Последний шанс империи

– Ну-ну, – говорит, – пущай сосредотачивается, а опосля я на тебе… сосредоточусь.

Тут-то я чуть всё не испортила – очень он меня своим обещанием взбесил. Повернулась к нему, да таким взглядом ожгла, что он аж отшатнулся. Не иначе почуял неладное. Из последних сил себя сдержала и даже промурлыкала, подстраиваясь под него:

– Это всё попозже, мой сладкий, а пока будь послушным мальчиком – постой спокойно пару минут.

И, вспомнив, как Маша в избе делала, язычком по губам своим эдак намекающе провела.

Правда, хриплым мое мурлыканье вышло, больно злость в груди клокотала. Но мужикам, особенно слюнявым, эдакая хрипотца по нраву. Этому, во всяком случае, точно по душе пришлось. Аж затрясся весь. Остальные, конечно, захохотали. Сохатый вообще за живот ухватился. Не беда – пусть перед смертью поржут.

А Угрюмый всё молчит, застрял где-то. Ух, как я разозлилась тогда на него! Чего, спрашивается, медлит?! Бандиты Машу поторапливают – мол, давай, пуляй, а у неё и развернуться никакой возможности. Сапсан, гад такой, подстраховался и прямо рядом с ней встал. А в руке наган. Попробуй дёрнись.

Бабахнула она хорошо. Пристрелочным – и то в край мишени угодила.

– На полшестого, – я ей подсказала, – чутка левее и вверх возьми.

Маша молодец, чётко сориентировалась, и первую зачётную в самую середину мишени влепила. Тряпка белая меж деревьев, дырка чёрная. Короче, сразу видно – есть попадание. А начальничек наш молчать продолжает. Деваться некуда – как она ни оттягивала время, а пришлось ей ещё раз стрелять.

– Смазала, – порадовался Сохатый, но едва он это сказал, как позади нас треск раздался.

Все дружно повернулись на звук и переглянулись. Мол, что бы это значило?

– Если ваш парень нашего Гришу или Виталия положил, я его своими руками прикончу, – прошипела я, послав к чёрту притворство – всё равно терять нечего.

– А ведь и впрямь ровно из винтовки стрельнули, – согласился Сапсан, а Веснин добавил:

– А ты, краля, не кобенься, а лучше думай, кого первого из нас греть станешь. Вишь, как мы продрогли, пока твоя сестрица стреляет.

Не знаю, что бы я ему ответила, но тут дверь избы отворилась. Увы, но вышел из неё не Угрюмый, а Устин. Вышел, чуть отбежал от дома – и на крышу смотрит. Мол, послышалось, будто где-то сверху бабахнуло. Чудно стало, вот и гляжу. Сапсан нахмурился и тоже на крышу уставился. А потом к Маше. Мол, если мы нечто с тайным умыслом затеяли, то…

А договорить не успел – разродился наш командир. Наконец-то! Да как точно! Правда, после выстрела Сапсан упал не сразу. Успел на чёрную дырку в своей шинели поглядеть. Однако рухнул. И немудрено – точнёхонько в сердце пуля попала. Ну и Маша молодцом! Влёт сообразила – и в упор по Сохатому. Тогда и я, недотёпа, очнулась, на Веснине этом слюнявом повисла и на землю его, гада. Он винтовку с плеча пытается скинуть, но куда там – я ж её мёртвой хваткой в руках зажала.

Может, и одолел бы он меня, руки у него сильные. Но слюнявые всегда трусы. Стоило ему услышать, как Маша затвор передёргивает, вмиг рванул к своим коням. Забыл, дурак, что кончились у Машки патроны. А Устин, едва глянул, что творится, тоже к конской привязи метнулся. Ему ближе, так что он первым до них добежал. Но толку? Там его наш Виталий и взял влёт, когда он притормозил, чтоб конский повод со столба скинуть.

Мне не повезло. Нет, винтовку, Весниным брошенную, я подхватить успела. Угрюмый, правда, кричал с крыши, чтоб я не стреляла, но тут уж дудки! Ещё чего! Все по-честному должно быть. Коль этот гад обещал на мне сосредоточиться, получается, у меня тоже такое право имеется. Опять же, и мишень подходящая. Это не какой-нибудь «бегущий кабан» – времени навалом, целься сколько хочешь. Да и дистанция смешная. И я плавненько, затаив дыхание, между двумя тактами сердца, чтоб ничто не помешало…

На тренировке десять из десяти бы в цель влепила, а тут… Ну кто ж ожидал, что у этой винтовки тьма-тьмущая недостатков?! Во-первых, штык, скотина, наглухо примкнут, и притом как-то по-глупому, сбоку. Ну и как мне целиться, когда он ствол перевешивает?! Во-вторых, непривычно длинный ход у спускового крючка. В-третьих, у него слишком сильное натяжение. Но главное, руки от злости тряслись. Прямо ходуном ходили. Мне б с упора, да где его взять…

Короче, промазала. Чуть больше патронов – и я бы пристрелялась. Да, рамка прицела изрядно деформирована, хомутик на ней болтается, мушка сбита, но всё равно бы приспособилась. Увы, патронов с гулькин нос. Всего три в обойме оказалось. Этот гад не удосужился её зарядить полностью, и попала я лишь в третий раз, да и то… Так, ногу ему слегка оцарапала, и всё. А в четвёртый, когда упреждение нужное взяла, чёртова «мосинка» лишь щёлкнула вхолостую.

Позже, когда Угрюмый его догнал, он мне с ним расправиться тоже не позволил. Пленный и всё такое. Обидно. Я уже у Маши и наган почти отняла, который она у Сапсана перехватила, но и тут Голицын напакостил. Как он успел его из моих рук выхватить – ума не приложу. Хотя и не мешал, когда я проклятьями слюнявого осыпала, да обещала его шкуру на ломти настругать. Но и то – не встревал исключительно в своих целях. Дождался, пока я проорусь, и эдак ласково его спрашивает:

– Ты понял, что она с тобой сделает, если молчать будешь?

Тот, бледный как полотно, в ответ лишь головой закивал. А Виталий, усмехнувшись, куда-то повёл его, сказав нам, что на допрос. Я еще попыталась выклянчить пару минут для общения, но Угрюмый мне и этого не дал. Правда, пообещал, что если тот станет молчать, отдаст. И не на пару минут, а на два часа. Но, скорее всего, опять чтоб напугать гада. А когда я настаивать стала, покосился сурово и сказал:

– Я тебя убивать учил – это верно, а вот казнить… – и потащил его за собой в лес.

Подумаешь, какой чистоплюй выискался! Хромой чёрт! Можно подумать, убивать и казнить – не одно и тоже.

Да и Машка хороша. Нет, чтоб меня поддержать, а она на сторону Угрюмого встала. Ещё и удерживала, когда я следом за ними бросилась. Ой, как обидно! Сказала я ей кое-что ласковое. И не пару слов – много больше.

Сказала и пожалела. Спохватилась, язык прикусив, да поздно. Пока мы Гришу перевязывали, да в избе порядок наводили, ругала себя нещадно. Понятно, такого она мне никогда не простит. Получается, мы с ней хоть и по-прежнему в одной лодке, да по разным бортам разбежались. Теперь нам точно на середине не сойтись. Сижу у крылечка на скамеечке, ругаю себя на чём свет стоит, а тут и она нарисовалась. Думала, отношения выяснять пришла, а она как ни в чем не бывало:

– Ну, угомонилась? Поняла, что Виталий прав?

Молчу, но кивнуть себя заставила. Так, еле-еле. Хорошо, она заметила.

– Вот и правильно… Людмила.

Надо же, и имя моё настоящее не забыла. Аж чудно. А ведь сколько лет миновало.

Дальше сидим. Она снежок лепит. Руки синие от холода, а она всё лепит. И вдруг с улыбкой заявляет:

– А ведь я его в тот же день от себя прогнала, когда он с цветами пришёл, чтоб с победой поздравить, – и усмехается эдак грустно. – А этот балбес так и не понял, что он, помимо тебя, ещё и меня унизил. Что за радость от такой победы, если знаешь, что она краденая?

Ну ничего себе! Эх, кабы мне раньше знать!.. Хотя откуда – я ж её и слушать не хотела, а она не навязывалась. Получается, я и тут дура дурой. Так и убила б себя. Надо ж, какой злюкой уродилась!

– И не жалко было? – откликнулась я.

– Да он мне и раньше не особо нравился. Поговорить не о чем, и губы всегда мокрые. Дурак слюнявый.

Тогда-то я и разревелась. Это меня её «слюнявый дурак» добил. Всего от неё ожидала, но таких слов… Никогда и ни у кого в жизни прощения не просила, даже если неправа была, а перед нею покаялась. Сижу, реву, а она меня обняла и по голове гладит. Мол, ничего, пройдёт. Даже песенку колыбельную какую-то напела. А у меня от неё слезы ещё пуще – это ж мамина. Совпадение? Кто бы спорил. Не так уж много хороших колыбельных песен. Запросто одна и та же двум людям понравиться могла.

Только я не о том думала – о другом. Чудно мир устроен. Получается, не было счастья, да несчастье помогло. Свезло мне с компанией. Никогда не везло, а тут выпала удача. Три напарника и все три – какие надо. Точнее, нет – двое нормальных, хоть и мужики, а одна вообще молодчина.

Да ещё успела парадоксам жизни подивиться. Сказал бы кто неделю назад, что мою подругу будут звать… Лайма Ульманис, в глаза бы плюнула. Ну и хохотала бы над ним. До-олго. А оно видишь как получилось…

Одно плохо – недолго длилась моя радость. Всего-то пару часов. А потом пришёл Виталий и выдал нам такое, что хоть стой, хоть падай…

Глава 8. Чего боялся, то и получил

Пленного Голицын вести далеко не стал. Обогнули выступающий угол леса, прошли чуть по нему до ближайшей полянки, и будя. А то назад тащить тяжело – бугай ещё тот. А тащить придётся – нечего волков приваживать. Пока шли, попросил напомнить, какое сегодня число. И даже не вздрогнул, услышав про шестое декабря, хотя точно помнил – на стрельбище двадцатое января было.

– Надо же, – протянул он с напускной ленцой. – А я, признаться, в числах совсем запутался. Совсем с этими госпиталями со счёту сбился. А ты ничего не путаешь? – И пытливо уставился на Веснина, сидящего перед ним со связанными за спиной руками.

Тот заискивающе улыбнулся.

– Да нет, как можно. Точно, точно. Шестое, Николы Холодного праздник. Вот и хотели прочих красногвардейцев курями побаловать. Хозяевам-то они ни к чему теперь, а моим товарищам в радость. Ты бы отпустил меня, ваш-бродь, а? В праздник заповедь господню нарушить – двойной грех получится.

– Значит, шестое декабря одна тыща девятьсот… – и доброжелательно улыбнулся, как бы поощряя Веснина подключиться, что тот с охотой и сделал, угодливо продолжив:

– Семнадцатого году, ваш-бродь.

Виталий был готов к тому, что услышит от Веснина, и шока не испытал. Но всё равно вздрогнул. Всё-таки до последней минуты теплилась у него в душе сумасшедшая надежда, что всему увиденному отыщется иное объяснение. Теперь её не стало. Бывают, оказывается, чудеса на свете, случаются, чёрт их дери, и одно из них произошло, стряслось, обрушилось огромной снежной лавиной на него самого и его спутников.

– Семнадцатого году – повторил он задумчиво, пытаясь свыкнуться с дико звучащей датой.

– Ага, ага, – столь энергично закивал головой солдат, что шапка вначале съехала ему на лоб, а затем и вовсе свалилась на снег.

Виталий посмотрел на неё, после недолгого колебания брезгливо поднял и нахлобучил Веснину на лысеющую голову.

– Вот спасибочки, ваш-бродь, – заискивающе улыбаясь, поблагодарил тот.

– В который раз тебе говорю, не благородие я, – поморщившись, пояснил Голицын. – Ну ладно, там, в избе, когда я у тебя на мушке был, можно не поверить – и одежда чудная, да и вообще, но сейчас-то мне зачем тебе врать, сам подумай. Опять же и шапка на мне со звездой.

– Ну да, ну да, – вновь закивал тот. – Вот я и говорю, отпустил бы ты меня, товарищ, – мгновенно перестроил он свое обращение. – У меня ведь на Тамбовщине мать-старуха, да семья – шестеро мал-мала-меньше. Ежели убьёшь, кому кормить-то? Не заради себя прошу – заради детишек малых. Ить все с голоду передохнут.

– Маленькие дети – аргумент серьёзный, особенно когда их шестеро, – согласился Виталий, прикидывая, как поступить с пленным.

Убивать не хотелось до жути. Да, сволочь. Причём явная и отпетая. И смерть свою заслужил стопроцентно. Но марать руки об эту падаль… Он даже пожалел, что не отдал его Бируте. Вот та бы не колебалась, ломтями бы его настругала. Но нельзя. У девки и так судьба непростая. Какая именно – пёс её знает, но что с заковырками – к гадалке не ходи. Ни к чему ей лишний раз… Значит, придётся самому.

«Или властям сдать?» – мелькнул в голове спасительный вариант.

– Куда уж сурьёзнее. Стосковался я по ним, просто ужасть, – всхлипнул Веснин. – Я ж их, почитай, три года не видал – как забрили в феврале пятнадцатого, так с тех пор и воюю. И ни конца, ни краю. Уж и одёжа вся завшивела, в баньке забыл когда парился. Да и в гвардию енту, мать её ети, я не по своей воле угодил, не думай. Изголодался, на вокзале сидючи, а в поезд не залезть. Тут-то меня и мобилизовали. Можно сказать, подневольный. И сюда тоже не самовольно прикатил, велели.

– Велели убивать? – невинно уточнил Голицын.

– Не-е, – замотал головой Веснин. – Зачем убивать-то? На леквизицию. Говорю ж, хотели для товарищев своих из красногвардейского отряда расстараться, чтоб, значится, Николу Угодника честь по чести отметить, а тут вы, – и он снова взмолился. – Отпусти, а? Христом-богом прошу, Викентий… как уж там тебя, не ведаю, по батюшке.

– Ты вначале имя моё запомни, – усмехнулся Голицын. – Да и не такой я старый, чтоб меня по отчеству величать. Ты мне, поди, в отцы годишься, нет?

Впрочем, насчет возраста Веснина Виталий погорячился. Невзирая на недельную щетину, ему было навряд ли больше сорока лет. Однако тот незамедлительно подтвердил:

– И впрямь гожусь. Мне ж скоро… – и он с лёгкой заминкой выпалил, – сорок пятый пойдёт, а тебе, поди, и половины того не стукнуло, – и он в очередной раз заискивающе улыбнулся.

Голицын молча кивнул, давая понять, что пленник угадал, и задумчиво продолжил:

– Одного боюсь я, дорогой товарищ. Стоит мне тебя отпустить, как ты к своему комиссару убежишь, как его там, Нехорошеву, а обратно сюда с новой ордой заявишься. Что скажешь?

– Да на кой? – возмутился красногвардеец. – Мы ить поначалу подумали, ты из энтих, из благородных. А когда ты начал говорить, да за справедливость ратовать, за свободы, я враз понял – промашка вышла. Наш ты – я ж чую!

– Раньше иное пел, – усмехнулся Виталий.

– Осознал, – быстро выпалил тот. – Как есть осознал. Опять же, и шапка с красной звездой. А что я на тебя орал, да штыком в пузо тыкал – прости дурака. Больно у меня злобы много скопилось к ва… буржуям всяким. А то давай к нам, – заискивающе предложил он. – Эвон ты как хорошо речь держал – все заслушались. Будешь у товарища Нехорошева вторым помощником – он образованных страсть как любит. И сестриц твоих не обидим – чай, понимаем, родная кровь.

Голицын грустно посмотрел на пленника. Всё яснее становился очевидный вывод: властям эту тварь сдавать нельзя. Они такие же, как этот ханурик. Одно слово, леворюционные, и судить-рядить будут исключительно по происхождению, а потому этот паразит всех крайними сделает. И поверят не им – ему, потому как близкий по духу.

Получалось – казнить. Но уж больно муторно на сердце. Не лежит душа, и всё тут. Странно. Устал? Отвык? И что делать? Разве дать ему шанс… Нет, не на равных, ещё чего! Просто проявить порядочность, если она у него вообще осталась. Вот и проверим… на наличие крох. Может он и впрямь не такая отпетая…

Голицын встал и посмотрел в сторону светлеющей метрах в пятидесяти от них лесной опушки. Повернувшись к Веснину, Виталий несколько секунд молча разглядывал его, ничего не говоря:

– Ты чего надумал-то? – робко спросил пленник.

– Не бойся. И жизнь получишь, и… отпущу тебя. Правда, уйдёшь не сразу, – оговорился Голицын. – У меня, сам понимаешь, тоже опасения имеются. Ну-ка посиди чуток, пока я прикину, как и что, – он встал и, закинув за плечо винтовку, направился в сторону опушки.

– А я?! – завопил солдат, пытаясь приподняться, но мешали связанные за спиной руки. – Замёрзну ведь!

– Сказал же, чуток, – на ходу отрезал Виталий.

Он и впрямь отсутствовал недолго, от силы минут десять. Вернувшись, бодро заявил:

– Значит так, до утра пробудешь здесь, а дальше катись на все четыре стороны.

– Околею, – пожаловался Веснин.

– Я, перед тем как уйти, костёр тебе помогу развести, – пояснил Голицын. – Ну и руки развяжу, будет, чем хворост собирать. Но гляди, до утра отсюда ни ногой, а то рассержусь. Да и не выйдет у тебя убежать. Дорожка-то к городу через наш дом ведет, вмиг тебя увидим, даже ночью. Мы теперь дежурство наладим, а потому чтоб возле костра сидел, никуда не отлучался. И запомни – ни завтра, ни послезавтра ни обо мне, ни о моих сёстрах и брате среди своих ни гу-гу, договорились?

– Дак нешто я глупой совсем? – оживился красногвардеец. – Ты тока отпусти, а я век буду бога за тебя молить. И матери накажу, и жёнке, и деточкам… – Он всхлипнул.

Виталий пристально посмотрел на него и ещё раз уточнил:

– Обещаешь?

– Ей-ей! – горячо заверил тот. – А хошь перекрещусь, чтоб точно поверил?! Эхма, руки связаны, а то бы непременно.

– Ну, это дело поправимое, – кивнул Голицын.

Прислонив винтовку к стволу сосны и вытащив из-за ремня, опоясывающего бушлат, здоровенный тесак, прихваченный из избы, он шагнул к Веснину и помог ему подняться. Развернув его к себе спиной, начал разрезать веревку, стягивающую руки пленника, но через секунду, остановившись, поинтересовался:

– Да, совсем забыл тебя спросить. Михаилу-то, самому старшему твоему, сколько годков стукнуло?

– Михаилу… – растерянно протянул Веснин, но его замешательство длилось недолго, и он бодро ответил. – Малец совсем, девятый пошел.

– Девятый, – протянул Голицын и, нахмурившись, уточнил. – Но это когда тебя забрили, а сейчас-то двенадцатый. Поможет мамке, случись что с тобой.

– Не-е, когда забрили, пятый был, – поправился Веснин и, чувствуя, что Виталий по-прежнему не торопится разрезать веревки, торопливо добавил: – А меньшому, Ивану, и вовсе годок недавно исполнился. Дитё малое.

– Ну-у, тогда конечно, – согласился Голицын.

Была мысль поинтересоваться, каким образом Ивану исполнился всего годок, в то время как сам солдат три года торчит в окопах, но он от неё отказался. Ни к чему. И без того понятно – врёт мужик, притом самым беззастенчивым образом.

Спустя пару секунд узлы оказались окончательно разрезанными, и Веснин, почувствовав, как с его рук спадают верёвки, заискивающе заулыбался:

– Спаси тя господь, добрый человек.

Голицын молча кивнул в ответ и напомнил:

– Валяй, крестись, что сдержишь свое обещание.

– Ага, ага, – закивал тот и воровато скосил глаза в сторону винтовки, по-прежнему прислонённой к дубу.

Виталий это заметил, но ничего не сказал, продолжая невозмутимо глядеть, как крестится бывший пленник, торопливо бормоча при этом:

– Ей-богу, до утра никуда и завтра о вас никому, ни единой душе, ни полсловечком, хоть режь. Ей-богу…

– Ладно, – махнул рукой Голицын. – А теперь айда за дровами.

– Я счас, – кивнул Веснин, морщась и растирая запястья. – Чуток руки отойдут, и я мигом! – И он вновь покосился в сторону винтовки.

Виталий согласно кивнул и направился к небольшой прогалинке, свободной от снега:

– Здесь костёр разведем, – сообщил он, не оборачиваясь, и стал деловито осматриваться в поисках хвороста.

Вскоре он набрал целую охапку и, слегка прихрамывая, двинулся обратно. Вывалив всё на промёрзшую землю, он обратился к Веснину, неподвижно застывшему в нескольких метрах от него:

– А ты чего филонишь? Я, что ли, за тебя буду хворост собирать? Костёр-то тебе нужен, а не мне.

– Э-э, нет, милай, – оскалился тот. – Таперича он мне не понадобится. Передумал я.

Голицын посмотрел на винтовку, угрожающе выставленную бывшим пленником в его сторону, и досадливо вздохнул:

– Надо же. И как я её забыл? Погоди, погоди, но ведь ты мне слово дал, – встрепенулся он, с любопытством разглядывая на глазах преобразившегося красногвардейца.

Одни глаза чего стоили. Недавняя мольба о прощении исчезла из них напрочь, а вместо неё появились прежняя наглость и злоба. Сразу видно, на самом деле именно они куда больше присущи Веснину.

– Сам дал, сам обратно взял, и ты мне, ваш-бродь, не указ.

– Говорю же, я не… – начал Виталий, но Веснин зло перебил его:

– А ну, заткнись, подлюга! Думаешь, не видал я, как ты ишшо возле избы со штыком возился. Эх ты, ваш-бродь. Вроде служилый, а того не знаешь, что он не отстёгивается. Хотя да, знамо дело, вам револьверты привычнее. А говор? Э-э, милай, русского мужичка на мякине не проведёшь и шапкой со звездой не обманешь.

– А обещание? – напомнил Виталий. – Ты ж вон, крестился. Бога-то не боишься? Ведь смертный грех. Опять же двойной, коль ныне праздник церковный.

Веснин вздрогнул. Лёгкое замешательство скользнуло по его лицу, но справился он с ним быстро.

– А нам товарищ Карсавин сказывал, что таких, как ты, обманывать не грешно, потому как на революциённое благо, во как, – ухмыльнулся он и насмешливо сообщил: – И самого бога товарищ Карсавин отменил. Нет его вовсе. – И распорядился: – Ну, давай, веди меня обратно к избе.

– Туда-то зачем? – не понял Голицын.

– А что ж я, по-твоему, лошадок наших с санями тебе оставлю? Опять же должок, – зло ухмыльнулся Веснин. – Больно твои сестрицы заманчиво облизывались. Помню, нам про белую кость и голубую кровь сказывали, а про титьки ни слова. Ну ничего. Счас и поглядим. Давай, давай, хромай к ним.

– И не стыдно тебе? – с укоризной произнес Виталий. – Я-то детей твоих пожалел, отпустил тебя, а ты…

– Ежели во благо революции, стыдиться неча! – бодро сообщил Веснин и злорадно хихикнул. – Это я так токмо, про детишков-то. Нету их у меня. Бобыль я, потому мир на сходе и порешил меня в солдаты сдать. А там такие, как ты, почитай, три года с меня кровя пили. Давай, топай себе, – и он мотнул винтовкой, указывая её дулом в сторону опушки, но едва Виталий сделал шаг, остановил его: – Погодь-ка. Ты, как я погляжу, чересчур шустёр. Ну-ка, нож свой кинь обратно. Да гляди мне, не балуй.

Виталий протянул руку к тесаку, но вынимать его не стал. Вместо этого почти весело – сомнения в правильности затеянного улетучились, как не бывало – поинтересовался:

– Слышь ты, бобыль, совсем забыл тебя спросить. А нормальные люди в уезде имеются, или одни сволочи вроде тебя?

– А ты меня не сволочи, не то и до своих сестёр не дотянешь, – грозно гаркнул Веснин, хотел продолжить, но вместо этого ойкнул и, досадливо поморщившись, полез левой рукой под шапку. – Всю голову искусали, подлюки! – пожаловался он. – Да крупные какие. У нас в деревне таких отродясь не водилось. А у тебя, поди, и нет их вовсе?

Виталий мотнул головой:

– Нет. Точнее, не было, но думаю, скоро появятся – общение с такими скотами, как ты, даром не проходит. А у тебя, дядя, не голова – у тебя душа вшивая, вот они на тебя и лезут. Не иначе родню чуют.

– Опять, значит, обзываешься, – с легким злорадством констатировал Веснин. – Это хорошо. В расход пущать легше, когда сердцем озлобился, – и добавил – Ты нож-то брось мне, али запамятовал, что тебе велено? И одёжку тож скидай – ни к чему она тебе, а мне всё приварок.

Виталий медленно вытянул из-за широкого ремня нож и задумчиво взвесил его в руке, прикидывая. Нет, вещица хорошая, но для метания не годится. Впрочем, если бы и годилась, рисковать ни к чему. Куда надёжнее…

Он сунул правую руку в карман, а левой вежливо, рукоятью вперёд, протянул нож, словно желая передать его из рук в руки, и спокойно двинулся к солдату.

– Стой! – взвизгнул тот. – Куда?! Вначале нож брось!

– Темнеет, – не собираясь останавливаться, пояснил Виталий. – Если брошу, потом не найдёшь. Лучше сам прими, надёжнее.

– Стой, говорю, а то стрельну!

Виталий хладнокровно пожал плечами:

– Стреляй, вшивая твоя душа.

Веснин, не мешкая, нажал на спусковой крючок, но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

– Ах ты ж, мать твою за ногу!.. – пробормотал он. – Сроду осечки не давала – и на тебе!

Изрядно закоченевшие пальцы плохо слушались, и, как он ни торопился, но передёрнуть затвор успел лишь когда расстояние между ними сократилось до пары метров. Внутренне ликуя, он направил ствол «мосинки» в грудь идущему на него Виталию и, оскалившись, вновь нажал на спусковой крючок. Однако и на сей раз выстрела не последовало. Веснин изумленно, чуть не плача, уставился на винтовку:

– Как же так, черти бы её забрали? – уныло протянул он, словно жалуясь подошедшему Виталию, и вытаращил глаза, увидев, как тот достаёт из кармана наган.

Резкий сухой выстрел, огненная боль меж рёбрами – и перед глазами Веснина, уходящего в небытие, всё поплыло, стремительно темнея.

– Толку чертям с твоей винтовки, – хмыкнул Голицын, глядя на упавшего к его ногам бандита. – Лучше уж ты к ним. Давно пора… – он неспешно вынул оружие из рук Веснина и назидательно добавил: – Да и ни при чём она. Это в пословице незаряженное ружье стреляет, да и то раз в сто лет, а в жизни…

Виталий залез в карман бушлата, достал горсть патронов и принялся заново заряжать магазин. Получалось у него это не ахти. Чувствовалось, что процедура новая и толком не освоенная. Но спустя пару минут он управился. Закинув винтовку за плечо, он направился к растущим поблизости елям. Отрубив ножом пару ветвей, он брезгливо перекатил на них убитого и с натугой потянул за собой самодельную волокушу с тяжёлым грузом.