Мастера заднего плана

Ев сразу выкладывает наши планы. Мы отправляемся с ним в Египет, узнать, при каких обстоятельствах был убит мой отец. – «Ты только никому про него не говори, это нехорошо, дороги не будет», – отвечает Роман.

Видно, что балабол начал его раздражать. «Спасибо, что познакомил с Ильдасовым, но больше тут не вертись. Прокладка нам не нужна. Дальше мы сами».

Нас с Девом связывает тайна. Он не просто самаритянин, вернувший к жизни страждущего (т.е. меня), у него есть тонкий расчет. Я установил это, когда мы обсуждали Египет и местные прогулки по морю. Часовая прогулка – слишком мало для рыбака и вряд ли устроит дайвера, пришли мы к заключению. Достаточно разве что для короткого выступления убийцы, утверждает он.

Я не стал расспрашивать, с чего это он сделал такое умозаключение. Кое с кем из родных в Теберде он поддерживает связь, они люди осведомленные, это не оставляет сомнений. Знаю только, что они промышляли тайными делами и редко собирались большой группой. Расспрашивать их бесполезно, и я просто ожидаю, когда они дадут о себе знать.

Что бы ни говорил Дев про свои догадки, он слишком прост, чтобы фантазировать, и убийство моего отца – реальность. Его родичи свидетели того, как Артур Стилигов брал заказ, но им заплатили, и они будут молчать до самой смерти. И всё же Дев не может себе отказать в небольшой слабости и намекает, что ему кое-что известно про моего отца. Вроде у него возникли разногласия с Стилиговым (ложь, эту версию Володя отработал) либо еще что. Намекнув, он меняет тему разговора. Ему нравится щекотать мне нервы.

Я разочарован и в сердцах отпихиваю от себя дверь, из которой меня выносит в торговый зал. Меня не хотят отпускать, и перед уходом оставляю Косте номер своего телефона и сообщаю адрес, по которому проживаю. Ему удается выманить из меня всё. Знаю, что пожалею о знакомстве с этими волками. А ведь еще вчера я знать не знал об их существовании.

По пути я натыкаюсь на продавщицу картин и едва не сбиваю её с ног.

– Ходят тут очумелые, – кричит она, хотя сама заставила все пространство китайскими плакатами.

Вряд ли это она мне, тут вообще собралось много народа.

Тут мне звонит Володя и просит немедленно вернуться домой.

Когда я появляюсь через четверть часа, вижу дверь и белую стены лестничной площадки в красных потеках. Сначала я решил, что кого-то убили, потом – что кто-то спятил. Дядя пил крепчайший эспрессо с перцем чили для бодрости. Слава спешит следом за мной с вызова, рассказывает, что его клиент сошел с ума и должен уехать в санаторий. Переживания доктора смягчил американо с сиропом «горький шоколад» и шапкой из взбитых сливок с корицей.

Сегодня все идет кувырком.

Стою у окна, глядя на луну, когда вдруг замечаю движение внизу. Что-то белое мелькнуло среди деревьев. Кто-то в черной куртке и красной шапке.

– Дев, ты? – окрикнул.

Ответа нет, показалось. Сердце сжимается в груди. Лёгкий шорох за спиной заставил обернуться. Духи давали знать о себе, как прежде.

– Всего доброго, Наталья Никифоровна, – обратился к судье с провалами вместо глаз.

Зеркало отвечает мне печальным взглядом, духи закручивали адский хоровод.

– За что вы беспощадны ко мне? – спрашивал я с тяжелым вздохом обреченности, но ответа не получал.

Иногда мне кажется, что Вячеслав Иванович прав, и я схожу с ума.

Хорошая прогулка мне не помешает. Через полчаса ноги сами приводят к ветеринарной клинике. Ольга Матвеевна упоминала свою ученицу – ветеринара по имени Вера. Спрашиваю о ней.

– Какая именно? У нас их две.

Нужной мне Вере лет пятьдесят, и она имеет крепкую хватку, так что могла справиться с любым зверем. Она смотрит на меня с подозрением, потому что я единственный здесь без питомца. Когда она спрашивает, чего мне угодно, отвечаю, что хочу сдать кровь на вещества.

– Проходи сюда, – говорит Вера и сразу запирает за мной дверь.

Я спросил, как поживает Ольга Матвеевна.

– Ей передали деньги из магазина. Пятнадцать тысяч. Молодой человек не сказал, за что он их выручил. Как-то все странно. – Веру не оставляло тревожное чувство.

– У него бизнес, связанный с подземными раскопками. Скажите Ольге Матвеевне, чтобы она не переживала.

Вера хочет со мной посоветоваться, но не я чувствую себя вправе принимать решение за других. Всё, что я хочу, это чтобы разобрались со мной.

Вера оттягивает мне нижнее веко и осматривает зрачок. Потом звонит в лабораторию и сделает заказ на иммунохроматографию, так что у меня берут не кровь, а мочу. Это простейший способ узнать, что осталось в моем организме после «Золотого дракона».

– Можешь подождать здесь, пока мы не получим результаты, – предложила Вера.

Теперь я вообще отсюда никуда не уйду.

– Когда я была такой же зелёной, мне тоже хотелось всё испытать.

Я привалился к стене. Можно танцевать, кричать, декламировать стихи – я не в силах произнести ни слова. Остается только слушать. Вера жаждет поговорить о странном происшествии с Иваном Георгиевичем.

– Он приносил мне котов с улицы. Просил называть Петронием. Не любил, когда его звали Ваней. «Nomina sunt odiosa. Имена ненавистны».

Еще не видел, чтобы женщина так волновалась. Вопрос только из-за чего.

– Ммм…– только и могу ответить.

– Чаще других он приносил черного кота. Ну и натерпелась я с ним страху, – улыбается Вера. – Что-то ты затих. Парень? Спишь?

Я медленно оседаю, моя внутренняя конструкция не выдерживает. С губ срываются бессвязные фразы. Не сплю. Только не молчи, Вера, продолжай. То, что ты говоришь, очень важно.

Дело было в этом месяце, рассказывала она. Прием подошел к концу, и Вера открыла дверь кабинета и прислушалась вокруг к звукам в ночи. Очень ей не понравилась машина, которая резко притормозила возле входа в ветеринарную клинику, тут же газанула и умчалась по пустынной улице. Она кончалась тупиком, ведущим к провиантским складам с подвалом, где находилась автостоянка и гараж. Там жило немало бродячих кошек, об этом Вера знала, ее привлекали в качестве карантинного врача.

– Выпей таблетку, – предложила она. – Сейчас станет лучше.

Прошло несколько минут, прежде чем я почувствовал, что онемение прошло, чувствительность возвращалась медленно, с корешка языка.

Есть такие люди, они тревожатся по малейшему поводу. Вера из их числа. Представляю, что она выглядывает из двери клинике, на дороге лежит животное. Из темноты выходит девушка. Какое мне дело, что ночью кто-то случайно сбивает выскочившую на проезжую часть кошку. Куда она бежала? Зимой? Ночью? В ветеринарку? Не смешно.

– Часто у тебя бывают приступы? – Вера вспоминает о моем присутствии. – У моего племянника тоже эпилепсия, я его всё время наблюдаю.

Ей хочется спросить, как меня лечат, но я еще не восстановил речь, так что из разговора ничего не выходит. Мычу. Мне не терпится узнать, чем закончилась ее история, она читает это по моим глазам.

– Не волнуйся ты так, с котом все в порядке. Я его прооперировала. Так что он жив-здоров. Спасибо девушке, которая позвонила в дверь.

– Ммм.

– Предложить тебе чаю?

Она кидает в чай шипучую таблетку. Представляю, как бросаю таблетку в темноту, и оттуда противно шипят. Коты выползают из темноты и грозно трясут хвостами. Они страшны, как гремучая змея.

У меня нутро адским пламенем выжгло. Сначала возвращается ощущение холода, потом постепенно проходит онемение губ.

– Не её это кот, – первое, что я говорю.

– Смотри-ка очухался. Верно, кот чужой. Хозяин у него умер, так что кот сбежал.

– Хотел броситься под машину, – говорю. – В смысле, как Анна Каренина?

Вера смеется:

– Нет, не как. Во-первых, его стукнула машина. Во-вторых, его мы спасли. Встать можешь?

– Нет. Вы можете помолчать?

Вокруг меня не затихали звуки. Духи шептались между собой, но со мной не разговаривали. Может хоть кто сказать мне, кто вы? Хорошие или плохие? Звук усилился. С таким же успехом я мог бы выступать в цехе с работающей турбиной. Еще немного – и взорвусь!

Я открыл глаза. Вера держала меня за руку.

– Бедняга, два приступа подряд.

– Что было с котом?

– Пострадал бок, я его зашила. С пушистиками это бывает. Рана неопасна, коту не грозило ничего, кроме инфекции и переохлаждения. Маша о нем позаботилась. Ее Машей зовут, она студентка. Временно без жилья, так что живет на складе, туда пускают переночевать.

Мы допили чай. Она закончила историю.

– Кошки оставляют на мне пахучие метки, когда я их глажу. Этот бродячий шельмец ко мне третьего дня подошел на улице. По меткам сразу меня прочел. Бросился под ноги, не позволяя ступить и шагу. Как твои ноги?

Я поднимаюсь и пробую ходить, но спотыкаюсь чаще обычного. Не удивительно, тут всё кишмя кишит духами. Они бросаются мне под ноги. Это материальное свидетельство существования некой формы жизни, которую я стремлюсь постичь.

– Спасибо, кажется, все в порядке. Пойду, пожалуй. За результатами анализа загляну позже.

Вера опасается меня отпускать. Приступ, хоть и длился несколько минут, проходил медленно. Она спрашивает, не может ли кто-нибудь за мной приехать, и я звоню Володе. Он пообещал быть через час.

– Как Ольга Матвеевна? – вспоминает Вера.

Вот досада. За всеми хлопотами забыл о деле, ради которого я здесь. Вот только, в чем оно заключается, не помню. Совершенно из головы вылетело. Что-то там с Петронием.

– К вам его привозили? По поводу инфекции? – проясняется в голове.

– Не хотела говорить это по телефону, тем более пересылать фотографию. Кое-что я заметила, когда проводила осмотр. Смотри, а?

В ее телефоне открылась фотография человеческой руки с перепонкой. Вера ждала от меня объяснений, но я и сам хотел бы знать, что это такое.

– Вероятно, инфекция, которую он под землей зацепил.

– Я считаю, что это возникло на генетическом уровне.

Опытный ветеринар, она сомневалась, что мы найдем в подземелье другой источник заражения, кроме трупов крыс и бродячих собак. При передвижении в подземных ходах Петроний имел контакт с павшим животным, так что мог заразиться, от подобных инфекций погибают мусорщики и медики из моргов, которые пренебрегают гигиеной. Ничего похожего на перепонку она не видела.

– Или это трансформация, – шепчу я, надеясь, что она не услышит, но у Веры острый слух.

– О таком заболевании мне ничего не известно, – отвечает она. – Скажу, что я пересмотрела все справочники. Я сделала биопсию перепонки и отправила на анализ.

Тогда я не удержался и показал ей красное пятно у себя между пальцев.

– Как вы думаете, откуда у меня это?

Я рассчитывал, что она сразу определит опасную болезнь, что-то вроде вирусной инфекции, и для точного диагноза возьмет соскоб биологического материала. Однако Вера рассердилась и взяла с меня слово, что я не буду мазаться мазью, которая приготовлена для другого человека.

Она хотела записать название мази и пошарила в карманах белого халата в поисках карандаша, но ей попались какие-то сморщенные комочки. На вопрос, что это, она ответила, что это засохшие яйца котов после кастрации. «Чаще всего приходится делать такие операции».

Посчитав меня за сторонника Ольги Матвеевны, она четко дала понять, что заключила со мной соглашение о неразглашении только при определенных условиях. Она перечислила мне план действий: исследовать место временного пребывания Ивана Георгиевича (речь шла не о его доме). То, что касается данных по возможной плесени в ванной, использованию репеллентов и наличию насекомых в местах хранения припасов, она брала на себя. Мне же предстояло обойти все места, которые он посещал, причем ее интересовали лишайники, слизь и пробы воды.

Потом Вера позвонила в лабораторию, чтобы узнать результаты моего анализа. Мне она ничего не сообщает, только задает вопрос о самочувствии, и я отвечаю, что нормально.

Скрининговое исследование указывает на присутствие в организме психоактивных веществ.

– Вам это выписал врач?

Я говорю, что давно ничего не принимаю, но побывал на чаепитии в незнакомой компании, возможно, секте. Она берет с меня слово, чтобы я туда больше не ходил, а если не получится, хотя бы там ничего не пить. С улицы сигналит такси.

Перед уходом задерживаюсь в регистратуре, где мне распечатывают результаты биопсии, речь о перепонке между пальцев Петрония. Прочесть можно, но текст на латыни. Образование органического происхождения, признака силикона в ней не обнаружено.

– Прогуляйтесь, – на прощание советует Вера. – Пешие прогулки способствуют активному метаболизму.

Отправляюсь по своему обычному маршрут, миную храм Преображения Господня на Песках, где я венчался со своей женой. В моем роду женятся рано, так что я выбрал себе жену из студенток первого курса, когда поступил на филологический факультет. При всем моем уважении к избраннице, она не отличалась преданностью, и покинула меня сразу после аварии, когда я лежал в коме и доктор сообщил, что даже если я и выкарабкаюсь, то вряд ли останусь полноценным членом общества. Так что я не стал останавливаться, чтобы не тревожить воспоминания. Ближе к дому находилась старообрядческая церковь, которую когда-нибудь отреставрируют, но пока от нее оставались только развалины, да и те не разглядеть из-за новых построек.

Событий за этот день произошло так много, что я едва удерживаюсь на ногах. Каким-то чудом я добираюсь до дома. Поднимаясь по лестнице, я ощутил сильную усталость, и, переступив порог, я ощутил притяжение земли, упал на колени и был не в силах подняться с пола. Телефонный аккумулятор был на нуле, и я поставил трубку заряжаться. Это было последнее, что я успел сделать перед тем, как вырубиться.

Я заснул прямо в одежде, и кара настигла меня в лице сурового Володи и веселого доктора, который успел хлебнуть коньяку и радовался жизни. Спать мне не дали. Слава рассказывал про свою молодость, когда он работал санитаром в Казани, и говорил, что это были самые счастливые дни в его жизни.

Про приступ меня не спрашивают.

Володя успел купить новые гранаты, потому что присланные в подарок раздраконили, размазав их по стене. В происшедшем он винил духов, и невозможно было его убедить, что я (как и любой другой человек) тут ни при чем. Духи не вмешиваются в дела людей. Их невозможно убедить помогать. Они делают, что считают нужным, и действуют громко и устрашающе, так что их вмешательство ни с чем не спутать.

– Человеку в голову не придет такое сотворить, – возражал он.

У Володи своя версия, кто это устроил. Своими соображениями он делится со Славой.

– Я подумал над тем, что говорил Генька. Если не духи, то кто? Поднял камеры. Кто устроил тут бардак на лестничной клетке. Какой-то парень в робе строительного рабочего. Зависть. Ну я им устрою, мало не покажется.

Он куда-то звонит, договаривается о финансовой проверке.

Я слушаю разговоры, раскладываю паззлы. Меня расспрашивают, как прошел день. Как ни странно, рассказ о ломбарде вызывает у Володи интерес. Он выспрашивает меня, что я там видел, и я рассказываю про машинку для стрижки овец, потому что ничего другого примечательного там не было. За этими посиделками я упустил из виду договоренность с Девом и пропустил ужин в семь часов, назначенный мне приятелем. Впрочем, не я это предлагал и не я соглашался, это довольно легко заметить, если помнить детали. Сомневаюсь, что Дев отказался бы от дармового угощения (по неизвестно как сложившейся традиции всегда плачу я), но что есть, то есть.

Утром мне не становится по себе. Это сказывается вчерашняя химия, которой угостили меня новые друзья. От приступов отчаяния я спасаюсь работой, но сейчас заказчики словно забыли о моем существовании, и телефон молчит. В строительной фирме я считался неплохим мастером и вел два объекта, один выгодный, а другой – не очень. К первому я не приступил, а второй закончил и теперь ждал расчета.

Мне предстоял рабочий день, первый после длительного перерыва. Начался он тяжело. Лил ледяной дождь, в котором все деревья на бульваре сначала вымокли, а потом замерзли и блестели ветками. Я едва нашел красную шапку, а молния на черной куртке отказывалась застегиваться, так что пришлось с ней повозиться. Еще одна задержка произошла по вине Дева, он поджидал меня на дороге, чтобы напомнить о предстоящей пьянке.

– У тебя день рождения, не забудь проставиться.

Когда же я отказался, он пригрозил:

– Ты еще пожалеешь.

Я сомневался, что в такой день получится что-нибудь заработать, но все же звоню в контору узнать, как дела на объектах. Информация поступает к диспетчерам, которые дежурят посменно. У нас их двое, мужчина и женщина. Сегодня дежурит Василич, может, он и не такой любезный, как его напарница, но, вообще, нормальный. Только голос у него почему-то дрожит. Он произносит странные слова. «Тут сидят люди, которые хотят с тобой повидаться, Ильдасов. Дуй быстрее».

Оказывается, он мне все утро звонил, только я спал, а потом был в душе.

В районе Садового кольца удачно сажусь на кольцевой электробус, расплатившись за проезд с банковской карты. Мы едем, а светофоры переключаются. Моя бабушка никогда за руль не садилась, а вот поди-ка, после смерти обнаружила в себе талант. Ее способностям позавидовал бы любой регулировщик.

Электробус миновал Серпуховскую площадь и стал приближаться к Житной улице, но на этом мое везение окончилось. Водитель внезапно остановил машину и велел выходить. Выяснилось, что на морозе сел аккумулятор, и он ожидал прибытия технической службы. «Идите, если не хотите замерзнуть тут вместе со мной», – сказал он так убедительно, что пассажиры поспешили покинуть салон.

К полудню асфальт покрылся льдом, а коммунальные службы, как всегда, запаздывали с уборкой. Приходилось идти на согнутых ногах, как балерина – по тонкой паутине. Решив не рисковать, я оставил в стороне лабиринты дворов и направлялся прямой дорогой к станции «Октябрьская» и оттуда на метро добрался на Смоленку. Передо мной открывался мираж: высотка на площади ничем не отличалась от того, что я созерцал прошлым утром, но теперь она казалась горным монолитом с ледяной шапкой. Ветер усилился, заглушая дорожное движение, он несся с воем через застройку на Варгунихиной горе, и ему отвечала Москва-реки, которая с шумом стряхивала с себя ледники.

На работе все менеджеры находились в оцепенении, зато Дев пришел в полный восторг:

– Где ты шлялся? Там зарплату выдают. А ты мне еще должен.

– А новости есть? – спрашиваю.

– Я тебя оглушу и брошу в сугроб, ты там замерзнешь, превратишься в ледышку.

Так я понял, что дружбы больше не будет.

В конторе на Валовой улице двери нараспашку. Кабинет пустой – ни тебе чайника с чашками и заваркой, ни печенья. Менеджера Любаши и той нет. Интересно, что у них произошло?

– Приходили с проверкой, – жаловался Василич. – Серьезные парни.

Я посоветовал не переживать и подождать, пока все будет «совсем плохо». «Серьезно» –

это после вечеринки по случаю сдачи объекта, когда все напиваются вдребадан. Обычно я не пью спиртного, но тут на мне отыгрались духи. Позволил себе рюмку водки, и предполагаю, что без дяди Бори не обошлось. В любой истории, где что-то идет не совсем по плану, где царит хаос и непредсказуемость, всегда есть шанс, что в ней замешан отставной наборщик. Любит он повеселиться, пускай и посмертно.

Все началось с блатных песен и сомнительных анекдотов, а закончилось «случайно» перепутанными проводами, в результате чего дом остался без света в самый разгар важного футбольного матча. Дядя Боря при жизни был еще тем шутником.

Во времена, когда мы с родителями жили в коммунальной квартире, этот запойный алкаш проживал в соседней комнате. Когда все наши уходили на работу, он единственный оставался дома и встречал меня после школы. Когда есть было нечего, он замешивал на воде муку и жарил блины на подсолнечном масле. Ничего более вкусного я в своей жизни не едал. Когда Борис умер, мне перешла его комната. Его дух продолжал обитать там, и мы общались. Хотя теперь я проживаю совсем в другом месте, типографщик по старой памяти меня навещает. Он считает мою жизнь пресной и помогает мне оттянуться. Вот только его вмешательство не идет на пользу, в моем роду наследственная непереносимость крепкого алкоголя, и крепче виноградного вина мы ничего не пьем. Когда все праздновали удачное окончание строительства и ждали перечисления денег, меня рвало в туалете.

С тех пор во время застолья наливаю в стакан немного водки – столько, чтобы выплеснуть ее на землю в знак памяти.

Борис Николаевич и его друзья – вот это я понимаю, серьезные противники. А те, кого боится Васильич – так, мелкая шпана, но она непредсказуемая и наглая.

Вот и сейчас не зря нервничает Василич, воздухе сгустилась тревога, так что все звенит. Я хлопаю в ладоши, пытаясь привлечь внимание. Звон стихает, и я надеюсь, что меня услышат.

Тишина спадает, в комнате звучат голоса. Не громкие, не настойчивые, а скорее тихие, шепчущие, словно доносящиеся издалека. Заглядываю, а комната пуста.

Зато в переговорной полно народа. Заказчик выбрал место спиной к окну, избегая смотреть во двор, где толпятся работяги. Им в очередной раз пытались не заплатить, но они терпеливо ожидают зарплаты.

– Вы что, надо мной издеваетесь? – шипит мужчина, это заказчик.

– Всё в пределах договоренности, – отвечает Любаша.

Ее всегда вызывали на подмогу в случае конфликтов, но сейчас она в растерянности. Не от моего хлопка в ладоши. В контору прибыли заказчики со сданного объекта, и они упрекают наше СМУ в нарушениях.

– Ну, давайте разбираться, – говорю я.

Мне не впервой консультировать посетителей из лимба. Дядя Боря и Наталья Никифоровна прошли отбор. Они могут приходить произвольно. Сначала появляются запахи. Какие, не помню. Часто обычные, иногда приятные. Приходят звуки. Ощущение холода или жара. Но сейчас мне не тепло и не холодно. Закрываю веки, ожидая проявления сущностей, но, когда я снова открываю их, обнаруживаю, что комната полна.

Я среди людей. Надо же, забылся.

Как ни в чем не бывало включаюсь в обсуждение, и напоминаю о плане мероприятий по удешевлению объекта. Не то, чтобы плохое качество коммуникаций и отделки, но существенная экономия на качестве отделки.

С другого объекта звонит менеджер, и Любаша включает телефон на громкую связь. Наш представитель пытался оспорить решение, но выступал неубедительно, молол какую-то чепуху и, вообще, показал себя плохим переговорщиком. Но это еще что по сравнению с тем, что последовало потом.

Я улавливаю несомненные признаки сговора. Договариваться с людьми вообще нелегко, особенно с захватчиками, которые всё прибирают к рукам и норовят не только снизить оплату, но и выставить огромные штрафы. Я не упрекаю руководство в плохой организации трудового процесса, но слишком часто его ловили на мошенничестве. Как я раньше это терпел, непонятно, и почему другие не видели несправедливости – тоже.

Вслушиваюсь. Иногда – обрывки фраз, сказанных в сторону, но не оставшихся без внимания. А порой – просто неясный гул, словно шум ветра в кронах деревьев, в котором можно было уловить что-то важное, но не разобрать слов. Эти голоса – утешение в моем одиночестве, напоминание о дорогих мне ушедших.

Обсуждение мелочей вызывало гнев, а хорошая шутка возвращала всё на места. Попробуем, что тут можно сделать. Речь шла о конфликте рабочих с охраной клиента, который отказывался платить за работу. Поскольку наша фирма не сертифицирована, она не может являться ответчиком в суде, да и юридически договор составлен с нарушениями, с занижением сметы.

Страсти накаляются. Теперь голоса служат тревожным предзнаменованием, шепчущим о надвигающейся опасности. Когда раздается резкий звук, вздрагиваю. К счастью, это автомобильный сигнал.

Не помню, чтобы я вызывал себе подмогу. Володя должен быть у себя в офисе, но вот он здесь. Лаковый лимузин останавливается у подъезда, выходит Егор и открывает перед пассажиром дверь. Дядин выход обставлен с оперной пышностью. В сопровождении Алии Ильдасов поднимается в офис.

Скандал в самом разгаре. Захватчики в активной фазе:

– Ты отдашь все что есть: все деньги со счета – всё и ваши наличные из сейфа – полностью. И еще всё, что вы откладываете на лотерею (этим занимаются таджики). И что отсылаете домой. Потому что вы нанесли нам такой ущерб, что денег не хватит, чтобы оплатить.

Я уже давно ничего не наблюдал такого скопления алчных мыслителей, которыми руководит собственная выгода. Эффективные менеджеры хлещут красное вино вместо рабочей крови, говорит Василич Его наказали, даже не дав оправдаться. Даже не дав заварить чай и приготовить кофе. Сразу – красное вино.

– Если мы будем платить всем, мы разоримся, – они заняли высоту, положенную им по статусу.

С приходом Владимира Тимуровича все замолкают. Он напоминает американского киноактера и специально расстегнул куртку, демонстрируя блестящий костюм. У него модная стрижка, виски выбриты. Шапки он не носит даже в самый мороз, шарфа – тоже. Алия прибыла на разборку с криминалом при полном параде – легкая меховая накидка, коктейльное платье и каблуки, словно в оперу.