Труды и дни мосье Лаббе. История одного забытого французского учителя, переводчика и грамматиста пушкинской эпохи

Его Превосходительству Господину Председателю Главнаго Цензурнаго Комитета Инженер-Генерал-Лейтенанту и разных Орденов Кавалеру Льву Львовичу Карбоньеру

Находящагося в отставке Титулярнаго Советника и Кавалера Гаврила Лабе-Делонда покорнейшее прошение.

Желая иметь честь служить под начальством Вашего Превосходительства в Главном Цензурном Комитете, покорнейше прошу Ваше Превосходительство об определении меня на имеющуюся в оном штатную вакансию Библиотекаря. При сем долгом считаю представить на благоусмотрение Вашего Превосходительства о моей прежней службе три подлинные Аттестата, из Коих два выданы мне из Совета Воспитательнаго Общества Благородных Девиц, и именно один Марта 25 дня 1803 года за № 72, а другой Мая 6 дня 1816 года за № 120, третий же Аттестат от Г. Попечителя Санктпетербургскаго Учебнаго Округа 30 Ноября 1812 года за № 652. Из сих Аттестатов Ваше Превосходительство изволите усмотреть, что я продолжал службу в разных учебных Заведениях около двенадцати лет. К сему не излишним считаю присовокупить, что сверх Казенных мест я занимался во многих частных преподаванием разных наук и Словесности Французской и Латинской, находясь в России безвыездно около тридцати шести лет, и присягнув еще в 1806 году на вечное подданство России. О сей данной мною присяге прилагаю здесь подлинное свидетельство, полученное в оном же году.

Сие прошение сочинял и переписывал сам проситель Титулярный Советник и Ордена Святаго Владимира 4 степени Кавалер Гавриил Леонтьев сын Лабе-Делонд.

Апреля 30 дня

1827 года181.

В сравнении с устройством Делонда на службу в Педагогический институт дело решилось довольно быстро. После интенсивной переписки между чиновниками министр народного просвещения А. С. Шишков 7 мая того же года соглашается принять француза на службу «с производством ему содержания, по Штату положеннаго»182, о чем Делонд узнаёт из личного письма от Л. Л. Карбоньера от 19 мая183.

Главный цензурный комитет возник в результате реорганизации Санкт-Петербургского цензурного комитета, появившегося в 1804 г. Реорганизация проводилась в соответствии с новым уставом о цензуре 1826 г., составленным адмиралом А. С. Шишковым и прозванным за строгость «чугунным». Новое название комитета означало и новый статус: теперь выше него был только Верховный цензурный комитет184.

В состав Главного цензурного комитета входили шесть цензоров: В. Г. Анастасевич, И. Я. Ветринский, П. И. Гаевский185, А. И. Красовский, К. К. фон Поль и К. С. Сербинович186. Председателем был поставлен Л. Л. Карбонье д’Арсид, российский инженер-генерал-лейтенант французского происхождения, который также по совместительству исполнял должность попечителя учебного округа. Кроме того, при комитете числились столоначальники, канцелярские служители, экзекутор, курьер, библиотекари и сторожа187. Таким образом, Делонд был знаком почти со всеми цензорами А. С. Пушкина. Эти факты позволяют думать, что Пушкин мог знать о существовании Делонда.

На новом месте Делонд прослужил недолго – до 30 ноября 1828 г. В этот раз увольнение было обусловлено закрытием и преобразованием Цензурного комитета, случившимся в результате утверждения нового указа о цензуре 1828 г. В составлении документа принимали участие министр внутренних дел В. С. Ланской, действительный статский советник Д. В. Дашков, тайный советник граф С. С. Уваров и другие188. После этого А. С. Шишков подал в отставку. Освободившееся место министра народного просвещения занял князь К. А. Ливен, который выдал Делонду аттестат о работе в Главном цензурном комитете. В документе звучат теплые слова о беспорочной службе и говорится о выплате окладов в течение шести следующих за увольнением месяцев:

Дан бывшему библиотекарю Главнаго Цензурнаго Комитета Титулярному Советнику Гавриилу Леонтиеву сыну Лабе Делонду в том что он в Главный Цензурный комитет Библиотекарем определен 7о майя 1827 года во все время нахождения его в сем звании благородным поведением примерною деятельностию и ревностным исполнением порученной ему должности обращал на себя внимание Начальства и к получению знака отличия безпорочной службы оказывался достойным, в отпусках не бывал. По закрытии же Главнаго Цензурнаго комитета в 30 день Ноября 1828 года от должности Библиотекаря уволен; причем Высочайше повелено продолжать производить ему из Государственнаго Казначейства в течение шести месяцов оклады которые он получал по вышепоказанному званию. В засвидетельствование чего и дан ему сей Аттестат за моим подписанием и приложением герба моего печати. С. Петербург Январь 28 дня 1829 года.

Его Императорскаго Величества Всемилостивейшаго Государя Моего Генерал от Инфантерии, Министр народнаго просвещения Государственнаго Совета член, Председатель Комитета устройства учебных заведений. Ордена Св. Александра Невскаго с алмазами Св. Анны I Степени Св. Георгия 4 Степени Кавалер, и Св. Иоанна Иерусалимскаго Командор имеющий золотую шпагу с надписью за Храбрость

Подпись: Князь Карл Ливен189.

После службы библиотекарем Делонд возвращается к преподавательской деятельности и 30 июля 1829 г. устраивается в Главный педагогический институт адъюнктом французской словесности190, где получает «жалованья по 1500 и квартирных денег по 500 рублей в год»191.

Весной 1830 г. Делонд подает прошение о производстве его в следующий чин. Вопрос обсуждался конференцией института 28 марта. Было решено «учинить справку из Формулярнаго списка его и естьли по оной окажется согласное с просьбою, то представить г. Лаббеделонда в следующий чин на благоусмотрение г. Министра»192.

Однако Делонд не дождется решения. 14 ноября 1830 г. министр народного просвещения К. А. Ливен получит от директора Главного педагогического института Ф. И. Миддендорфа печальное известие: «Адъюнкт Французской словесности в Главном Педагогическом Институте Г. Лаббе-де Лонд, сделавшись болен в прошлую субботу, сего 14го числа Ноября в два часа по полуночи, волею Божиею помре»193 (таким образом, 24 декабря – дату смерти, указанную в словаре «Les Français en Russie au siècle des Lumières»194, следует считать ошибочной).

Спустя неделю в «Северной пчеле» появилась заметка:

ВНУТРЕННИЯ ИЗВЕСТИЯ. Санктпетербург, 21 ноября

14‑го Ноября скончался здесь один почтенный Литератор и Педагог, Адъюнкт-Профессор Французской Словесности при Главном Педагогическом Институте и Кавалер Гавриил Леонтьевич Лаббе-Делонд, (Labbé-Deslondes), на 58 году от рождения. Он прибыл в Россию в молодых летах, и неутомимым прилежанием успел приобресть самыя основательныя познания в Науках и Словесности; был отличный знаток и преподаватель Французскаго языка; в совершенстве знал языки Латинский, Русский и Славянский. Он преподавал уроки Французской Словесности, в разныя времена, в здешней Гимназии, в Обществе Благородных Девиц, и наконец был Адъюнкт-Профессором при Главном Педагогическом Институте, и занял место недавно скончавшагося Профессора Тилло в Артиллерийском Училище. При основательной учености, был он человек строжайшей честности, откровенный, прямодушный, безкорыстный, усердный к службе и ревностный Христианин. Место его долгое время останется праздным, а память никогда не угаснет в сердцах всех тех, которые его знали195.

После смерти Делонда 2 декабря 1830 г. было начато дело196 о единовременной выдаче годового жалованья его вдове. В ходе переписки между чиновниками, завершившейся 18 марта 1831 г., «предписано было Главнаму Казначейству о выдаче вдове Адъюнкта французской словесности Педагогическаго Института Лаббе де Лонд, в единовременное пособие годового оклада жалованья мужа с 1500 р.»197.

***

В этой главе мы рассказали о жизни Габриэля Лаббе-Делонда и о его преподавательской карьере.

С одной стороны, были преподаватели-иностранцы, которые в России добились бо́льших успехов: швейцарец Д. И. де Будри и немец Н. И. Греч, чьи заслуги говорят сами за себя, или французские гувернеры Пьер-Иньяс Жонес-Спонвиль и его супруга Элизабет-Аделаида, урожденная Матис198. С другой стороны, если верить Н. И. Гречу и Делонд действительно был самоучкой, то нельзя не признать, что и у нашего француза карьера оказалась весьма головокружительной. Начав с должности обычного преподавателя в низшем чине коллежского регистратора (14‑й класс в Табели о рангах), Делонд поднялся до чина титулярного советника (9‑й класс в Табели о рангах), стал адъюнктом французской словесности.

За исключением деловой переписки Делонда, у нас не осталось его писем, которые помогли бы нам составить его полную биографию. Однако нам удалось обнаружить записную книжку Делонда, которая показывает широту его филологических интересов: он был прекрасным переводчиком и очень живо воспринимал дискуссии своего времени о наилучшем способе перевода поэзии. Выполненные им переводы заслуживают особого внимания, и поскольку анализировать их необходимо в контексте истории переводоведения, то именно этому вопросу посвящена следующая глава книги.

Глава 3

Горизонт переводчика в России и во Франции

(XVIII – нач. XIX в.)

Ils soutenaient leurs prétentions au point de dire habituellement, quand ils daignaient faire grâce à un écrit en vers: cela est beau comme de la prose. C’était la phrase de Duclos, et Duclos s’appela un moment le plus bel esprit de la France199.

<…> снисходя до похвалы какого-нибудь стихотворения, они (успешные прозаики. – П. К., Е. М.) обычно говорили: «Это так же прекрасно, как проза». Это слова Дюкло, а Дюкло когда-то считали лучшим умом Франции.

«Горизонт переводчика», о котором говорил У. Эко200, в России и во Франции XVIII–XIX вв. существенно отличался от современного: он строился на совершенно иной литературной традиции, условностях, представлениях о вкусе и прекрасном. Проблема (не)видимости переводчика, ставшая актуальной лишь в 90‑е гг. прошлого века201, тогда не осознавалась, а поэзию было принято переводить прозой, а не стихами, причем такая практика сохранялась довольно долго. Например, первый перевод «Евгения Онегина» на французский был выполнен И. С. Тургеневым и Луи Виардо в 1863 г. именно прозой202. Переводы стихов, выполненные русскими поэтами в XVIII–XIX вв., нередко являлись прозаическими203 в соответствии с подходом, распространенным и во Франции того же периода204.

Отношение к поэтическому переводу в России

Интенсивное изучение истории перевода в России и русско-французских литературных связей началось в период «оттепели», когда вышли коллективные монографии: «Русские писатели о переводе» (1960)205, «Международные связи русской литературы» (1963)206, «Русско-европейские литературные связи» (1966)207. Позже появились ставшие классикой работы Е. Г. Эткинда «Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина» (1973)208 и Ю. Д. Левина «Русские переводчики XIX века» (1985)209. Упомянутые книги в основном сосредотачивают внимание на переводах русских поэтов и писателей. Своего рода итогом и продолжением этих исследований стало издание «Истории русской переводной художественной литературы» (1995–1996)210, второй том которой содержит подробный анализ переводов драматургии и поэзии в России XVIII в. В 2017 г. вышла коллективная монография, характеризующая, как отмечают сами составители, уже не общую историю перевода в России в целом, а отдельные опыты переводов разных иностранных авторов в XIX в.211. Одна из последних заметных работ – «История русской переводной художественной литературы 1800–1825 гг.» (2022)212. Однако за фигурами гигантов скрываются сотни менее заметных переводчиков, таких как Делонд. Эта лакуна стала заполняться относительно недавно. К таким заслуживающим внимание исследованиям относится книга К. И. Таунзенд «О переводе и переводчиках в России XVIII века» (2020)213.

В начале XVIII в. в России перевод поэзии был не так распространен, как переводы научной и учебной литературы214. Статус переводной поэзии изменился во второй половине столетия, в эпоху литературных поисков и экспериментов215. Благодаря переводам западноевропейских художественных произведений русская поэзия обогащалась новыми стихотворными формами. Русские переводчики в то время осваивали следующие системы европейского стиха: тоническую и силлабо-тоническую (немецкая и английская поэзия), силлабическую (французская, итальянская, польская216), метрическую217. Каждая система требовала особых переводческих решений.

С середины XVIII в. ориентиром для российских переводчиков стал французский классицизм с его разработанной жанровой системой. Переводчики уделяли внимание не авторской манере письма, а стилистике жанров, наиболее авторитетным источником сведений о которых была поэма Н. Буало «Поэтическое искусство».

С оригиналом переводчики поступали вольно: при переводе текст украшали, различия между историческими эпохами и национальными особенностями игнорировали, одни реалии и имена заменяли другими, а фрагменты, считавшиеся неприличными, опускали или изменяли. Главное было передать мысль, сделав это лучше предыдущих переводчиков и – по возможности – лучше самого автора, а также оправдать ожидания читателей и издателей, вкусы которых формировались под влиянием французской культуры. Радикальные эксперименты не приветствовались218. Русские поэты и переводчики стремились создать произведения на русском, по своим достоинствам сопоставимые с лучшими образцами литературы (часто французской или переведенной на французский язык) и даже превосходящие их219.

Представление о верности подлиннику зависело от того, шла ли речь о переводе прозы или поэзии. Так, Ломоносов не одобрял отклонения от прозаического текста оригинала, но при переводе поэзии допускал отступления. Тредиаковский, переводя в 1752 г. трактат Буало, заменил Людовика XIV Петром I «для сего, что наш Петр Великий был герой всем больше Лудовика XIV по мнению и чужестранных народов»220. Поскольку понятие авторского права в этот период находилось на ранней стадии формирования221, переводчики часто относились к оригиналу как к собственному тексту и считали допустимым изменять смысловые элементы оригинала и выбирать форму перевода, руководствуясь собственными «произволениями».

Исследователи в первую очередь обращали внимание на выполненные известными поэтами стихотворные переводы поэтических текстов, поэтому возникает ощущение, что в России в XVIII в. было много именно таких переводов, однако в действительности значительный их объем выполнен в прозе222.

Причины переводить стихи прозой были различны. Например, А. Д. Кантемир в 1727 г. переводит сатиры Буало рифмованным стихом, а оды Анакреонта в 1736 г. и послания Горация в 1742 г. – нерифмованным, объясняя это желанием быть ближе к оригиналу. В комментарии к переводу Горация Кантемир ссылается на опыт европейских переводчиков и выражает надежду на то, что более точный, но лишенный рифм перевод будет полезен изучающим латынь:

Перевел я те «Письма» на стихи без рифм, чтоб поблизку держаться первоначального, от которого нужда рифмы часто понудила бы меня гораздо отдаляться. Ведаю, что такие стихи иным стихами, за тем недостатком рифмы, не покажутся (здесь и далее курсив наш. – П. К., Е. М.); но ежели они изволят прилежно примечать, найдут в них некое мерное согласие и некой приятной звон, который, надеюся, докажет, что в сочинении стихов наших можно и без рифмы обойтися.

Предводительми и примером нам в том служат многих народов искусные стихотворцы. Италианские творцы почти всех латинских и греческих перевели на таких стихах без рифмы (versi sciolti у них называемые); знаменитый меж ними перевод Виргилия Аннибалом Каром и Лукреция Маркетием, которые два перевода почти ни в чем от подлинников своих не отстают. Да и новые творения у них на таких стихах сочинены, какова есть Трисинова «Освобожденная Италия», «Italia liberata». Между агличанами не должно забыть славный Мильтонов «Потерянный рай». <…> В многих местах я предпочел переводить Горация слово от слова, хотя сам чувствовал, что принужден был к тому употребить или слова, или образы речения новые и потому не вовсе вразумительные читателю, в латинском языке неискусному. Поступок тот тем извиняю, что я предприял перевод сей не только для тех, которые довольствуются просто читать на русском языке «Письма» Горациевы, по-латински не умея; но и для тех, кои учатся латинскому языку и желают подлинник совершенно выразуметь223.

Главная задача переводчика, таким образом, сводилась к точной передаче смысла оригинала. Исследователи истории перевода в качестве иллюстрации этого тезиса часто приводят строки из «Эпистолы о русском языке» А. П. Сумарокова, написанной в 1747 г.:

Посем скажу, какой похвален перевод:Имеет в слоге всяк различие народ.Что очень хорошо на языке французском,То может в точности быть скаредно на русском.Не мни, переводя, что склад в творце готов;Творец дарует мысль, но не дарует слов.В спряжение речей его ты не вдавайсяИ свойственно себе словами украшайся.На что степень в степень последовать ему?Ступай лишь тем путем и область дай уму.Ты сим, как твой творец письмом своим ни славен,Достигнешь до него и будешь сам с ним равен.Хотя перед тобой в три пуда лексикон,Не мни, чтоб помощь дал тебе велику он,Коль речи и слова поставишь без порядка,И будет перевод твой некая загадка,Которую никто не отгадает ввек;То даром, что слова все точно ты нарек.Когда переводить захочешь беспорочно,Не то, – творцов мне дух яви и силу точно224.

Как отмечает Е. Г. Эткинд225, этот текст следует воспринимать не как предостережение против буквализма, а как утверждение вольного перевода. Для переводчиков поэзии структурные различия между языками – то, что Сумароков называл «складом» языка, а французы – «гением» языка (génie d’une langue)226 – составляли большую сложность. Стремление сохранить и содержание, и форму оригинала было велико. Идея же, что перевод (особенно поэтический) – это искусство потерь, еще не была общим местом. Французские переводчики в свое время в попытках решить эту переводческую проблему пришли к александрийскому стиху, который передавал ощущение поэзии, но при этом унифицировал разные по стилю и форме оригинальные стихотворения227. Поэтому не только переводчики, но нередко и поэты и писатели вполне удовлетворялись воссозданием «духа и силы» оригинала. Для русской теории перевода эта идея была не нова. Подобные мысли высказывал Иоанн Экзарх Болгарский (вторая пол. IX – первая треть X в.), который считал, что прежде всего необходимо переводить «силу и разум» оригинала, т. е. значение и внутренний смысл слова228.

Интересно, что в 1774 г. в «Наставлении хотящим быти писателями», переделанной версии «Двух эпистол», Сумароков говорит уже лишь о передаче силы оригинала:

Когда переводить захочешь беспорочно,Во переводе мне яви ты силу точно229.

«Эпистола…» отражает взгляды того времени на поэтический перевод, но она никогда не была настольной книгой переводчика стихов и не имела большой популярности среди современников, предпочитавших «Поэтическое искусство» Буало, откуда Сумароков почерпнул немало идей230.

Соперничая с Сумароковым за звание «русского Буало», Тредиаковский в 1752 г. перевел стихами «Поэтическое искусство», а вместе с ним – «Послание к Пизонам» Горация, которое превратил в прозаический трактат о поэтике. Н. Ю. Алексеева отмечает здесь влияние французской традиции с ее прозаическими переводами Горация, выполненными А. Дасье231 и Н.‑Е. Санадоном232, утверждая, что это была попытка показать, что прозаический перевод может сохранить поэзию оригинала233. Однако сам Тредиаковский в предисловии указывает, что решение переводить одно произведение стихами, а другое – прозой было прихотью переводчика, который мог поступить и наоборот или же вовсе перевести оба текста стихами или же прозой:

Что ж до меня, французскую Боало-Депреову «Науку», как большей части читателей известнейшую, составил и я нашими стихами; а для показания всем, что Боало-Депрео все-на-все взял из Горациевы, не оставил я и сея и положил ее после, но токмо прозою. Довольно стихов для чтения и в четырех песнях Боаловых, но в различение тоя ж самыя материи, рассудил я, что одно которое-нибудь из сих сочинений лучше представить прозою. Пал жребий судом моим, чтоб Горациевой эпистоле быть свободным, а Боаловой «Науке» заключенным словом и предшествовать. Причина сему не убежание от трудности, коя в обоем случае велика, но токмо мое произволение: могла и Горациева также быть составлена стихами, могли и обе предложиться прозою (курсив наш – П. К., Е. М.). Однако мне показалось пристойнее, чтоб одно предызъявляло важность токмо правил в подтверждение их в другом, а сие другое, представляя прежде ту ж самую твердость, услаждало б притом и мерою, и рифмою и чрез то б больше предуготовило разумы к внятию их в последнем; итак, другое сие преимущество присудил я Боало-Депреову сочинению234.

В том же обращении к читателю Тредиаковский перечисляет традиционные требования к тексту, восходящие к античным риторикам (ясность, логичность, чистота, т. е. отсутствие грамматических ошибок, варваризмов и солецизмов) и дает принципы стихотворного перевода:

И во-первых, надобно, чтоб переводчик изобразил весь разум, содержащийся в каждом стихе, чтоб не опустил силы, находящияся в каждом же, чтоб то ж самое дал движение переводному своему, какое и в подлинном, чтоб сочинил оный в подобной же ясности и способности, чтоб слова были свойственны мыслям, чтоб они не были барбарисмом опорочены, чтоб грамматическое сочинение было исправное, без солецисмов и как между идеями, так и между словами без прекословий, чтоб, наконец, состав стиха во всем был правилен, так называемых затычек, или пустых бы добавок, не было, гладкость бы везде была, вольностей бы мало было, ежели невозможно без них обойтись, и, сколько возможно, чаще б богатая рифма звенела полубогатой, без наималейшего повреждения смыслу; и ежели находятся еще какие поспешествующие доброте перевода. Впрочем, к сему не всеконечно требуется, чтоб в переводе быть тем же самым словам и стольким же – сие многократно и почти всегда есть выше человеческих сил – но чтоб были токмо равномерные и, конечно, с теми точно самыми идеями235.

Важной вехой в истории перевода стала «Тилемахида» Василия Тредиаковского, изданная в 1766 г.236. Сам факт перевода прозы (романа Фенелона «Приключения Телемака») стихами не был чем-то необычным для России в XVIII в.: Капнист переложил ямбами прозаическую поэму Оссиана «Картон», написанную на самом деле шотландским мистификатором Джеймсом Макферсоном; Ломоносов, Тредиаковский и Сумароков состязались в написании стихотворных переложений библейских псалмов237.

Тредиаковский объясняет выбор переводить роман стихами тем, что «Приключения Телемака» сами были переводом с некоего поэтического подлинника, но Фенелону пришлось прибегнуть к прозе в силу несовершенства французского языка. Таким образом, публикуя свою поэму, Тредиаковский как бы восстанавливал историческую справедливость:

<…> воспета она [поэма] прозою, за неспособность французского языка к ироическому еллинолатинскому стиху; а так называемый на том языке александровский стих есть не стих, но прозаическая простая строчка, рифмою токмо на конце в лад гудущая, которая уже и всего нестройнее примешается к течению слова в пииме самоначальной. Что ж до нашего языка, то он столько же благолепно воскриляется дактилем, сколько и сам еллинский и римский; <…> природа ему даровала все изобилие и сладость языка того еллинского, а всю важность и сановность латинского238.

Ритмический строй прозы Фенелона возникает в первую очередь благодаря построению фраз и, в частности, синтаксическому параллелизму, как объясняет Е. Г. Эткинд. Однако, говоря, что Тредиаковский в переводе попытался передать ритм прозы ритмом дактилохореических стихов гекзаметра239, исследователь упускает очень важный факт: современники Фенелона, как и он сам, видели в «Приключениях Телемака» удачный образец использования поэтических приемов в прозе. Об этом говорили многие исследователи, включая Альбера Шереля, который считал произведение Фенелона главной вехой в формировании во Франции поэтической прозы240.

После Тредиаковского в 1753 г. H. H. Поповский перевел «Послания» Горация стихами. Одним из мотивов его выбора было желание доказать превосходство поэтического перевода над прозаическим241. Это не изменило ситуацию радикально, и многие переводы стихотворных произведений продолжают выходить в прозе. Так, в 1758–1759 гг. К. Кондратович переводит Гомера прозой с латыни, а в 1772 г. М. И. Попов публикует прозаический перевод «Освобожденного Иерусалима» Тассо c прозаического же перевода Мирабо242. Признавая несовершенство своего перевода, Попов надеется, что его опыт «предостережет других от <…> в письмоводстве претыканий» и новые переводы будут более совершенными243.