но чтоб падали селенья,

Чтобы нивы пустовали —

Нам на то благословенье

Царь небесный дал едва ли!

А. К. Толстой

Глава 1. Дополнительное упражнение

Тот декабрьский день начинался на специальном учебном полигоне, расположенном на окраине одного из подмосковных военных городков, как обычно, то есть со стрельб, проводимых согласно учебного плана. Несколько необычным выглядело лишь то, что на огневом рубеже находились одни женщины.

Нет, военнослужащие женского пола тоже обязаны проводить тренировочные и проверочные стрельбы, но, как правило, они выезжают со всеми прапорщиками и офицерами мужского пола. А тут мужчин имелось всего двое – выдававший боеприпасы прапорщик Григорий Осипенко, здоровенный верзила лет сорока, и инструктор по стрельбе капитан Виталий Голицын, слегка прихрамывающий после ранения, всегда серьёзный и несловоохотливый.

Но это обстоятельство – на огневом рубеже одни дамы – ещё куда ни шло. В конце концов, бывает всякое. К примеру, командир решил устроить для отстающих отдельное дополнительное занятие.

Зато другое выглядело и вовсе из ряда вон – все, как одна, держали в руках не автоматы Калашникова, но снайперские винтовки, и то одна, то другая время от времени достаточно метко посылали пулю в мишени, расположенные примерно в полукилометре.

Впрочем, из ряда вон, если не знать, что у всех них основная профессия как нельзя лучше соответствовала их оружию и рано или поздно – кому через месяц, а кому и раньше – предстояло отправляться далеко-далеко для… Нет, для чего, мы лучше промолчим – и без того понятно, что не семечки щёлкать.

Работали дамы старательно, на совесть, но въедливый Голицын всё равно находил причины для ехидного комментария, коим он сопровождал чуть ли не каждый выстрел. Не задевал он лишь одну из них, Машу Иванову, лежащую с краю, хотя именно она – худенькая, светловолосая, с погонами старшего сержанта на бушлате, на вид лет двадцати – умудрилась за десять выстрелов ни разу не попасть в яблочко, а однажды и вовсе промахнуться, послав очередную пулю в молоко.

Поначалу капитан ехидно прокомментировал два её первых попадания, семёрку и восьмёрку, посоветовав ей подсобраться. От третьего – двойка на двенадцать часов – он пришёл в такое возмущение, что встал со своего места и решительно направился к ней. Но, дойдя до девушки, нахмурился, озадаченно уставившись на неё. Язвительные слова, готовые сорваться с его языка, остались непроизнесёнными, ибо по щекам Ивановой текли слёзы.

Ручьём.

Но и снимать её с огневого рубежа он не решился. Во-первых, ни к чему прерывать тренировочный процесс, а во-вторых… Будь остальные стрелки мужиками, тогда всё в порядке, но эти успели бы обратить внимание на столь необычную ситуацию – никогда и никого Голицын не снимал в разгар стрельбы, терпеливо дожидаясь, пока не опустеет магазин последней снайперши. И ему подумалось, что и сама Маша от назойливо-любопытных взглядов всех прочих расстроится ещё больше.

Словом, присев подле неё на корточки, он, вместо злых подколок, покопавшись во внутреннем кармане своей камуфляжной куртки, извлёк оттуда чистый носовой платок и сунул девушке, проворчав:

– На, протри… оптику.

Та вначале изумлённо уставилась на зануду-инструктора, перевела взгляд на протянутый платок и удивлённо шмыгнула носом.

– И окуляры тоже, – негромко добавил Голицын, выразительно проведя пальцем по своей щеке.

Он мог себе это позволить, поскольку остальные четверо находились за его спиной и видеть жест старшего прапорщика не могли. Посопев и видя, что та по-прежнему не берёт платка, он бережно положил его на специальный резиновый ободок, защищающий оптический прицел от любой непогоды, и, неловко встав, побрёл обратно к своему месту.

Спросить у неё, в чём дело, Голицын позволил себе после окончания стрельб, отпустив трёх девушек и оставив помимо Ивановой ещё одну, Бируту Ульманис, бой винтовки которой его не устраивал. Но последняя, воспользовавшись объявленным Голицыным перерывом, отлучилась кое-куда, а окошко в крохотной будке у Осипенко выглядывало на противоположную от них сторону. Словом, была возможность потолковать наедине с нерадивой подчинённой, позволившей себе распуститься.

Вообще-то сегодняшнее занятие считалось внеплановым – пристрелять старенькие СВД-шки. Поручили ему их пристрелять так, на всякий случай, для вящей надёжности – мало ли что. Но если винтовке, что досталась Бируте, действительно требовалась дополнительная проверка, то с Машиной ещё предстояло разобраться, кто виноват – винтовка или снайперша.

Кроме того, у него было железное правило: пока снайпер не покажет удовлетворительный результат, с полигона ни ногой. Человек должен покидать стрельбище с высоко вскинутой вверх головой, то бишь победителем.

– В чём дело, старший сержант? – буркнул он, сердито глядя на Машу Иванову, на самом деле имевшую, как и остальные, совершенно другую фамилию, имя и отчество, которых не знал практически никто.

Предполагалось, что такой режим секретности впоследствии отчасти сможет уберечь их от мести. Нет, не со стороны «обиженных» ими людей. У тех, как правило, уже не было физической возможности отомстить – Голицын учил на совесть – а вот со стороны их многочисленных родственников – запросто.

Однако Виталию, хотя и понимающему важность секретности, всё же претило называть своих подопечных фальшивыми именами, да и фамилиями. Лучше по званию, которое имеет шансы быть подлинным, хотя тоже не факт.

– Молчишь? А знаешь, что я обязан доложить об этом по команде? – осведомился он.

– Не надо, – тихо попросила Маша, шмыгнув курносым носом.

– «Не надо!» – возмущенно фыркнул Голицын. – Надо, милая, надо! Тебе, помнится, скоро выезжать, а куда ты с такой стрельбой поедешь? Там ребятки шутить не любят. Ладно, если задание не выполнишь – полбеды, но ты ж и сама можешь не вернуться. Об этом подумай. Снайпер – он как сапёр: ошибается один раз. Хотя что я тебе говорю, словно ты там ни разу не была. Какая ходка будет – шестая или седьмая?

– Седьмая, – выдавила она.

– Ну вот, – развёл он руками. – Сама понимаешь, с такими вещами не шутят.

– Просто… вспомнилось кое-что, – пояснила она и торопливо заверила. – Но теперь прошло – отстреляюсь как надо.

– И никаких проблем? – недоверчиво уставился на неё Голицын.

– Никаких, – твёрдо ответила она.

– Бегу, – донеслось до них, и оба, не сговариваясь, повернулись в сторону спешащей Бируты.

– Сегодня она тебя обогнала, – кивнул на неё Маше Голицын. – Ненамного, но всё же, а у неё бой и впрямь чего-то не того.

Сказал с умыслом, желая подзадорить хоть этим, ибо давно подметил, что между двумя девушками существует нечто вроде соревнования. Впрочем, сама Маша относилась к этим состязаниям более спокойно, почти равнодушно, хотя и выигрывала гораздо чаще. Зато Бирута всякий раз злилась, узнав, что и на сей раз, несмотря на выбитые девяносто семь из ста возможных, она оказалась лишь вровень с Ивановой. Словом, шансов подхлестнуть Машу этим сообщением имелось немного, но вдруг поможет.

– Я же говорю, всё прошло, – повторила Маша и спросила. – Если я сейчас у неё выиграю, вы поверите?

Голицын неопределённо пожал плечами и вместо ответа, указав на стоящие возле него СВД-шки, распорядился:

– Попробуем ещё разок. Получить патроны!

Однако едва девушки сделали по одному выстрелу, со стороны мишеней раздался некий короткий, но пронзительный, аж в ушах зазвенело, щелчок. Или треск. Или… Словом, раздалось. И вслед за ним почти мгновенно, с интервалом в какие-нибудь несколько секунд, показалась туманная полоса. Полное впечатление, что она вынырнула из-под земли, хотя это, конечно же, было визуальным обманом – откуда взяться туману из-под земли? Необычность её состояла ещё и в том, что полоса была недлинной, где-то с полкилометра, и вдобавок имела чётко очерченные границы. Она не стояла на месте. Секунд пять – и все мишени уже плотно затянуло. Еще секунд пять – и стало ясно: не пройдёт и минуты, как туман доползёт до стрелков.

– Экая хрень, – досадливо проворчал Виталий, удивлённо глядя на чётко очерченные, словно обрезанные гигантским ножом, полосы слева и справа, и на сердце стало отчего-то тревожно, словно от предвестия грядущей опасности, что удивляло вдвойне. Своим предчувствиям Голицын привык доверять – изрядно помогало, а подчас спасало жизнь. Трижды спасало, если уж быть совсем точным. Но появлялось оно у него, как правило, там, на югах, а тут… Ну откуда в мирном Подмосковье взяться опасности, притом нешуточной – по пустякам его сердечко звонки не подавало, предпочитая не размениваться на мелочи.

Он огляделся по сторонам – тихо, спокойно, лучи зимнего солнца пляшут по сугробам, аж глаза слепит. Военный городок позади тоже помалкивал. Разве что туман, подползающий всё ближе и ближе…

Прикинув, как долго он продержится и не стоит ли вовсе отменить стрельбы, Голицын, придя к логичному выводу, что такая лабуда запросто может затянуться на долгие часы и нет смысла ждать у моря погоды, неохотно и оттого совсем не по уставу распорядился:

– Девчата! Хорош разлёживаться. Подъём и давайте ко мне!

Вскоре обе подошли к Голицыну и молчаливо уставились на него. Виталий хмуро поглядел на них и нехотя распорядился:

– Значит, так: у нас не футбольный матч, состоящийся в любую погоду. К тому же при таком тумане, думаю, судья и его бы отложил, а нам сам бог велел, – и он невольно хмыкнул, услышав донесшуюся до него брань Осипенко.

Если бы туман в точности исполнил рекомендации прапорщика, он не просто улетучился бы, но и мгновенно переместился далеко-далеко, в те края, куда периодически выезжали подопечные Голицына, а добравшись до тех мест, был обязан забраться в самые укромные места всех жителей мужского пола и остаться там на вечные времена.

Одно было непонятно Виталию – к чему Осипенко приплёл электричество, о чём всю троицу проинформировал его испуганный вопль. Но спросить прапорщика Голицын не успел, поскольку в следующее мгновение сам увидел, к чему. Правда, на электрические разряды мелькающие в тумане искорки походили мало. Те всегда отдавали желтизной – эти же были ослепительно белыми, аж глазам больно. Да и характерного потрескивания тоже не слышалось. Словом, больше всего они походили на рой маленьких блестящих мошек, постепенно приближающихся к ним.

– Ну, электричество или нет, а подстраховаться не мешает, – пробормотал Голицын и скомандовал стоящим перед ним девушкам: – Оружие на землю!

Обе озадаченно посмотрели на своего инструктора.

– Да быстрее вы! – рявкнул Виталий и, метнувшись к Бируте, стоящей к нему чуть ближе, чем Маша, рывком выхватил у неё снайперскую винтовку, которую – ну не мог он её откинуть как попало! – аккуратно положил на снег.

Выпрямившись, он понял, что вторично проделать ту же операцию не успевает – туман и зловещие искорки в нём были совсем рядом, а Иванова так и не выпустила из рук оружия. Сердце в его груди уже не колотилось – бухало призывно и громко, словно норовило выскочить наружу. Такой набатный призыв Голицыну довелось ранее пережить всего дважды, причём в последний раз он чуть промедлил, за что и поплатился ранением в ногу. Чем придётся расплачиваться сейчас, Виталий понятия не имел, да и не собирался, предпочитая успеть. И тогда он сделал единственное, что мог: велев Бируте лечь, сам прыгнул на Машу, сбив её с ног и накрыв своим телом. Но та, и упав, всё равно не выпустила винтовку, а заставить её это сделать Виталий не успел. Он вообще ничего не успел, ибо в следующий миг после падения у него зашумело в ушах, а спустя ещё секунду он с удивлением обнаружил, что не в силах пошевелить хоть пальцем, не говоря о руке. Больше того, он неожиданно ощутил, что не может набрать в грудь воздуха. Совсем. Тот не шёл в горло, словно там образовалась пробка.

«Всё-таки и впрямь электричество», – вяло подумал он.

А дальше было беспамятство.

Очнулся Виталий, лёжа на спине, и первое, что ощутил – тяжёлые капли, одна за другой увесисто шлепающиеся на лицо.

«Совсем погода вразнос пошла, – подумалось ему. – Вначале туман с грозой, чего и летом не бывало, теперь дождик…».

Он слизнул последнюю каплю, упавшую на его губы, и ощутил, что влага… солёная. Кислотный дождь? То-то у него всё лицо горит. Хотя если кислотный, то и на вкус должен быть кислый… наверное.

– Да ты три ему щёки-то, три, – донёсся до него откуда-то издали голос Ивановой.

– Я тру, – всхлипнул кто-то над его головой.

Он осторожно открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Бируты. Капли, стекающие по её щекам, и падали на лицо Голицына.

«Так, с этим разобрались, – сообразил он. – Судя по голосу Ивановой, с нею тоже порядок».

Он осторожно пошевелил пальцами руки и с удовлетворением обнаружил, что и тут нет никаких причин для волнения – всё функционировало нормально. Тогда… пора вставать.

Он неспешно перевернулся, скатившись с мягких коленей Бируты, и, уставившись на девушку, от неожиданности опешившую и прекратившую реветь, хмуро произнёс:

– Отставить слёзы, сержант. Как я понимаю, мы все в норме, следовательно, ничего страшного. Или с Осипенко что-то случилось?

Та всхлипнула и разревелась с новой силой, так и не дав вразумительного ответа.

– Да не-е, со мной порядок, – раздался откуда-то справа голос самого Осипенко. – А вот с остальным не очень.

Виталий с трудом повернул голову, досадливо отметив, что она почему-то изрядно у него болит, и, уставившись на огромные берцы стоящего рядом Гриши, поинтересовался:

– С чем остальным?

– Да со всем, – невозмутимо обобщил Осипенко. – Ты как, встать можешь?

– Могу.

– Ну, тогда сам подивись.

Виталий неторопливо поднялся на ноги, огляделся по сторонам и охнул, вытаращив глаза. «Не очень» – слишком мягко сказано, скорее напротив – очень и даже весьма, поскольку стрельбище отсутствовало. Не было ни будки Осипенко, ни навеса, выстроенного неподалёку от огневого рубежа, ни… Нет, проще перечислить оставшееся. В наличии имелась земля, укутанная снежным покровом, хмурое небо над головой и лес в отдалении.

Всё.

Остальное исчезло, словно никогда не существовало, И ладно, если б исчезновение коснулось одного стрельбища и прилегающих к нему построек. Ничего подобного. Кто-то невидимый, но всемогущий походя стёр с лица земли и стоящий вдали военный городок. Целиком. Был – и нет.

– А где руины? – спросил Голицын, но сам мгновенно устыдился глупости вопроса.

Впрочем, ему никто и не ответил. Разве что Бирута, всхлипнув в очередной раз, сообщила:

– А у меня СВД-шку украли. Как я за неё отчитаюсь? Меня теперь из армии попрут, да?

Виталий мрачно посмотрел на неё, еще раз обвёл взглядом белое безмолвие, окружавшее их, вздохнул и подтвердил:

– Попрут. Если… будет кому переть…

Глава 2. Голицын. Вперёд, в неизвестность

Наше импровизированное совещание закончилось ничем. Особенно настораживало то, что не работал ни один сотовый, а ведь свой, к примеру, я снял с подзарядки буквально утром, аккумулятор сдохнуть никак не мог. Но даже если предположить, что он внезапно испортился, не могло ведь то же самое приключиться и с остальными тремя. А оно случилось.

Значит, дело не в них, а… в чём?

Но тут мнения разошлись. У меня версий пока не имелось вовсе, девчонки разводили руками, а Осипенко упрямо настаивал на некоем загадочном ядерном взрыве, устроенном погаными пендосами, мать их за ногу. Он даже периодически скидывал шапку, озабоченно дёргая себя за пышный чуб – не вылезает ли. Проверку волос Гриша осуществлял, поскольку со школы помнил, что первым делом от радиации начинают вылезать волосы, а у мужиков наблюдается ещё и выход из строя детородных органов, перестающих быть таковыми. Проверить функциональность собственного органа он по вполне понятным причинам не мог, так что оставалась только шевелюра.

– Еще разок дёрнешь – и точно все вырвешь, – мрачно прокомментировал я, устав наблюдать за этой процедурой. Вместо ответа Осипенко робко поинтересовался, как обстоят дела с моими волосами. Он даже сделал попытку это проверить, протянув к ним руку.

– Сдурел? – вежливо поинтересовался я.

Осипенко испуганно отдёрнул руку и на время затих.

От Бируты толку тоже оказалось немного. Она больше сокрушалась о потере винтовки, принявшись винить в этом… меня. Дескать, если бы не мой приказ положить СВД-шку на землю, ничего бы не случилось – вон, Иванова не послушалась, и всё у неё в порядке.

– Да и ведомости мои исчезли вместе с боеприпасами, – грустно добавил Осипенко. – Один цинк, что в руках держал, и уцелел, а остальное – как корова языком…

– Ты про испарившуюся будку забыл добавить, – напомнил я.

– За неё я не в ответе, – равнодушно отмахнулся Осипенко, – а патроны с ведомостями… – он, не договорив, горестно вздохнул и… снова дёрнул себя за чуб. Последовал облегчённый вздох – волосы продолжали крепко держаться.

Иванова в основном помалкивала, впрочем, как и всегда. От былых слёз не осталось и следа, и она вновь стала прежней – молчаливой и невозмутимой. Даже когда я спросил, что она думает по поводу этих загадок, Маша пожала плечами и хладнокровно заметила:

– Наше дело – не рассуждать, а выполнять приказы начальства. Вы теперь самый главный, к тому же единственный офицер, вот и принимайте решение, товарищ капитан. – Её внутреннее смятение проявилось лишь в последней неуставной фразе: – Только побыстрее, а то у меня задница отмёрзла, да и ногам несладко.

– Верно, – согласился поёжившийся Осипенко.

Я уныло поглядел на Бируту, а она выжидающе уставилась на меня. Деваться некуда.

Нести ответственность за людей я не любил. Именно из-за этого я одно время долго упирался, когда мне, уже оставшемуся на сверхсрочную, предложили отправиться на учёбу, на офицерские курсы. В качестве доводов для моего убеждения полковник из кадров использовал максимум возможного, исхитрившись приплести фамилию. Дескать, коль я – Голицын, у меня просто на роду написано стать кадровым военным и продолжить славные деяния своих именитых предков.

Балда. Я ж детдомовский, а посему никаких дедов и прадедов, и вообще никакой родословной. Я и мать-то с отцом не знаю как зовут. А фамилию мне дали по роддому, расположенному в подмосковном райцентре Голицыно. Там мать меня родила, там и отказалась от своего сына. Назвали меня перед выпиской Виталием, да и с отчеством мудрить особо не стали. Раз роды принимал Михайлов, значит, быть тебе, пацан, Михайловичем.

Словом, отказался я от учёбы, а насчёт предков порекомендовал для начала заглянуть в моё личное дело. Лестно, конечно, стать офицером, но тогда надо быть в ответе за кого-то, а оно мне надо? Куда проще получить задачу, прикинуть, как и что, выполнить, отчитаться, и адьё. Получается, официально ты на службе, а фактически – вольный казак, и никто тебя не трогает. Во всяком случае, до тех пор, пока ты качественно выполняешь свою работу. А я её выполнял на совесть.

Всегда.

Конечно, совсем без командиров и подчинённых и у меня не обходилось. Думаете, снайпер в одиночку работает? Э-э, нет, мои милые, в составе группы, где тоже имеется старший – армия есть армия. Но это не совсем то. Точнее, далеко не то. Он и посоветуется всегда с остальными, и решения свои примет только на основе наших мнений. Притом ещё и пояснит, почему надумал так, а не иначе. Словом, ведёт себя не как начальник, но как руководитель, то есть чуть ли не на демократических началах. А иначе нельзя – больно у нас опасные задачи.

Правда, после принятия им решения – всё. Конец дебатам. То есть армия у нас присутствует в полной мере. Но – в нужной. Без солдафонских перегибов.

Однако полковник был настойчив (план, что ли, у него горел по набору на курсы) и припёр меня к стенке, заявив, что придётся ему поставить меня на иную должность, завскладом. Знал, на какую мозоль надавить. А у меня, как назло, клятва не выполнена. Цифры «сто» я не достиг. Ровно столько я пообещал своему погибшему другу, когда хоронил его. Сотня, конечно, мизер – за такого друга не тысячу – миллион ублюдков положить мало, но я реалист, потому и ограничился сотней.

Про клятву полковник не знал, но угодил в самую точку. Как снайпер. Словом, уговорил он меня, соблазнив тем, что, отучившись, я вновь вернусь обратно. И слово сдержал – я действительно через несколько месяцев вернулся, вновь принявшись трудиться над выполнением своего плана.

Зарубок я на прикладе не делал. Пижонство это, да и принцип у меня такой: «Быть, а не казаться». Да и винтовочку жаль портить. Ну куда её ножом, если она для меня как живая. Да, да, я это с первого дня понял, едва её в руки взял. Я с нею и разговаривал не раз, пока в засаде сидел. Мысленно, конечно. Времени-то много, иногда чересчур, отчего не поговорить с боевой подругой. Зато и она меня не подводила, посылая пули лучше не придумать. Порою складывалось ощущение, что она сама их в полёте поправляет, если я с прицелом немного ошибся. Кажется, у японцев такая религия, будто всё в природе живое, включая и камни, не говоря о реках, горах и прочем. Глядя на мою СВД-шку, можно в это поверить.

Угрызения совести? Нет, не испытывал. Я ещё по детдому понял – не все имеют право называться людьми лишь потому, что ходят на двух ногах и умеют разговаривать. И вообще, если человек – скотина, то он гораздо хуже скотины. И те, кого я убивал, звания человека не заслуживали – мне ж о каждом в штабе, помимо фото, подробную информацию выкладывали, сколько он успел натворить на своём веку. Для соответствующего настроя. Получалось, я занимаюсь весьма благородным делом – отстреливаю хищное злобное зверьё.

А потом было тяжёлое ранение в ногу. Иная пуля, может, и дура, а угодившая в меня оказалась умной. Такое место выбрала, чтоб я её на всю свою оставшуюся жизнь запомнил. Долгая или короткая она будет – неведомо, но хромоногая – факт. Это меня врачи незадолго до выписки «обрадовали». И встал вопрос о дальнейшем пребывании в армии.

Помнится, долёживая последние деньки в госпитале, я с тоской прикидывал, чем мне заняться, поскольку, кроме меткой стрельбы, по сути ничего не умел. Имелись еще шофёрские права, но кто ж меня, хромоногого, возьмёт? Одна радость – любящая жена, то бишь крепкий прочный тыл. Это я так полагал, а оказалось…

Словом, получилось, как в кино. Сорвался я из госпиталя на три дня раньше срока, думая устроить дорогой жёнушке сюрприз, а устроил его… себе. Получилось в точности, как в старенькой песне поётся. Только там фронтовому разведчику наставил рога штабной писарь, а тут снайперу – компьютерщик. Ну да, времена меняются, профессии тоже, но главное осталось неизменным: «Я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой». Да и вычислил я его почти как в песне: «Полез под кровать за протезом, а там писаришка штабной». Разве что вместо протеза палочка была, которую я под кухонный стол уронил. Скатерть длинная, почти до пола, вот он там и отсиживался.

Дальше тоже кое-какие расхождения с песней имелись. В «белые груди» этого писаря-компьютерщика я не бил, зато морду начистил ему отменно. Понимал, что он ни при чём, но ведь и бил, по сути, не за себя – учил для острастки, чтоб кто другой, пока по югам рассекает, рогами не обзавёлся.

Её, правда, ни костыликом, ни даже пальцем не тронул – рука не поднялась. Бог ей судья. Опять же кусочек счастья она мне подарить успела. Хоть и коротким оно вышло, всего на пару лет, но и на том спасибо. Правда, ни сыном, ни дочкой осчастливить не успела, однако с учётом случившегося, может, оно и к лучшему.

Казалось, всё – жизнь потеряла смысл, но дальше получилось, как в голливудском кино, в смысле – хеппи-энд. Нашлись добрые люди, отстояли меня, не дав уволить. А может, кого-то соблазнили мой послужной список с перечнем выполненных заданий и моё умение выйти живым из разных передряг. Как я уцелел, сам объяснить не могу. Просто везло здорово, а такую штуку, как везение, умные люди со счетов не сбрасывают.

Словом, подыскали для меня подходящую должность – инструктор по стрельбе в команде снайперов. Но когда я впервые глянул на эту команду, чуть не ахнул. Мне ж на женский пол вообще глядеть не хотелось, а тут – хоть бы один мужик!

Правда, стрелками они оказались классными. Да и то сказать – чуть ли не все как на подбор бывшие спортсменки. Кто на гражданке на «бегущем кабане» тренировался, кто биатлоном занимался. И пришлось мне начать первое занятие с соревнования по стрельбе, приняв в нем непосредственное участие. Так сказать, завоёвывать авторитет наглядным примером.