Последний шанс империи

– Ну-у, это ты загнул, ваш-бродь, – возразил Веснин. – Мало кто попадёт на такой дистанции, – чуть ли не по слогам произнёс он и гордо обернулся на своих товарищей – вон какие мудрёные слова он знает!

Продолжить ему не дал Голицын:

– Что-о?! Двести шагов, по-вашему, – большая дистанция?! Да у меня любая из сестёр с такого расстояния не промахнётся!

Смеялись все, гогоча громко и весело. Голицын не спешил их останавливать, лихорадочно прокручивая в голове дальнейшие возможные варианты. Ох, знать бы, на месте ли СВД-шка – совсем иное дело. Впрочем… Вообще-то, коль никто из бандюков не поинтересовался, откуда у них такое диковинное оружие, значит… стоит, родимая, не угодила в их лапы… Пока.

– Не верите мне? – наконец спросил он, когда смех стал стихать.

– Ох и мастер ты пули лить, ваш-бродь, – вытер выступившие слёзы Сапсан.

– Хорошо, – кивнул Голицын. – Предлагаю спор. Сейчас вы дружно идёте с нею, – и его палец после недолгого колебания упёрся в Машу, – и если она с дистанции в триста шагов попадёт одной пулей из трёх…

– Двумя, – быстро поправил посерьезневший Веснин.

– Хорошо, пусть двумя, – не стал спорить Голицын. – И тогда вы всех нас отпускаете подобру-поздорову.

– А-а… – оглянулся на девушек Устин.

– Ну-у, это само собой, – великодушно развёл руками Голицын. – У меня взрослые сёстры, и если они пожелают выбрать кого-то из вас, я, как идейный анархист-троцкист…

– Погоди, погоди, – остановил его насторожившийся Сапсан. – Ты ж говорил, будто анархист-фут… фунт…

– Фундаменталист, – любезно подсказал Голицын. – Так это, товарищи, одно и то же. Разница лишь в теории. При фундаментализме классовое сознание надлежит оценивать…

– Ладно, о том ты нам опосля расскажешь, – остановил его Сапсан. – Лучше скажи, что сам в заклад поставишь?

«А вот об этом я не подумал», – мысленно подосадовал Голицын. Выгадывая время, он встал, прошёлся по избе, изображая колебания, несколько раз пробормотал вполголоса, но так, чтоб бандиты хорошо слышали: «Говорить или нет?.. Ведь не моё, а товарищей… Но она же не должна промазать…». Наконец мелькнула в голове идея. Была она так себе, шита белыми нитками, но чтобы вычислить липу, требовалась проверка, следовательно…

– А-а, была не была! – отчаянно махнул он рукой. – Есть на железнодорожной станции один наш человек – заслуженный анархист. Ныне он старый, а в своё время стоял у истоков революционного движения. Он прислал письмо нашим товарищам из центра и сказал в нём, что в такой ответственнейший момент желает поддержать наше движение всем, что у него имеется, и просил заехать и забрать у него… три тысячи рублей.

Сапсан презрительно усмехнулся. Веснин тоже скорчил недовольную гримасу.

«Маловато бухнул, – посетовал Виталий. – Ладно, увеличивать сумму поздно, а вот изменить…».

– И я отдам вам все триста золотых червонцев, если моя сестра сделает два промаха.

Бандиты переглянулись. Устин охнул, Сохатый присвистнул, Веснин крякнул, а Сапсан согласно кивнул.

– Но у меня два условия, – быстро заявил Голицын, стремясь закрепить успех. – В связи с тем, что я рискую не собственными деньгами, а чужими, требую один дополнительный патрон не в зачёт, ну-у, для пристрелки.

– Дадим? – оглянулся Веснин на Сапсана.

– Пущай, – махнул тот рукой. – А какое второе?

– Совсем лёгкое. Позвольте мне остаться наедине со своей сестрой и пояснить ей устройство винтовки.

– Она что – никогда их не видала? – усмехнулся Веснин.

– Видала, – ответил Голицын, – но ранее ей доводилось стрелять из винтовок индивидуальной работы, изготовленных великими оружейниками: Калашников, Дегтярёв, Токарев, Симонов. А из таких, как ваши, – увы…

– А патронов вам оставить не надо? – насмешливо хмыкнул Сапсан.

– Зачем патроны? – удивился Голицын. – Вот придёте на огневой рубеж, там её и зарядите. Мне ж и надо-то всего пять минут – показать ей устройство и как перезаряжать, а уж целиться и стрелять для неё дело привычное.

– А ежели вы тута запрётесь? – недоверчиво спросил Веснин.

– Толку с того? – невозмутимо пожал плечами Голицын. – Долго вам, что ли, избу поджечь?

– И впрямь, – протянул Веснин.

– Ладно, показывай, – согласился Сапсан. – Но я буду стоять рядом.

– Сестра оробеет, глядя на вас, и станет невнимательно слушать, – нашёлся Голицын. – Я полагаю, в такой малости можно и уступить. Или вы, – насмешливо улыбнулся он, – боитесь безоружного и двух баб?

– Ну и мужики пошли, – хихикнула Маша, подыгрывая Виталию.

Дешёвая подначка сыграла свою роль. Сапсан недовольно нахмурился, прикидывая, но едва Веснин напомнил ему о трёхстах золотых червонцах, согласился. Они вышли, но остались стоять в сенях. Получалось, что путь к СВД-шке закрыт.

– Я и правда из неё никогда не стреляла, – прошептала Маша.

– А ты не по мишени – ты по ним будешь стрелять, – торопливо прошептал Голицын, оглядываясь на дверь, и громко продолжил: – Это «мосинка», у неё бой хороший. Думаю, из трёх выстрелов, учитывая небольшое расстояние, ты не два, ты все три раза в мишень попадёшь, – и он выразительно ткнул пальцем в окно.

– А они будут ею любоваться, когда она затвор передёргивать станет, – вмешалась Бирута.

Голицын помялся, вновь оглянувшись на дверь, и, притянув обеих девушек к себе, прошептал:

– Первым стрелять буду я, – и пояснил: – СВД-шку нашу они не нашли. Я, как чуял, вчера ночью её перенёс в холодную. Главное, потяни время и поставь их так, чтобы я мог прицелиться, приоткрыв дверь.

– А если тебя запрут? – спросила Маша.

– Тогда так, чтобы в случае чего я мог бы прицелиться через окно. Короче, мой выстрел – сигнал тебе. Пока я не начну, заговаривай им зубы – у тебя это хорошо получается. А ты, – обратился Голицын к Бируте, – тоже с ними поласковее, а лучше всего возьми их под руки и держи.

– Как держать? – недоумённо уставилась та на Виталия.

– Нежно! – рявкнул тот. – Но главное, покрепче. Ну а как только я выстрелю, падай на снег – и их с собой. Как раз дашь Маше время перезарядить. Я тоже мешкать не стану.

– Ладно, – проворчала Бирута. – Попробую… полюбезничать.

– Эй, там! – послышался из-за двери голос Веснина. – Вы скоро?

– Идут, – отозвался Голицын.

Проводив их, он вернулся в хлев и первым делом метнулся к СВД-шке, прислонённой к стене. Очевидно, бандиты, проверяя помещения, не удосужились сюда зайти, а если и заглянули, то ради проформы, то есть ничего искать не стали. Просто распахнули дверь, открывавшуюся вовнутрь, и, увидев покойников, сразу захлопнули её.

– А вот теперь-то мы и похохочем, как говаривал Карлсон, – процедил сквозь зубы Голицын, ласково проведя рукой по прикладу. – Но вначале… – и подошёл к лежащему мужику. – Спасибо, Григорий Савельич, – тихо поблагодарил он. – Сейчас мы за вас отомстим.

В это время в хлев заглянул Устин.

– А я думаю, куда ты делся, – облегчённо заулыбался он при виде Голицына. – Вот и хорошо. Тута и посиди, пока ребята с твоими сёстрами не вернутся, а я пока твоего братца в избе покараулю.

С этими словами он вышел.

– Эй, погоди! – крикнул Виталий, ринувшись к закрывшейся двери, но было поздно – Устин чем-то подпёр ее снаружи…

Голицын что есть силы забарабанил по ней кулаками, но бандит не отреагировал, а через несколько секунд Виталий услышал, как тот захлопнул за собой дверь в избу. Единственное оконце помочь ничем не могло. Пролезть в него не получилось бы – узкое, а стрелять… Увы, оно выходило во двор.

Торопливо приставив лестницу, он вскарабкался наверх и попытался выбить одну из досок крыши, но ничего не вышло – хорошо подогнанные, они прочно сидели в бревенчатых пазах. Попытаться сломать их? Виталий сунул пальцы в щель между досками, пытаясь на ощупь определить их толщину, и тоскливо вздохнул – как минимум четыре, а то и все пять сантиметров, бесполезно.

– И что делать? – растерянно спросил Виталий у покойника, но тот лежал неподвижно и помалкивал, хотя…

Голицын нахмурился – показалось, или?.. Да нет, вчера палец руки покойного указывал на другое место. Ну да, вон же угол, где хранился свёрток с деньгами. А теперь палец устремлён в ином направлении.

Конечно, всё можно объяснить тем, что пока Виталий суетился, он случайно задел тело, и рука сместилась, но в памяти был свеж ночной визит «отца Гамлета», и Голицын уставился наверх, куда указывал палец бывшего хозяина дома.

– Доски как доски, – уныло сообщил он покойнику. – Какая разница-то?

Тот молчал.

– Вообще-то мог бы и потолковее пояснить, – попенял Голицын лежащему. – Дело-то, как я понимаю, у нас с тобой общее, а ты самоустранился. Нехорошо. Ладно, погляжу, но сомневаюсь, что толк выйдет, – сообщил он покойному, приставляя лестницу, и полез наверх…

Глава 7. Бирута. Это сладкое слово «месть»

Ненавижу мужиков! А таких, как эти, вломившиеся к нам, – слюнявых, в вонючих шинелях – вдвойне.

Нет-нет, у меня с сексуальной ориентацией порядок, на девок никогда не заглядывалась, да и не было у меня подруг – так жизнь сложилась. В школе, когда я ещё жила в Вильнюсе, дружить было не с кем – все нос воротили. Ну как же, дочь оккупанта, долой из свободной великой Литвы. Тоже мне, великую нашли. Республика банановая. Нет, даже хуже. В ней бананы не растут. Зато понтов, как у амёбы, считающей себя слоном.

Поначалу мне было полегче – нас, русских, в классе оставалось человек семь, но все быстро разъехались, и я осталась вдвоём с мальчишкой одним. Честно говоря, он мне и раньше нравился, а тут, когда кроме него, своих не осталось…

И надо ж такому случиться – предал он меня. Да ещё посмеялся вместе со всеми. И не один раз. Он вообще самым главным зачинщиком нападок на меня стал. И самым рьяным. Нет, не буду про него – до сих пор сердце кровью обливается, как вспомню.

Но пусть даже я одна осталась, а всё равно сдаваться не в моем характере. На меня наезжали, но и я огрызалась, как могла. Между прочим, историю Литвы, особенно Великого княжества Литовского, знала получше иного учителя истории. Специально дополнительную литературу штудировала, чтобы при случае достойно отбиваться от их дешёвых наездов.

Они мне про то, как Керенский из Ззимнего дворца в женском платье удрал, а я им про их кумира – князя Витовта, поступившего точно так же. Да с разными подробностями. Мол, Керенский хоть платье сестры надел (про сестру милосердия не уточняла), а ваш Витовт, с которым вы носитесь, как дурень с писаной торбой, вообще наряд служанки на себя напялил.

Они мне про сталинскую жестокость, а я им про Витовта с Ягайлой. Мол, Сталин хоть и негодяй, но кровную родню не трогал, и за своих детей любому глотку бы перегрыз. Витовт же ваш ради власти двух маленьких сыновей не пощадил, оставив их заложниками у крестоносцев. А ведь прекрасно знал, что их убьют, если он изменит. А Ягайла родного дядю обманом в темницу заключил и убил. Хотя он вообще, если разобраться, никакой не литвин, а русский. Да, да. Про маму Гедимина не знаю, но его жёны – русские княжны. Между прочим, доподлинный факт. Да и у его сына Ольгерда – то же самое. Получается, как минимум на три четверти наш парень. Они мне: «Потому и сволочью такой вырос!». А я им: «В семье не без урода. Это последняя четвертушка подгуляла».

Они мне про дом европейской цивилизации, в котором, в отличие от русских, давно живут, а я про сапоги, которые их народец веками по-холуйски вылизывал. Принадлежность сапог менялась – то немецкие, то польские, то шведские, то русские, зато лижущие языки оставались неизменными – исключительно литовскими. Да и сегодня им гордиться нечем. Если разобраться, в доме этом европейском их место не дальше дворницкой или кухни, причём где-то возле помойного ведра.

Они мне про русских крепостных крестьян, паспортов не имевших, а я в ответ, что у них сейчас и вовсе рабовладельческий строй – собственных граждан, как скотов, на категории поделили. Почти мясной рынок: вот свинина первого сорта, там – второго, а тут – третьего. И вопрос в упор: «Вот ты, Инга, каким сортом себя считаешь – первым или вторым?». Так эта дура белёсая возьми и ляпни: «Не чета тебе. Конечно, первым». А я спокойненько ей в ответ: «Это верно. Не чета. Потому что я не свинья, как ты, а человек». Ох и весело получилось. Полкласса смеялось, удержаться не смогли. Та в драку, но куда ей, чухне белобрысой. Правда, потом все дружненько навалились, и я снова домой как новогодняя елка притопала. В смысле, с фонарями.

Впрочем, я и против парней не пасовала. Жаль, они один на один против меня не рисковали выйти. Всегда стаей налетали, человек по пять-шесть. А впереди этот, предатель который… Одно слово, шакалы. Но я и тут не сдавалась. Чтоб отпор получше дать, записалась в секцию дзюдо. Благо, тренер в ней был наш, русский, и ко мне относился гораздо лучше, чем к прочим. Хотя я, честно говоря, особыми успехами не блистала. Несмотря на всё старание. Не моё оно было.

Так и жила. Прямо по Блоку: и вечный бой, покой мне только снился. А в перерывах между боями о России мечтала, но родители медлили. Потом собрались, ура! Тренер же мне перед отъездом, увидев, как я в тире стреляю, посоветовал на биатлон перейти. Мол, задатки имеются – и крепкая, и выносливая, и рука твёрдая. Знал бы он, кого я мысленно в тире вместо мишеней представляла, может, и не настаивал бы.

Дальше вроде всё наладилось. Правда, с дружбой в школе всё равно не ахти получалось. Но тут сама виновата. Привыкла как волчонок, которого все травят, потому и не подпускала к себе никого. Вообще. Даже девчонок. Зато с биатлоном получилось как нельзя лучше. Поздновато я в него пришла, но упорство и способности (прав был тренер) своё сделали. Успехи-то и впрямь появились. И немалые. Вначале на городских соревнованиях отличилась, затем на областных. А на следующий год и на общероссийских в грязь лицом не ударила. Уже встал вопрос о поездке на чемпионат мира. Да тут, как назло, коза эта драная подвернулась.

Маша, блин! Да она такая же Маша, как я – Бирута. Холодный взгляд, отточенные движения, каждый шаг отлажен до автоматизма. Но я всё равно лучше неё бегала, да и стреляла вровень. Если б не её хахаль, в числе судей присутствовавший, который меня на забеге внаглую срезал, я бы первой стала. Да и так, несмотря на его старания и штрафные круги, проиграла совсем немного – две десятых секунды. Но в спорте разницы нет – проигрыш есть проигрыш. Словом, выпало ехать ей, а не мне…

Ох и озлилась я! Мало того, что свиньи в Литве мне всё детство испакостили, так ещё и тут, в моей родной России, гадят. Да, неправа была. Кто знает, если б я не ворвалась на заседание спорткомитета, не наговорила им чёрт знает что, может, и включили бы в сборную. Пусть запасной, неважно. Но жизнь не перепишешь, и меня дисквалифицировали на полгода.

Впрочем, и они по-своему правы были – такого хамства прощать нельзя. Но это я сейчас понимаю, а тогда ох как злилась. На весь белый свет. Неделю рвала и метала, а потом своё любимое стихотворение вспомнила. Оно мне ещё в Вильнюсе здорово помогало. Особенно строки: «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла». У меня ведь и фамилия совпадала, я тоже Петрова. Ну, словно про меня поэт написал. Тогда-то и угомонилась, решив, несмотря ни на что, доказать всем, чего я стою.

Дисквалификация-то соревнований касается, а про тренировки ни слова. Вот я на них и налегла. Нагрузки сама себе задавала сумасшедшие – приходила домой полумёртвая и валилась спать, а наутро вновь на трассу. Мы с мамой одни к тому времени жили – умер наш «оккупант», мотор заглох, угомонить меня некому было, и я вкалывала по полной программе. Всё хотела на первых же состязаниях не просто первой прийти, но уделать всех, как бог черепаху, чтоб аж панцирем покрылись. От зависти.

Но пахать с умом надо, а за мной, безбашенной, вообще особый пригляд нужен. Ну и дорезвилась – сломала ногу. Ох, как мне обидно было. Пахала, пахала, а в результате всё к чёрту. Теперь возможность утереть нос этой драной кошке появится лишь через год. Да и то вилами на воде писано. Я ведь и в больницу из-за этого согласилась лечь, потому что первое время у меня к утру вся подушка мокрая от слёз была. Не хотелось, чтоб мать слышала, как я переживаю. В нашей-то однушке где нареветься вдоволь, а в палате вся ночь моя.

Медсёстры думали – от боли плачу, морфий из жалости кололи, тогда-то я на него и подсела. Нога зажила, срослось как на собаке, а тяга осталась.

Пыталась себя пересилить. Держалась, что есть мочи, хотя ломало так, что ой-ёй-ёй. Маме толковала про остаточные боли. Она верила, как-то даже морфий мне принесла. Раздобыла где-то пару ампул за сумасшедшие деньги.

Из жалости.

Ненавижу я эту жалость!

Как назло, наши сбережения кончились. На панель идти? Нет уж, что угодно, но не это. Ко мне мужики пристают, чтоб познакомиться, у меня перед глазами два козла. Один, который предатель, и второй, что тогда на соревнованиях меня срезал. Козлы мокрогубые! Какая там любовь?!

Но ничего, нашлись добрые люди, порушили мою девственность. А чтоб надёжнее, втроем орудовали. Посейчас перед глазами их слюнявые губы и перекошенные от похоти рты. До сих пор гадаю, чем моя рожа и тело горячих кавказских джигитов возбудили? Сама-то я о них не больно высокого мнения, а эти, поди ж ты, полезли. Нет, без боя я и тут не сдалась – сопротивлялась, сколько сил было. Их трое, я одна, а всё равно они ничего поделать не могли, пока сзади по башке чем-то тяжёлым не шарахнули.

Вдобавок подловили они меня не где-нибудь, а недалеко от дома, на собачьей площадке. Случись оно в ином месте, я и сама бы оклемалась, добрела бы к утру кое-как до квартиры, но не судьба. Сосед пошел выгуливать собаку и обнаружил меня, без сознания, с пробитой головой и задранной юбкой. Нет, чтоб в чувство привести и помочь до дома тихонько дойти, а он испугался, что я мёртвая. Ну и не нашёл ничего лучше, как милицию со «скорой» вызвать, да еще матери сообщить.

Мама после этого недолго прожила – всего неделю. Обширный инфаркт – и…

Но я и с этим управилась – тренер помог. Он когда заехал меня навестить – я ж четыре месяца у него не появлялась, – вмиг догадался, что я на игле сижу. Уговаривать и сопли разводить не стал. Сказал, я и без него всё знаю. Зато стихотворение мне процитировал. Да-да, то самое. Мол, держись, Петрова, я ж знаю, ничто тебя в жизни не сможет вышибить из седла. Кроме… самой себя. А заодно и про насильников напомнил. Дескать, как так – мать в могиле, а они на воле гуляют. Непорядок. А ведь если ты из жизни уйдёшь, их и опознать некому будет, если найдут.

Это он меня подхлестнуть хотел, чтоб цель в жизни появилась. Подхлестнул, ничего не скажешь. Одно хорошо – чтоб рассчитаться, да ещё со всеми тремя, требовалось вначале с иглы слезть.

И я слезла.

Чего мне это стоило, описывать не стану. Кто кололся, и без того знает, насколько тяжко бросать. Не зря словцо ёмкое подобрали – «ломка». Точнее не скажешь. Всю корёжит, выкручивает, словно в невидимой мясорубке проворачивают. И каждую косточку отдельно. Тем же, кто не пробовал, объяснять бесполезно – надо самому прочувствовать, на собственной шкуре.

А едва отпускать стало, как я, перебирая мамины вещи, две ампулы нашла. Это она для меня приготовила. Наверное, на всякий случай, а то вдруг опять «боли возобновятся». Ага, из жалости.

Получилось нечто вроде последнего испытания. До сих пор не знаю, как удержалась. Честно признаюсь, дрогнула на миг. Надломила одну и до-олго на неё глядела. Если б в квартире шприц нашёлся – ой, не знаю, не знаю… Но его, по счастью, не было. Кинулась одеваться, чтоб в аптеку быстренько слетать, а денег ни копейки. Я к соседям – помогите. Дайте немного на хлеб, отдам потом.

Посмотрели на меня, растрёпу страшную, и заняли сто рублей. Тоже из жалости. Я, довольная, бегом домой – вспомнила, что ампулу ваткой не заткнула. А когда в руки её взяла, слова тренера вспомнила и замерла. И снова до-олго на неё глядела, ох и долго. Разум одно твердит, а тело, сволочь такая, – другое.

И всё-таки разбила я их. Обе. Жалко было – слов нет, руки тряслись, но грохнула, и сама своему отражению в зеркале сказала: «Вот теперь ты, милая, здорова, потому что я сама в тебя верю».

А тех троих я нашла. И время подгадала, чтоб они вместе зависли на квартире у одного из них. Как что происходило – не помню. Не только подробностей – вообще ничего. Пелена перед глазами огненная стояла. А когда в себя пришла, все трое уже покойники. Ха, кавказские джигиты. Двое обмочились перед смертью. Тоже мне, мужчины. Хотя нет, не мужчины. Я, оказывается, и об этом позаботилась. Переместила кое-какие органы в их пасти слюнявые.

Нашли бы меня, вычислили. Уже и след взяли – в милиции не дураки служат. Тренер спас. Он как в газетах об этом прочитал, в тот же день ко мне. Спрашивать не стал – одежду в кровище увидел и сам всё понял. Но не сдал. Наоборот, схватил в охапку – и на дачу. Два дня валерьянкой отпаивал. А позже и алиби обеспечил. Мол, я у него на даче ещё в тот день зависла. К тому же сами видите – не в том она состоянии. С ней и комар управится, муха с ног свалит. Поглядели на меня, покивали, и на том всё закончилось.

Вот только злость – она как соль. Если в меру, то на пользу, а ею одной не насытишься. Недаром на солончаках ничего не растёт. Но это я гораздо позже поняла. После расчёта с этими джигитами. Ощущение, будто выжгло у меня всё внутри. Пусто там стало – сплошное пепелище. Ничего нет. Совсем. Ничего и никого. Как дальше жить – неведомо. Да и на что – тоже. А главное – зачем?!

И вновь тренер помог – были у него кое-какие знакомые. Для меня эта работёнка спасением оказалась. Надо ж так лихо устроиться, чтобы и мужиков на тот свет отправлять, притом из тех же краев, что и трое моих обидчиков, да ещё и деньги за это получать. И, заметьте, немалые.

А псевдоним я специально такой выбрала. Во-первых, судьба у нас схожая. Бирута – она некогда вайделоткой была. Так жриц священного огня в Прибалтике называли. Им девственность положено хранить. И муж будущий, литовский князь Кейстут, её насильно взял. Ну а во-вторых, если вдруг в плен попаду, тогда сразу «расколюсь», что литовка. Пусть чернобородые едут мстить в Вильнюс. А я с того света порадуюсь. И с фамилией недолго думала – Ульманис. Это я в честь той козы, чей хахаль мне не то, что спортивную карьеру поломал – всю жизнь под откос пустил.

Правда, снова «свезло» мне – она сама в нашей команде снайперов засветилась. Видать, не принёс ей счастья мой проигрыш. Поначалу попыталась со мной объясниться, но я и слушать не стала – ещё чего. Однако нет худа без добра – состязание себе придумала, чтоб ей нос утереть. А чем ещё заняться, пока на тренировки ходишь? С мужиками спать? Нет уж, увольте. У меня к ним любовь исключительно в командировке, да и та особенная. Эдакая роковая, до смерти.

И надо ж такому случится, что теперь я именно в компании с нею в эту загадочную историю вляпалась. Воистину, когда везёт, то всю жизнь везёт. Ну и наоборот тоже. Да ещё винтовка пропала, за мной числившаяся. Потому и разревелась в кои веки – у меня ж кроме моей работы ничегошеньки в жизни не осталось. Выгонят за утерю, и куда деваться?

А когда один из этих слюнявых к нам на полати полез, да ко мне рукой потянулся, моментально всё в памяти всколыхнулось. Понятно, не удержалась, въехала ему в пятак. Мама свою ягодку не для таких козлов растила! Да и когда слезала с полатей, уверена была – пристрелить смогут, а что другое – только с мёртвой получат. Это если любители-некрофилы сыщутся.

Хорошо, вовремя на инструктора нашего, на Угрюмого посмотрела. Если начну дёргаться, они ж его первым делом проткнут. А мне его почему-то жалко стало. Конечно, он тоже мужик, но губы не слюнявые, сухие. Опять-таки, хоть и холостой, а ко мне никогда не приставал. Даже намёка ни разу не сделал. Словом, с понятием. Такие редко встречаются. У меня в жизни их всего трое было – два тренера да папа. Этот четвёртый. Ну и пятого, Осипенко, тоже слегка пожалела. Как отца. Целых три дочки на шее. И любит он их, ох как любит.

Потому я и задний ход дала, и псевдо-Маше подыгрывать начала. Первый раз за всё время почувствовала, что мы с ней в одной команде. Да что там – вообще в одной лодке. Если перевернёмся, то вдвоём, а удержимся на плаву – тоже вдвоём.

Да и там, во дворе, когда вышли, я всё сделала, чтобы ей и Угрюмому работу облегчить. Это слюнявые думали, будто я с ними заигрываю и потому постоянно на них оглядываюсь. А я на самом деле не на них – на дверь посматривала. Когда она откроется, у Угрюмого и дистанция убойная должна быть, и чтоб всё перед ним как на ладошке.

А дальше наперекосяк пошло. Мы ж с нею понятия не имели, что Виталия запрут. Всё ждали, когда он выстрелит. Маша байки травила, якобы к мишени прилаживаясь да присматриваясь, а из избы ни ответа, ни привета. Признаться, ещё немного – и кончилось бы моё терпение. Я и без того на взводе, а когда попыталась их угомонить, чтоб стояли на месте и не шевелились, а то, мол, тени от них по снегу ходуном ходят, сестре сосредоточиться мешают, мне Веснин и выдал: