Мастера заднего плана

Потом кто-то попробовал возразить, но ему ответили:

– Подождите, через 10 минут освободимся.

Пользуюсь случаем осмотреться. За много лет вестибюль не изменился и напоминал всё ту же сказочную пещеру: над головой нависают массивные сталактиты, и вся эта бронза с хрусталем качаются над головой. Я попытался отколоть кусочек мрамора, но высокая прочность плиты не поддавалась разрушению. Тут хорошо поработали отделочники.

Свое учреждение Володя называл цирком с конями, но если и так, то швейцар выступал в роли клоуна. Тип с красным лицом, страдающий от давления, корчил улыбку. Его ухмылка внушала у меня опасения.

– Куда вы направляетесь?

– Я обязан вам говорить? – внешне держусь спокойно, но внутри меня все клокочет.

– Нет, но, если вы скажете, я смогу вас проводить.

Отвечаю, что я лучше подожду, пока за мной придут. Так надежней.

Поворачиваюсь к нему спиной, и он вместо пуль всаживает в меня яростные взгляды.

Я вижу то, чего другие не замечают. Нет сомнений, что швейцар работает в паре с дежурной. Он подмигивает, передавая ей меня из рук в руки. Заранее жду беды. И что же? По дядиному телефону отвечает его помощник Матрохин:

– Владимира Тимуровича нет на месте, Евгений Александрович. Я пришлю к вам Екатерину Андреевну.

Мне недолго осталось страдать в одиночестве, посланница уже спускается по лестнице.

– Кто к нам пожаловал? Каков красавчик?! Только костюмчик не мешало бы сменить. А заодно и кроссовки.

– Они чистые, – возражаю.

Раньше мне говорили, что я красив. Волосы и глаза цвета чёрной ночи передались от предков осетин, от прадеда по отцовской линии, если быть точнее. Вот и всё моё богатство. Остальное я заработал собственным трудом.

– Если не торопишься, пойдем, напою тебя чаем.

Предложение не слишком меня радует. Я не хочу идти с Матрохиной, потому что она запрет меня в комнате привратника. Даже если я попытаюсь сбежать, дежурная задержит мой паспорт у себя и не отдаст обратно. Путь к двери мне преграждает швейцар. Я подбираю новые пути отхода и понимаю, что нет ни единого варианта спастись.

– Пройдем со мной, пошепчемся, – Матрохина увлекает меня в подсобку.

Екатерина Андреевна хочет казаться добродушной, но я знаю, что она возглавляет службу безопасности. Может быть, ее цель – заманить меня в узилище с запирающейся дверью, где никто не придет на помощь. Фантазия рисует чудовищные картины того, что меня ожидает. Я вырываюсь, чтобы сбежать, но она крепко держит меня за запястье.

Ее руки чудо как хороши, они струились двумя узкими потоками, разделяясь на тонкие пальцы, которые заканчивались розовыми ногтями. Казалось, только она меня коснется, как лопнет кожа.

Я отшатнулся.

– Не нравится мой лак? – тихо спросила она. – Видел бы черный, с ним было значительно красивее.

Черный лак в учреждении запрещен.

– Владимир Тимурович весь день не мог до тебя дозвониться, – говорит она с досадой.

Спрашиваю, какое у них планируется мероприятие. У них в учреждении – никаких. Она меня не отпускает, намереваясь выполнить свой мерзкий план. Швейцар подтягивается к ней на помощь. Я уже приметил рядом с бюро пропусков помещение неизвестно для каких целей, они подождут, пока я окажусь внутри, а потом захлопнут двери.

Ничего нельзя поделать. Сажусь на диван и жду, что еще она придумает. Видно, вызов застал ее врасплох, и она не успела подготовиться.

– Подожди, у меня важный звонок, – сочиняет она на ходу и выходит.

Дверь закрывается. У них просто мания запирать за собой двери. Проходит время. Ее нет. Я заперт. Стучу в дверь. ответа нет.

– Я умираю, – кричу я и колочу по двери что есть силы.

И когда, по моим предположениям, мне остается жить меньше минуты, дверь распахивается, и на пороге появляется Кузьмин, тот самый швейцар, вышедший на пенсию. Он расправил худые плечи, за ним следовал морозный воздух, как за героем – плащ.

– Тут и не заперто, – говорит.

Теперь я спасен. Он тоже рад:

– Генька, а ты к нам какими судьбами?

Может, всё и не так плохо и мне удалось спастись.

Выглядит Иван Георгиевич не лучшим образом: грязные полосы на лице, заляпанная чем-то бурым куртка (неужели кровь?), джинсы с бахромой на штанинах. Его абсолютно белые волосы, струившиеся по чёрной ткани куртки, казались покрытыми снегом.

Я смеюсь и спрашиваю, почему он так сильно поседел за год. У меня снова хорошее настроение, что я забываю о своих страхах, а заодно – и о необходимости поздороваться.

Кузьмин не торопится отвечать на вопрос (это только на первый взгляд кажется, что он простой, а ведь вопрос с подвохом) и ждет, когда Матрохина и швейцар удалятся. В том, что те двое – сообщники, он не сомневается.

– Здорово, Петроний, – я исправляюсь и обнимаю его.

Он кивает, ведь я только что назвал его тайное имя. потом прикладывает палец к губам и спрашивает у служительницы из отдела пропусков, поступила ли для него справка из отдела кадров. Уу него наготове правдоподобное объяснение, почему он сюда пришел. Пока он толкует о своих пенсионных проблемах, я отхожу к комнате, куда меня только что хотели заманить. Дверь открыта, и я вижу кожаный диван и стол, застеленный газетой. На нем чайник, который до сих пор теплый. Я смеюсь, потому что мне больше не страшно. Иногда лучший способ справиться с опасностью – это шагнуть в логово.

Петроний хлопает меня по плечу, и мы идем на улицу.

– Рад, что видеть вас в добром здравии, а то уже решил, что вы умерли, – говорю я.

Будь со мной родственники, они бы указали на неуместность веселого тона, но сейчас мне так хорошо, что я игнорирую ерунду.

– Ты пока единственный человек, кто не болтает о том, что пенсия пошла мне на пользу. Нет, не пошла.

Пенсия для служащих МИДа – хуже смерти. Иван Георгиевич звонил в отдел кадров, хотел устроиться на службу.

– А ты загорел, – говорю, и он ответил, что ездил в отпуск.

Пока Сочи и Крым мокнут в ливневых грозах, единственное место, где можно принимать солнечные ванны, это горы. Мне показалось, что от Кузьмина и сейчас пахло толстым ковром хвои. Хотя, возможно, у него такой одеколон.

Я поинтересовался, как у него дело с сочинительством. Он увлекался латинской литературой, и мне давно хотелось почитать какой-нибудь его рассказ. Только он сочиняет что-то длинное, вроде трактата., который никак не может закончить, а жаль. Очень бы хотел его прочесть.

Со старым швейцаром у меня нет проблем. Чувствую себя с ним, как в детстве. Мы вспоминаем о том, как я сидел в его коморке после школы, ждал, пока Володя освободится с работы. Пил чай с печеньем, делал уроки. Старик тихо ворчал:

– Говорят про выгорание. Знали бы, как люди заживо горели, писали историю.

Он проверял у меня уроки и сердился, когда читал учебники, после чего говорил, что ничему доверять нельзя, судьба у человека в его руках.

– Откуда ты только взялся, Петроний? – Это у него такое прозвище из-за римских цитат, которые он иногда цитирует.

– Я и сам не знаю, Генька. Из Древнего Рима, полагаю.

Спрашиваю, как он меня нашел.

– Все твои маршруты предсказуемы, вычислить тебя – пара пустяков.

Швейцары из МИДа – отставные ГРУшники, раньше они работали под прикрытием, но и сейчас нет стопроцентной уверенности, что они в отставке. Если в вестибюле высотки и царит особая атмосфера – это из-за них. Я боюсь, когда кто-нибудь из них приближается, предпочитаю ускользнуть подальше. Это причина того, что мы с Петронием редко видимся, встречаться с ним на людях я не хочу.

– Что-нибудь случилось? – вижу, что старика гнетет тревога.

– Так, по мелочи. Ты ведь связан со строительной конторой, которая занимается сносом старых домов? Я понимаю, что процесс запущен и его не остановить, но не мог бы менеджер повременить несколько дней?

Я обещаю похлопотать.

– Надо нам с тобой пройтись по одному маршруту, друг Генька. Есть место, куда я тебя хочу провести, пока можно.

– А какие у нас могут быть проблемы, Петроний?

– Кое-что накручивается, Генька. Точно не скажу, информация непроверенная, но чувствую, что-то затевается. Роюсь в воспоминаниях, кому я дорогу перешел. В мыслях накручиваю, щелкаю пультом, а по телевизору ничего не показывает.

– В смысле, как накручиваешь? Тук-тук?

– Тук-тук.

Я воображаю себя клоуном, моя роль состоит в том, чтобы постучать тук-тук. Все смеются, а мне страшно. Так же стучат и духи перед тем, как зайти.

Петроний участвует в какой-то игре, вроде поиска сундука сокровищ, и в той игре у него роль Привратника. Детский сад какой-то.

Он чувствует недоверие.

– Что-то я тебе всё рассказываю, а ты мне ничего. Скрытный ты, Генька. Знаешь, почему Ильдасовых не любят? Высокомерные, говорят. Правда, дядя у тебя стал министром?

Заклинило их на дяде?

Смеюсь и прошу его рассказать про поиски сокровищ и про то, что он там Привратник. Прекрасная сказка. Эх, узнать бы мне ее лет десять раньше.

Сработала моя привычка наблюдать. Я не спешил вникнуть в то, что хотел сообщить мне Петроний. У меня хорошая память, так что я запомнил все его слова. Отвожу глаза от собеседника и продолжаю наблюдать за окружающими. Что бы вы думали, сразу выделяю мужчину, который тащится за нами и подслушивает разговор. Грубая пародия на случайного прохожего. Пробую рассказать о своих подозрениях Петронию. По моему сдержанному тону он понимает, что я заподозрил неладное, и предлагает перенести общение. Спрашиваю, что от меня требуется, но Кузьмин сказал, что пока всё неясно и обещал позвонить. Так он и уходит не попрощавшись.

Собственно, и делом это назвать трудно, очень он выразился непонятно. «Хотел к тебе присмотреться, Генька, решить, можно ли на тебя положиться», – сказал он.

То, что мне звонит Володя, нельзя считать случайностью. Он предлагает встретиться через час и пообедать. Неловкий момент, потому что как раз сейчас я обедаю вместе с рабочим-плиточником Девом.

Он подстерег меня у дома.

– Где шлялся, скотина? – спрашивает. – Прятался? Я тебя все равно достану.

Сам не знаю, друзья мы с ним или нет. Иногда мы с ним работали на пару, но хорошего из этого ничего не выходит. На работе он не старается и всегда заканчивает с опозданием. Наверное, поэтому на него много жалоб, а менеджер вычитает у него штраф из зарплаты. Дев сидел за столом злой как черт, он вымазал свою красную шапочку, потому что хватался за нее грязными руками, а следы не отстирывались. Он так потрясен своей потерей, что забыл про растворитель, которого у строителей всегда хватает. Я хотел напомнить, а потом не стал. Еще утопит меня в этом растворителе. Когда Дев зол, лучше к нему не подходить.

На работе мы с ним и подружились. Если, конечно, это дружба.

– Наливай, Псих. Это ничего, что я так тебя зову? – говорит он.

– Все нормально! Я же зову тебя Девом!

Он хохочет. Его имя Евгений, как и у меня, но отчество Валерьевич, так что имя Дев ему составили из сокращения имени, отчества и фамилии Дирзоев.

Я хочу уехать в Египет. Мой приятель обещает меня свести меня с продавцом из ломбарда, у них есть дайверский костюм, оставленный в заклад. Он мне пригодится, потому что я буду общаться с дайверами. Однако поход в ломбард придется отложить.

…– Встретишь меня у большого дома, – говорит дядя.

Так он называл здание МИДа, что справедливо, потому что его высота составляет 172 м. Вряд ли в окрестностях найдется что-либо выше него. Хотя там имеется приличная столовая, он всегда пользуется случаем отлучиться с работы и прогуляться.

Сегодня Володя выглядел неважно, меня пугает его безучастный вид.

– Все настолько плохо? – спрашиваю.

– Хуже не бывает.

Он жалуется, что чай, который заваривает секретарша, имеет какой-то странный вкус. Поблизости немало кафе, из которых мы выбираем то, где готовят божественный соус к крылышкам. В теплое время тут обедают на веранде, но сегодня холодно, и хочется побыть в тепле. Мы устраиваемся у окна.

Официантка дядю знает и сразу приносит чай с чабрецом.

– Неплохой вкус? – он причмокивает от удовольствия.

На мой вкус, в чайнике та же самая бурая суспензия, что и при заварке чайных пакетиков, но раз дядя настроен на лирический лад, не возражаю. Здесь очень быстро готовили еду и сразу же подавали.

Напротив нашего стола висела плазма, шла передача новостей с титрами. Дядя хранил молчание. Я старался есть беззвучно. Официанты не вмешивались, они стояли на своих местах и наблюдали.

– Лекарство выпил? – спрашивает Володя, и я прямо на его глазах глотаю две таблетки мнемонокса, что его немного успокаивает.

Тщательно работаю челюстями, потому что пилюли надо разжевывать для лучшего усвоения, потом я делаю глубокий вдох и запиваю.

– Забыл вымыть руки, – бормочу и удаляюсь в туалет, где сплевываю массу в рукомойник и включаю воду.

За столом мы ведем светский разговор.

– Сегодня встретил знакомого. Ты его знаешь, швейцар Петроний. Тот, который с латинскими фразами…

– Я знаю, кто такой Петроний. И давно вы общаетесь?

Его голос предвещает гнев. Вам, наверное, покажется странным, почему дядя так меня опекает. Просто он уверен, что я ничего самостоятельно сделать не могу, а в друзьях у меня – исключительно прощелыги, которые хотят меня обмануть.

– Да, ладно. Смешной такой дядька, его все знают. Мы с ним поболтали у проходной.

Володя издает неопределенный звук. Его скрытность побуждает меня к тайной оперативной работе. Какие дела у Ильдасова с отставником-швейцаром?

– Ну…

– Не нукай.

Передаю просьбу Петрония дяде, и он обещает позвонить своим знакомым в строительном тресте. Я почему-то думаю, что менеджер там красивая женщина, и дядя именно к ней обратится.

– Петроний, то есть Кузьмин, хотел сообщить мне важную вещь.

– Генька, ты скоро? Я жду. Что он сказал?

Он говорит серьезно, значит, появились основания.

– Я был бы признательным, если бы Матрохина не лезла в мои дела. Пусть тренирует свою наблюдательность на ком-нибудь другом, – высказываю свое заветное желание.

– Матрохину оставь в покое, она и так зла. Своим появлением ты устроил балаган.

Я пробурчал, что никогда не доверял этой особе. Специально не хотел называть ее по имени.

– Екатерина работает у нас много лет и считается ценным работником.

– А что, если она не та, за кого себя выдает, – я затянул свою обычную песню.

Дядя закрыл глаза, под сомкнутыми веками перекатывались глазные яблоки. Я его бесил, и он взял передышку, чтобы прийти в себя.

– Это он тебе сказал? – спросил Володя.

Дядя широко раскрыл глаза, отчего мне стало не по себе. Тихий голос Володи пробирал меня до костей. Он никогда не орал, считая это неприличным. Но еще больше мне стало страшно от слова он.

– Не хочешь ли ты сказать, что тебе нужен Андрей Сергеевич? Да я сам узнал о его существовании только сегодня. Что ты молчишь?

Я затараторил как заведенный:

– Матрохина не стала бы отрывать тебя по пустякам, да? – Дядя кивнул. – Значит, о моем разговоре с Петронием ты узнал от кого-то другого. – Снова кивок. – Возле бюро пропусков болтался какой-то мужчина, который прислушивался к нашему разговору. Полагаю, это и есть он, твой знакомый. И он сообщил нечто, весьма важное для тебя, – я сочиняю, чтобы его приободрить, и замолкаю, а он больше не спрашивает и нарочно отворачивается. Рассмешить его не удалось, он еще больше сердится.

Требуется время, чтобы привести мысли в порядок. Мой дядя всегда отличался вежливостью. Нет ничего плохого в том, чтобы здороваться со швейцаром, который служил у них в учреждении многие годы, но совсем другое – иметь с ним общие дела. А в том, что он имеет связь с Петронием, я не сомневаюсь.

Этот разговор мы продолжаем вечером, когда Володя возвращается с работы. Он все еще сердит, и я выслушиваю нелестные слова в свой адрес из-за грязи, которую развел в квартире. Не притрагиваясь к ужину, мы приступаем к уборке. В доме столько книг, что его вполне можно принять за библиотеку. Хотя к книгам уже давно никто не притрагивался, дядя заботится о них. Полки запирались на ключ, их отпирали только, когда требовалось стереть пыль.

Володя протирал от пыли очередной фолиант и передавал мне, а я убирал его в шкаф. Вот я встаю на стремянку и залезаю, чтобы добраться до верхней полки. Обозреваю комнату с высоты, всюду лежат книги. Володя их все прочел.

Следующий миг – и я лежу на полу. Неловко повернулся на стремянке и упал с высоты четырех ступеней. Прихожу в себя среди рассыпанных книг и вижу белое лицо дяди, склонившееся надо мной. Мой полет с приземлением занял полсекунды, еще минуту я находился в обмороке.

Сегодняшняя история – точь-в-точь повторение других, когда я терял сознание. Только вместо книг надо мной летают хищные бабочки.

– Умер что ли? – спрашивает дядя, пробуждая меня к жизни.

Хищные бабочки – это глаза Володи, они черные, словно он злоупотребляет косметикой.

– Чего мычишь?

– Просто у меня голос такой, – оправдываюсь.

Он в самом деле гнусавый, но это от уныния, просто я мало похож на счастливого парня, каким дядя был в моем возрасте.

– Пойдем дальше вытирать, – предлагаю.

– Всё, навытирались, язви тебя в душу! – ответил он и ушел к себе, убедившись, что со мной все нормально.

Я стал поднимать рассыпавшиеся книги, тогда-то мне и попался конверт с письмом. Оно пришло из Теберды лет десять назад. Дядя зачем-то спрятал его в книжку. Я взял письмо себе, чтобы отдать, но потом забыл и открыл конверт только вечером, когда ложился спать. Сообщение было коротким. Оно являлось рапортом человека, которому Владимир Тимурович дал поручение. Он докладывал, что расследование по убийству Артура Стилигова прекращено.

Памятуя о запрещении соваться в дела старших, я догадался, как сформулировать вопрос. Хитрости мне не занимать, я перенимаю повадки Алии. Постучав в дверь и держа письмо в руках, точно почтальон, я вручил послание дяде.

– Я не читал, – предупредил сразу (ложь).

Володя скривился:

– Где только нашел. Брось его. Это старое никому не нужное письмо.

Он скрывал тайну, и теперь ничто не могло удержать мое любопытство.

– Оно адресовано Товси, а это осетинское имя Славы. Может быть, надо передать это письмо ему?

– Слушай меня внимательно, Генька. Никому ничего передавать не надо. Слава вел переписку от моего имени.

– Оно подписано Фуртанбиком. Кто он?

– Это давняя история, тебя не касается.

– Фуртанбик – тот человек, который присылает нам индейку, да? Наш родственник?

– Нет, не родственник. Он шлет подарки, потому что я помог ему раскрутить бизнес.

– С какой стати оказывать услугу незнакомому человеку? – Когда надо, я становлюсь несносным.

– Господи, Генька, только не начинай. Только всё успокоилось, так ты снова разбиваешь мое сердце.

Не обращаю внимания на его стенания и не отстаю, пока не добираюсь до фактов. Фуртанбик – официант с курорта, с которым они познакомились много лет назад, очень услужливый дядька. Он помогает решить загадку, над которой Володя бьется еще с тех времен.

– Это связано с убийством? – спрашиваю.

– Ах, ты врун. Говорил, что не читал письма.

Я отвечаю, что мне не нужно читать, чтобы знать содержание, эта ложь нагромождается поверх первой. Про духов я прямо не говорю, чтобы избежать вранья, его и так слишком много. Короче, на меня напал бзык, как говорят в деревне у дяди, и меня понесло; я вспоминаю, что Слава при мне (ложь) разговаривал с Фуртанбиком на видеоконференции, и там они упоминали это поручение.

– Какого рожна тебе еще надо? – дядя сердится, но уже не так сильно.

Получив внятное объяснение, он скоро успокаивается. Ему даже проще, что я всё узнал от других.

– Десять лет на курорте кое-что произошло, при этом присутствовали мы со Славой. Я приехал туда по делам, а мой друг – по вызову. Один офицер сломал ногу. Слава тогда был военврачом, носил погоны капитана. Всё, узнал, что хотел?

– Вы кого-то там убили?

– Тебя не спрашивают, а?

Я замолкаю, но пауза длится недолго. Тема интересная, чтобы с нее так просто соскочить.

– Это тебе Фуртанбик сказал или Слава? – выспрашивает мой родственник.

Отвечаю, что сам догадался из-за ружья.

– Слава привез с собой ружье. Он узнал, что его жена на курорте и решил ее навестить.

– С ружьем?

– Дурной был, молодой, женатый. Решил попугать ее любовника. Отвадить его. «Если ты к ней еще подойдешь, то пристрелю». Типа того.

– Убил?

– Нет. Знаешь нашего славу. Никакого вреда от него, кроме пользы. Мы все время провели у кровати больного. Слава привез переносной рентген, устанавливал его, запускал, потом разбирался с пленками, я ему помогал. Держал аппарат, держал ногу. Потом сделали вытяжку и наложили гипс. Всё это заняло массу времени, да еще больной перед исследованием принимал ванну. Очень долго. Кстати, жена Славы уехала на экскурсию. У нас не получилось с ней встретиться.

– А ружьё?

– Что же ты, репей, из меня душу тянешь? Из ружья стреляли, из него убили любовника.

– Артура Стилигова? – уточняю.

Дядя не позволяет себя отвлечь:

– Когда мы закончили с переломом, то стали искать того ухажера. Ну и нашли его на выходе из кафе убитым. А ружье мы потом у Славы в машине нашли, от него пахло порохом.

– Вы наняли Фуртанбика? – предположил я.

– Никого мы не нанимали. Никто из нас ружья в руки не брал, оно валялась в багажнике. Всем говорили, что хотим поохотится в горах.

– Кому говорили?

– Фуртанбику, это официанта так зовут, потом офицеру с больной ногой, еще другим людям на курорте.

– И чем все закончилось?

– Ничем. Фуртанбик написал, что следователь никого не нашел. Нас больше не беспокоили.

Это ненадолго меня успокоило. Действительно, запутанная история, и не разберешь, кто тут лжет, если только не все вместе. Я и сам не замечаю, как закрываю глаза.

Выяснив, что я пришел в себя, Володя, оставляет меня в покое. Я тут же засыпаю, но вскакиваю от голоса доктора:

– Закатывайте рукав своей белой рубашки как можно повыше и поработайте своим кулачком, Евгений Александрович.

Володя как ни в чем не бывало смеется, со своим другом они смельчаки и часто вспоминают истории времен молодости, как они выбирались на катерах по Волге и забыли документы, поэтому всю дорогу спасались от речной полиции. Они и сейчас молодцы, только им негде применить свою удаль. Делаю еще одну попытку напомнить о себе.

– А что мне Петронию сказать? – я возвращаюсь к волнующей теме.

Взгляд дяди возвращается ко мне, пристальный такой взгляд. Понятно, что он думает не о катерах.

– Ты бы лучше о себе беспокоился.

Сначала он посмотрел на мои белые кроссовки, уже порядком растрескавшиеся, потом стал изучать джинсы – черные варенки с рынка, порядком ношенные. Хотя эти штаны считались у меня приличными, я умудрился посадить на них белую краску – пришлось доводить до ума работу товарища, некачественно размешавшего эмульсию. Про Дева я уже рассказывал, это он и есть.

Слава намерен проанализировать то, что случилось в столовой. Дядя морщится, он считает эту болтовню пустой тратой времени, но его друг собирает материалы для своей диссертации и ему важен каждый мой чих. Его внимание меня окрыляет, и я разливаюсь соловьем. Рассказываю, как полезно бывает смотреть по сторонам. В столовой я встретил двух соглядатаев, которые приходили в бюро пропусков, а потом подслушивали, о чем мы разговаривали с Петронием на улице. Предполагаю, что они и в столовую притащились за мною следом, чтобы чего-нибудь вынюхать.

Володя мне не поверил. В столовую ходят совсем за другим, и нет ничего странного, что они тут обедают, потому что было как раз время перерыва.

– Нелогично выходит. Сообщение Петрония с какой-то новой информацией ты проигнорировал, однако следил за подозрительными парнями.

Он считает, что мозги у меня сломались после автоаварии. Вот в чем моя проблема.

И все же имелся несомненный плюс, потому что сейчас у нас возникли общие переживания, что усиливали нашу общность. В благодарность за понимание я вымахнул один козырь, который хотел приберечь на потом.

– Эти парни спрашивали в бюро пропусков Ильдасова.

Дядя стал меня пытать, нужен ли им именно или они спрашивали вообще, но я замялся. Он смотрел на меня как на дурачка, который все придумал.

– А ты многих Ильдасовых знаешь в Москве? – вот что я мог спросить.

Я лично знал только троих.

После осмотра доктор удалился, на этот вечер у него имелись еще дела, но следующий гость появился довольно скоро. Это был мужчина в сером костюме, который раньше тут не появлялся.

– Поздоровайся с Петром Андреевичем, – велел мой родственник.

Этот тип, дядин заместитель. Если не ошибаюсь, Матрохин является братом той неприятной особы в серой юбке, которая руководит подразделением охраны. Существовала важная причина, чтобы он осмелился нарушить покой начальника.