Мастера заднего плана

Меня удалили в спальню, и хотя гость говорил негромко, у меня хороший слух.

– Вам звонили по поводу Кузьмина, Владимир Тимурович?

– Не стану отрицать. В центральном аппарате МИД России и его загранучреждениях трудятся около 12 тыс. сотрудников.

– Пенсионера?

– Люди увольняются или уходят в отставку.

Пока я размышляю, чем вызван интерес к Петронию, они заканчивают разговор, и Матрохин прощается.

– Поужинай один. У меня много дел, – дядя извиняется передо мной. – Екатерина Андреевна меня ждет у телефона. Там что-то срочное.

Если честно, дядя недолюбливал Матрохину. Сама-то она ничего, смотреть можно, но ее хриплый сорванный голос страшен. Она всегда говорит шепотом. У них возник конфликт по поводу одного сотрудницы, работавшей в их учреждении два месяца, дядя был высокого мнения о ней и не возражал против её продвижения, но служба безопасности раскопала, что эта особа накрутил себе опыт специалиста при помощи читерского онлайн ресурса. Этого хватило для её увольнения. Но дядя настоял, чтобы она осталась. Он осведомился, каким образом тренинг мог ухудшить деловые качества его протеже, но вряд это противостояние закончится в его пользу. Если Матрохина в кого-нибудь впивалась, то из ее мертвой хватки никто не вырывался.

На ужин у нас крылышки, которые доставили из кафе. Хотя никто на меня не смотрит, принимаю таблетки, запиваю водой, потом иду в ванную. Это ритуал.

Крылышки – твердые, как подметка, соус потерял вкус. Ноздри ловят в воздухе холодную струю воздуха, как курильщик – дым сигареты. У нас никто не курит. Оглядываюсь. Никого.

Дядя возвращается к столу, перед этим он зашел в ванную. Он меня раскусил:

– Черт, ты опять меня обманул, Генька. Выплюнул таблетки в туалете.

– Возможно, – отвечаю.

Тема таблеток меня не особенно волнует, хочется поговорить про Петрония, и я болтаю, не переставая:

– Петроний хотел с тобой повидаться, а попался я. Клянусь! Сам слышал, как он в бюро пропусков просил, чтобы его соединили с Ильдасовым. Там сказали: «Вот вам Ильдасов».

– Это вряд ли, Генька. Сам посуди, зачем я понадобился Ивану Георгиевичу. Ладно, проехали. О чем вы с ним говорили?

– Петроний приходил поздравить меня с днем рождения. У него интерес к нашей семье, и он всё про всех знает. Еще про трудное время сказал и что здоровье шалит. Вроде ничего не болит, а жить тяжко. Говорил, умрет скоро. Всё, больше ничего.

Кое-что я упустил намеренно.

«А ты убивал, Петроний?» – вот, что я спросил у него его.

«Жизнь сложная штука. Много приходилось делать».

Он не ответил нет. Интересный человек и. главное, честный.

Дядя считает, что я фантазирую. Скажи ему что-нибудь самое простое, он непременное поинтересуется, а есть какие-то объективные штуки, которые подтверждают это явление. Взять хотя бы случай с цыганами. Они обычно промышляли у метро «Смоленская», но с недавних пор исчезли и долго не появлялись. Их прислало кольцо, подумалось мне. Дернуло же мне сказать об этом вслух.

Володя не любил историй о мистических предметах, и мои способности видеть их считал пустыми выдумками. Сам он человек практический, до ночи корпел над работой. По его признанию, пользу приносили процента два деятельности, что считалось хорошим показателем.

– Галлюцинации – признак расстройства зрительного нерва. Я бы настоятельно рекомендовал тебе принимать таблетки, которые выписывает Вячеслав Иванович. Он, кстати, интересуется, будем ли мы подавать документы.

Дядя не настаивал на оформлении инвалидности, он говорит, что это испортит карьеру. Очевидно, он имел в виду свою карьеру. Он работает в министерстве иностранных дел. То, что у него неполноценный родственник, не афишируется.

– Мои видения из-за болезни? – интересуюсь я.

– Вне всякого сомнения.

Он уверен, что кольцо мне привиделось. Категоричность суждения указывала, что он не в духе. Причиной тому была необходимость лгать. Факт, что он поддерживал тайные отношения с Петронием.

На выходные мы планируем собраться всей семьей, и чтобы не готовить, заказываем доставку мяса. У нас есть проверенный шашлычник. Вышли мы на него следующим образом. Однажды дядя пировал где-то в Люберцах. Само место он забыл, зато осталась фотография его компании на фоне кирпичного здания.

– Лучшего шашлыка я не едал, – вспоминал Володя. – Жаль, этого кафе не найти.

Пришлось мне вести поиски того заведения, про которое только и было известно, что оно в Люберцах. Действовал я следующим образом. Сначала выяснил, что данный тип кирпичной застройки применялся в начале 90-х годах, следовательно, нас интересовала старая часть Люберец. Я еще раз внимательно осмотрел здание, оно имело новые детали отделки, значит, открылось после реконструкции. Пластиковые окна в то время имели другую форму. Я поискал похожие фотографии с установленными датами, установив год реконструкции точки общепита, после чего нашел статью об открытии кафе в Люберцах с его точным адресом.

Теперь мы там постоянные клиенты.

Безглютеновый хлеб Алия привозит с собой, она не ест другого. Это она переняла у своей подруги Вероники. Сегодня ее не будет, но сестра постоянно о ней упоминает: «Мы с Вероникой…» Они работают вместе, но, в отличие от моей сестры, это девица с воображением и реальным размахом. Одно время Вероника снискала популярность как звезда тиктока. Во время интервью ей выбили зубы микрофоном, зубы оказались слабыми, хотя и установлены на винирах. К счастью, на состояние здоровья это не повлияло, и приживление пересаженных зубов происходило благоприятно.

В ожидании доставки дядя названивает по разным номерам, как правило, по службе. Он разговаривает так громко, что мне не надо напрягаться, чтобы услышать.

– Проверьте мне курьера. Фамилия Балабанова.

– Такой нету, – отвечает громовым басом начальник отдела кадров.

– Как это нету? На нее оформлен допуск.

– Ничего нет. По нашим спискам она не проходит. Может, вам в первом отделе поискать?

– Черт знает что за бардак у вас творится, товарищ полковник!

Володя обращался с заслуженными полковниками, как с мальчишками.

Отругав подчиненного, он продолжает звонить дальше. У него всегда много дел. Я выкладываю паззлы с фреской «Сикстинской капеллы», но это движется медленно, я часто отвлекаюсь на посторонние разговоры. Володя беседует с человеком, которого он называл Андреем Сергеевичем. Сразу видно, по характеру он был под стать дяде, потому что они никак не могли договориться. Я представил себе, как Творец и Адам протягивают друг другу руки и никак не могли соприкоснуться, всякий раз, когда дядя вскрикивал, я вздрагивал и прилагал усилия, но мне все равно казалось, что эти двое обнимают гигантскую рыбу. Потом дядя оторвался от телефона и подошел ко мне узнать, как дела. Я спросил, не видит ли он тут рыбу. Мой родственник сделал усилие, но у него ничего не вышло.

– Какую рыбу?

– Крупную, – ответил я.

Нас прерывает Алия:

– Передаю одно поручение, пока не забыла. Это швейцар Кузьмин, он раньше у нас работал. Спрашивает Ильдасова.

– Скажи, я сейчас выйду, – говорит Володя.

– Евгения Ильдасова, – уточняет Алия.

– Зачем он ему?

– Не знаю. Мы разговаривали час назад. Он сказал, что будет ждать Геньку в метро на Смоленской.

Я пролепетал, что скоро вернусь, и заторопился смыться, пока дядя не рассердился.

На входе в метро скопище люди, и я надеваю медицинскую маску. Не то, чтобы у меня понижен иммунитет, просто слежу за эпидемиологической обстановкой в городе. Неведомо откуда взялся порыв ветра, сдувший тесемку маски из моих рук. Вот проблема на ровном месте: я опаздываю на встречу, лишней маски у меня нет, купить негде. И что же? Слабая веревочка зацепилась за ухо и удерживалась каким-то чудом, пока я ее не подхватил.

Я в тысячный раз поблагодарил духов, присматривавшими за мной. Спасибо квартирной хозяйке моей однокурсницы Наталье Никифоровне. Когда мы только поступили в университет, она находилась в преклонных годах и преставилась как раз в то время, когда мы с подругой готовились к экзаменам. Вышел такой контактный хоррор-квест, когда мы вдвоем обмывали тело и обряжали ее, поскольку хоронить старушку оказалось некому, а на полный объем ритуальных услуг у нас денег не хватало. Было зашибись, лучше не вспоминать. После смерти Наталья Никифоровна иногда мне помогает. Как сейчас с маской.

Набегавшись по платформе в поисках Петрония, я присел на скамью справа от входа и предложил переместиться туда пожилой даме, которая тоже кого-то ждала. Старожилы знают, что левая скамья предназначена для вечного ожидания, иными словами, для мертвых. Не скажу, что на станции «Смоленская» они выходят чаще, чем на остальных, но те, которые встречались, отдавали богу душу именно на скамье слева от входа. Возможно, врач машины скорой помощи посчитал бы, что мне следует проверить голову, но сам он проводил освидетельствование покойника, устроив его на левой скамье. Удивительно, что люди не задумываются над очевидными вещами.

Вот и теперь мы с той дамой успели поболтать минут десять, а вот, пожалуйте, принимайте гостя. Сложно объяснить, почему его принесли именно сюда, на станцию метро. Может быть для того, чтобы он напоследок побыл среди людей. Я слышал, как полицейский говорил фельдшеру: «Это бомж».

Наши пути с Кузьминым пересеклись еще один раз.

Я встал с места и подошел поближе удостовериться, что не ошибся. Узнать его было непросто. Он был гол, словно олимпиец, вышедший на заплыв.

Тот мужчина, который отирался в проходной возле нас с Петронием, спустился и сюда, он даже обнаглел до такой степени, что спросил медработника, а правда ли этот человек умер. Для него одни плюсы в этой ситуации: получит благодарность за информацию, а также материал, которым кое-кого будут шантажировать. На меня он старался не смотреть.

Смерть швейцара делала нас сообщниками. Мы отчуждены от действующих лиц – двое мужчин, полицейский, служащая метрополитена, фельдшер и случайная свидетельница, мы оба составляем секту последователей Петрония, испустившего дух в нашем присутствии.

Пока полицейский сообразил снять показания у любопытствующего, тот быстро смылся. Я решил еще подождать. Полицейский спросил, знаком ли мне покойник. Я покачал головой. Тогда он занялся составлением рапорта, а я обратился к Петронию: Иван Георгиевич уже покинул человеческие селения, а нового жилья ещё не обрел.

Не спрашивайте, как я общаюсь с мертвыми. Духи сами выбирают, с кем разговаривать. Вот и Петроний привалился к скамейке, уже весь белый, с синими губами, но явно что-то хочет сказать. Веки ему не успели закрыть, и он таращился в потолок незрячими глазами. Вдруг в глубине зрачков промелькнул свет. Я мог побожиться, что он обращается ко мне. Надо его выслушать.

Огни проходящего поезда пронеслись мимо, наваждение исчезло.

– Эй, парень. Ты чего тут трешься? – сердится на меня патрульный. – Пьян? Накурился чего?

Отвечаю, что мертвый человек показался мне знакомым, но теперь вижу, что ошибся.

Не хотелось впутываться в их расследование, поэтому пересаживаюсь на правую скамью, где безопасно, а у самого по спине бегут мурашки. Вспоминаю, что говорил Петроний. «Тебя ждут. Беззащитное существо нуждается в твоей помощи».

И словно в грудь кольнуло. Опять галлюцинации. Не иначе, слуховой нерв дурит.

Тем временем полицейский жаловался на несправедливость судьбы служащей в красной шапочке. Я верен своей привычке, подслушиваю. Вневедомственная охрана, выехавшая по звонку на объект, установила принадлежность помещения метрострою, отчего и расследование смерти неизвестного гражданина передается в участок, обслуживающий метро.

Я еще не слышал столько мата, когда полицейские из отдела УВД на Московском метрополитене поминали умников-вохровцев, которые занесли покойника на станцию, чтобы им занялись другие. Труп не относился к криминальным, и вообще нечего было его сюда везти, а сразу вызвать труповозку.

Другой полезной информации выудить не удалось. И уже когда я собирался уходить, открылась загадка, которую Петроний припас для меня, оправдывав свое латинское прозвище. В правой руке он держал желтую бумажку. Убедившись, что на меня не обращают внимания, я извлек кусочек картона из мертвых рук и забрал себе.

Был сделан первый шаг к предстоящей катастрофе, и вскоре я в этом убедился. Карточка оказалась недостающим фрагментом паззла от моей «Сикстинской капеллы».

Когда я возвращаюсь, дома все в сборе, и я сажусь к столу, молча утыкаюсь носом в тарелку. К счастью, все заняты моей сестрой. Алия бормочет по курсы, на которые она ходит чуть ли не ежедневно, из-за чего у нее заняты все вечера. Дядя внимательно слушает и не верит ни единому ее слову. Только один раз он прервался и спросил, повидался ли я с Кузьминым. Отвечаю, что мы разминулись.

Потом удаляюсь к себе в комнату поколдовал над паззлом и не успокаиваюсь, пока не собрал картинку до конца. Из-за этого пришлось заночевать у Володи, чему он был очень рад. Просыпаюсь от телефонного звонка. Звонят на городской. Я беру трубку.

У его собеседника грубый громкий голос.

– Мне нужен Ильдасов.

– Это я.

– Вас беспокоят из полиции по поводу вашего сотрудника Кузьмина.

Я отвечаю:

– Иван Георгиевич вышел на пенсию год назад. Позвоните в отдел кадров, в справочнике есть телефон.

– Велели позвонить вам. Это важно. Он скоропостижно скончался.

– Насильственная смерть?

– Сердечный приступ. Мы обыскали тело. Нашли карточку москвича и вашу визитку.

– Спасибо, что сообщили. Мне бы все равно сообщили из отдела кадров, – и кладу трубку.

Дядя сидел у телевизора и спал под выпуск новостей, от моего прихода он пробуждается.

– Что происходит? – спрашивает.

– США бомбит Иран, – ответил я.

– Сволочи! – выругался дядя.

Говорю, что звонили из полиции. Петроний умер при странных обстоятельствах.

– Значит, несчастный случай. Возможно, у него больное сердце, – вздыхает дядя.

– Тогда это ошибка.

– Возможно.

Володя снова вздыхает.

– Знаешь, что он говорил про тебя? «Генька непростой парень, но нерешительный».

Все верно. Я не то, чтобы бука, но крайне застенчив. Зато Владимир Тимурович весьма решителен.

– Про смерть я в курсе. Матрохин склоняется к криминальной версии. Уверен, органы с этим разберутся, – дядя хочет побыстрее покончить с этим делом.

Ему звонили из отдела кадров, пока я спал. Кузьмина обнаружили мертвым в подземном переходе. По словам следователя, он был практически без одежды, только в плавках и куртке.

– Он был голым. Вещи и не удалось найти, – уточняю.

– А ты говоришь, что сердце, – укоризненно выговаривает мне дядя.

Я хотел было возразить, что это его предположение, а не мое, но потом решил оставить эту тему.

Потом к нам присоединяется семейный психотерапевт, который ночевал в гостевой комнате. Содержание разговора мне хорошо известно, потому что я его подслушиваю. В семье дипломатов это единственный способ чего-либо узнать. Прямо тебе ничего не скажут, даже не надейтесь.

Делаю вид, что поглощен сборкой «Сикстинской капеллы», хотя картинка уже давно собрана. Постепенно погружаюсь в дремоту.

Дядя разговаривает с доктором на кухне.

– Уже возникли и пошли гулять слухи, что это не человеческий труп, и бомжи видели у Петрония между пальцами перепонку. Кстати, Генька видел его после смерти.

Звуковые галлюцинации – самые опасные, поэтому Слава назначает мне таблетки для активизации работы сосудов головного мозга. У него гипотеза, что заболевание вызвано повреждением слухового нерва, это объясняет шум в ушах и звуковые эффекты. Я смотрю учебное видео, как делать гимнастику, чтобы разработать челюсть, это должно помочь. Совсем не хочется слышать чужие голоса у себя в голове.

Вячеслав Иванович тоже в курсе новостей. У некоторых его пациентов проблемы с законом, и в случае необходимости он знает, куда звонить. Вот и сейчас он точно знает, что Евгений Ильдасов (то есть я) не фигурирует в числе свидетелей.

– По данным транспортной полиции, Кузьмин найден мертвым на станции метро «Смоленская». Вскрытия не производили. Нет признаков, что труп криминальный.

Со своим другом дядя более откровенен. Все-таки психотерапевты умеют входить в доверие к людям. Когда обнаруживалась тайна, они устремлялся к ней со скальпелем, чтобы вскрыть нарыв. Тайны у них считались заболеваниями.

Эти двое разговаривают тихо, но я навострил уши.

– Тут такое дело, Володя. Фельдшер скорой помощи велел отвезти тело Кузьмина к ветеринару, потому что у больного оказалось весьма необычное строение кисти. Между пальцами левой руки явственно видна перепонки.

– Что за чушь, Слава!

– Ну да. У него строение тела другое. Типа, как у ящерицы. Надеюсь, у тебя найдется надежный эксперт?

Володя вспылил:

– У нас в министерстве нет штатного ветеринара, мы же МИД, а не сельское хозяйство. Эй, Генька, что ты творишь?

Тема такая интересная, что я не удержался и вышел в коридор, вот он и услышал мои шаги. Говорю, что закончил с картиной. На столе у меня полная композиция из паззлов во славу «Сикстинской капеллы», только верхний кончик справа загрязненный. Теперь я доволен.

Возвращаюсь к себе. В теле приятная истома, как всегда, после сна. Потягиваясь, иду к окну и замечаю Петрония и падаю.

– Ноги не держат? – спрашивает он и подходит к окну.

– Сто лет не видел такой красоты.

Рассвет и тишина. Призрак не двигается. До меня доходит, что он смотрит моим глазами.

– Хорошо у вас тут.

Он принес с собой холод, который я с трудом переношу. Они выносят. Я про духов. Ощущения работают в обе стороны.

Следом является судья с рогами. Наталья Никифоровна мотается с того света на этот чуть ли не каждый день. При такой нагрузке её ни на что не хватит, не удивительно, что справедливость устанавливать ей некогда. У нее есть для меня указания. Я знаю, что это перебор, но делаю, что она велит, и отказать не смею.

К завтраку я опоздал, не слышал, как Володя умывался и брился. Он нарочно шумел, чтобы вытащить меня из ступора, но я все время сидел и не двигался, как психически нездоровый человек. Так что он разговаривал, а я не двигался.

– А ты нас всех случаем не дуришь? Чего они тебе рассказывают? Ты их можешь призывать? И на что ты тратишь свою силу?

– Вот смотри, шевельнулась скатерть, – говорю.

– Это ты шевельнулся. Или блик на стекле. На твоих очках блик, и в блике показалось движение. Так бывает.

Но стук?

Стук в дверь слышали мы оба, никто не пошел открывать.

В общении с духами нет никакой закономерности: в один день рюмка звенит, в другой –штора колышется, в третий – насыпало снега из открытой форточки. Не знаю, почему они так действуют.

Странные творятся дела

– Почему именно к тебе? Почему сейчас? – спрашивает Володя.

Он шарит по карманам. Ключи он забыл на работе, бумажник – в кармане пальто. А где пальто?

Его приносит водитель Егор.

– Владимир Тимурович, вы вчера забыли в машине.

Плану отоспаться не суждено сбыться, меня вызывает Матрохина. Общаться с ней не хотелось, и я канючу, что весь больной и не могу выйти. От нее так просто не отделаться.

– Руки в ноги и спускайся, – командует она.

Я смотрю на ее руки и улавливаю знак ее исключительного положения в отделе – маникюр черного цвета, а ведь Володя издал постановление по поводу цвета лака.

У них на работе нервная обстановка, следователь ведет допросы сотрудников, и кое-что прояснилось. Отдел под подозрением. Петроний тут работал раньше, и в органах считают, что у него остались тут незаконченные дела.

– Ты последним разговаривал с Кузьминым. На его телефоне в конце списка входящих твой звонок. Следователь пока выясняет, чей это звонок. Так что не сегодня-завтра к тебе придут.

Бормочу, что при всем желании помочь вряд ли буду полезен, но это не прокатывает. Екатерина Андреевна еще больше сердится:

– Я сама не могу выйти, никто из нас не может, то ли мы задержаны, то ли еще что. Действовать надо через вдову Кузьмина, слава богу она уже нам помогла. Ее вызвали опознавать тело, и она договорилась со своей знакомой в ветклинике, та согласилась сделать экспертизу. У них там холодильник… небольшой. Но она волнуется насчет тела, звонит вдове, а та мне. Короче, надо разрулить, отвезти тело Покровскому. Все документы оформлены. С моргом договоренность.

Покровский – это дядин знакомый хирург, ему предстоит выступить в роли патологоанатома. Дядя не доверяет полиции, он никому не доверяет. Он должен знать, от чего умер Кузьмин.

Так что приходится и мне включиться в эту беготню. Сначала направляюсь в школу, где учились все Ильдасовы, включая и нас с Алией. В отремонтированном виде храм знаний походил на дворец. Насколько я знаю, дядя оказывает школе спонсорскую помощь. К счастью, при реставрации архитектор сохранил планировку, и я до сих пор мог сказать, где какой кабинет находится.

Вдова Кузьмина некогда преподавала у меня биологию, и Володя не нашел ничего лучшего, как подослать к ней меня. У него имеется много помощников, но найти лучше он не сумел.

Не возражаю против этой миссии. Я хорошо учился в школе и, учитывая высокий статус Ильдасовых, мне прочили блестящее будущее. Однако поступать в Московский государственный институт международных отношений я не стал, а выбрал строительный институт, как мой отец.

Со школой у нас связано еще одно предание. Семья прадеда жила в коммуналке на Смоленке, поэтому на Отечественную войну главу семьи забирали именно из этой школы. Много лет спустя прабабушка Марьяна, когда ей было лет восемьдесят семь, а мне – семь, во время прогулки показала на окно второго этажа. «Знаешь, что там находится?» – «Туалет». – Я уже полгода, как ходил в эту школу. – «Верно. Отсюда твой прадедушка последний раз помахал нам рукой. Мне и твоему отцу». – «А дядям и тетям?» – уточнил я. Марьяна ответила, что тогда они были слишком маленькими, поэтому провожала мужа на сборный пункт только она со средним внуком. Дети были заняты на заводе или сражались на фронте. Когда мой прадед пришел на сборный пункт, его сразу увели в школу и держали взаперти до тех пор, пока не подали грузовики. Тогда он зашел в туалет второго этажа, что высмотреть в окне жену и правнука, и еще долго махал им рукой. Это был последний раз, когда его видели живым.

Мой прадед погиб, спасая жизнь генералу, у которого он служил водителем. Тот сам приехал к его вдове, чтобы выразить соболезнования. Старушка говорила, что Тимур (так звали прадеда) поплатился за то, что взял на себя чужую карму вместо того, чтобы заботиться о своей. Я запомнил, потому что она повторяла это не раз.

Сейчас она сказала бы, что я вмешиваюсь не в свое дело, но даже и тогда я не смог бы остановиться. Из головы не выходило поручение Володи. Здорово он придумал насчет жены Петрония. Если кто и мог знать о нем, так это она.

Подойдя к школе, я поступил точно так же, как моя прабабушка и отец в свое время. Стоял и смотрел. Взор имел вещественную осязаемость, и я ощущал его тяжесть все время, потом мне полегчало.

Марьяну Ильдасову мне не довелось проводить. Ей не сообщили о смерти моего отца, она сама лежала на смертном одре. Я думаю, что она опять упомянула бы чужую карму, из-за которой Ильдасовы расплачиваются своей.

Теперь предстояло поговорить с женой Кузьмина. Уголовного дела по факту смерти пенсионера возбуждать не стали, и следователь к ней не приходил. Володя предупредил о моем приходе, потому что она уже ждала.

– Генька, ты? Мне девочки из канцелярии звонили. «Оля, у тебя Ильдасов учился?» Говорю, что через меня столько Ильдасовых прошло, что пальцев на руках не хватить пересчитать.

– Все верно, Ольга Матвеевна, – подтверждаю я.

По ее словам, из всей родни я самый восприимчивый, поэтому она особенно мне обрадовалась. Мы всегда находили с ней общий язык.

– Соболезную об Иване Георгиевиче. Мы с ним общались, можно сказать, дружили.

– Верно, Ваня отзывался о тебе с теплотой.

– А ведь он был весельчаком, постоянно сыпал остротами.

– Ты помнишь?

– Вот это. Ad narrandum, non ad probandum. Для того, чтобы рассказать, а не доказать.

– Друзья его звали Петронием. За глаза, правда.

– Он ведь не терпел фамильярностей, – добавил я.

– Да, характер у него был не сахар. Не пенсию не разгуляешься, вот Ваня и подрабатывал, где только можно. Но все деньги уходили на дурацкое хобби. Ладно. Пойдем в мой кабинет.

Мы минуем стену почета с фотографиями учителей, которые всю жизнь проработали в нашей школе. Я спрашиваю, знает ли она такую учительницу Наталью Никифоровну Кривобокову

– Это учительница начальных классов. А что, разве она тебя учила?

– Нет. Слышал что-то про нее.

– Историю с рогами? – и биологичка рассмеялась.