Сторож пустых часов

Матвей перечитал последнюю строку дважды. Потом повернулся к Марфе.

– Вы знаете, что здесь написано?

– Я грамоте плохо…

– Здесь написано, что, поставив крест, вы разрешаете этому человеку брать у вас время, когда он захочет. Сколько захочет. Без вашего согласия. Год, два, десять. Сколько «необходимо для исполнения доверенности». А что необходимо, решает он.

Марфа побелела. Мальчик на топчане приподнялся на локте и закашлялся – глухо, надрывно, с бульканьем в груди.

– Это неверное толкование, – сказал Пустошкин ровным голосом. – Речь идёт о технической…

– Прохор Усачёв, – сказал Матвей. – Нижняя слобода. Позавчера. Он тоже подписывал вашу техническую бумагу? Десять лет на похороны, а потом ночью пришёл человек в фартуке и взял остальное?

На одну секунду – меньше секунды – серое лицо Пустошкина дрогнуло. Что-то промелькнуло в пепельных глазах. Не страх. Скорее тоска. Как у собаки, которую хозяин держит на слишком короткой цепи.

Потом это ушло.

– Я не знаю никакого Усачёва, – сказал Пустошкин.

– Он вас знал.

– Многие меня знают. Я поверенный. – Он аккуратно взял доверенность из рук Матвея, сложил, убрал во внутренний карман. – Ну что ж. Марфа Ильинична, вы вправе отказаться. Я ни на чём не настаиваю. Но предложение остаётся в силе. Тридцать рублей. Подумайте о сыне.

Он надел шляпу. У двери обернулся.

– Господин Ключарёв. Я передал ваш вчерашний ответ. Мне велели передать вам ответ на ответ.

– Какой?

– «Маятник качается в обе стороны». – Пустошкин помолчал. – Не знаю, что это значит. Мне просто велели передать.

Он вышел. Шаги его на крыльце были почти беззвучны.

Марфа сидела неподвижно, сжимая в пальцах перо, будто забыла, что его держит. Потом перо выпало и покатилось по полу. Мальчик кашлял.

Матвей подошёл к топчану, присел на край.

– Тебя Гриша зовут?

Мальчик кивнул, не переставая кашлять. Он был худой, бледный, с синими тенями под глазами и с такими же светлыми, как у матери, волосами. На тряпице у изголовья темнели пятна. Матвей приложил ладонь к его лбу. Горячий.

– Мох брали? – спросил он, не оборачиваясь.

– Брала, – отозвалась Марфа. – У Липы, под совой. Как вы сказали. Она ещё сверху корень дала, от жара, бесплатно. Сказала – от Ключарёва ничего не берёт.

– Пьёт?

– Пьёт. Второй день. Вроде полегче. Ночью меньше кашлял.

– Будет ещё легче. Только не бросайте. – Матвей помолчал. – Марфа Ильинична. Если он придёт ещё раз – этот, в сером, или кто другой от него, – не открывайте. Не разговаривайте. Ничего не подписывайте. Если будут ломиться – кричите. Громко. Чтобы весь двор слышал.

– А если… – она подняла на него глаза, полные страха. – А если они тот год, что у вас, возьмут? Он говорил, у него доверенность будет. Он же уже приходил к вам, да? За ним?

– Приходил.

– И что?

– Ничего. Его у меня не взять.

– Почему?

Матвей подумал, сколько ей сказать.

– Потому что я его спрятал, – сказал он. – Туда, куда никто не догадается заглянуть.

Она долго смотрела на него. Потом спросила то же, что спрашивали все:

– Зачем вы это делаете?

И на этот раз Матвей ответил правду. Почти всю.

– У меня была сестра. Вера. Она болела. Как ваш Гриша. Я продал одиннадцать лет, чтобы её вытащить. Не вытащил. – Он встал. – С тех пор мне не нравится, когда у матерей отнимают время, которое они отдали за детей. Вот и всё.

Марфа ничего не ответила. Только кивнула и отвернулась к окну.

По дороге назад он сделал крюк и спустился под Каменный мост.

Там, у самой воды, в сухой нише между быками моста, был угол, куда не доставал ни дождь, ни городовые. В углу горела жаровня, пахло рыбой и дымом. На ящике у жаровни сидел хромой старик в солдатской шинели без пуговиц и чинил сеть. Деревянная нога торчала вперёд, как оглобля.

– Лукьян? – спросил Матвей.

Старик поднял голову. Лицо было тёмное, обветренное, с белым шрамом через бровь.

– Ну, я. А ты кто будешь, барин?

– Ключарёв. Закладчик.

– А, – сказал Лукьян и отложил сеть. – Слыхал. Рыжая сегодня прибегала, просила ей час назад залить. Сказала, ты велел. Я залил. – Он прищурился. – Деньги-то мне за обратное кто заплатит? Обратное труднее.

Матвей положил на ящик гривенник. Лукьян посмотрел на монету, но брать не стал.

– Чего надо?

– Ланцет у тебя дедовский?

– Дедовский. Дед при старой Гильдии служил, ещё при десятине. Его потом выгнали, когда десятину отменили. Всех тогда выгнали, кто против голосовал. – Лукьян сплюнул в воду. – Он ланцет унёс. Сказал – не отдам этим. Мне оставил.

– К тебе приходил человек в кожаном фартуке? Большой, белые руки, спиртом пахнет?

Лукьян помолчал. Подбросил в жаровню щепку.

– Кузьма Деготь, – сказал он наконец. – Приходил. Неделю назад. Ланцет хотел купить. Давал пятьдесят рублей. Я не отдал. Он сказал – пожалеешь. Я сказал – я уже ногу пожалел, на турецкой, больше жалеть нечего. Он ушёл.

– Кто он такой?

– Был в Гильдии учеником. Давно, лет пятнадцать назад. Выгнали за пьянство. Потом по ночам вынимал, без бумаги, на Хлебном. Я думал, его давно посадили. А он вон – в новом фартуке, с деньгами. – Лукьян посмотрел на Матвея. – Ты, барин, если с ним дело имеешь, имей в виду: у него ланцет не наш. Не гильдейский. Гранёный. Я такие видел один раз, у деда в книжке нарисованы. Дед говорил, их при десятине делали для Сторожа. Чтоб брать много и быстро. Потом запретили и переплавили. А у Кузьмы – есть.

– Откуда?

– Это ты у Кузьмы спроси, – сказал Лукьян и снова взялся за сеть. – Только спрашивай издали.

Матвей поднялся по скользким ступеням на мост.

Матвей вернулся на Сутяжную к девяти. Отпер дверь, зажёг лампу, проверил маятник – год Марфы тикал на месте. Поужинал хлебом и холодной кашей. Потом сел за верстак, взял лупу и начал разбирать механизм, который ему принесли неделю назад: настольные часы с боем, принадлежавшие какому-то чиновнику из Казённой палаты. Ему нужно было чем-то занять руки, пока голова работает.

«Маятник качается в обе стороны».

Он слышал эту фразу раньше. Давно. Это была присказка отмерщиков, её говорили ученикам в первый день. Ланцет может брать, а может отдавать. Время течёт туда и обратно. Маятник качается в обе стороны. Но в устах Пустошкина, переданная от чужого имени, она звучала иначе. Как угроза. Ты отнял у нас, мы отнимем у тебя.

Или как напоминание. Девять лет назад кто-то качнул маятник в его сторону, и девушка умерла у него в кресле. Могут качнуть ещё раз.

Он вынул из механизма барабан с пружиной и положил на войлок. Руки двигались сами, точно и спокойно, как всегда. Голова гудела.

Кто бы ни стоял за Пустошкиным, ему нужен не просто год Марфы. Ему нужен год, отданный ради другого. С чистым сердцем, как сказал серый. Причуда богатого человека. Матвей не верил в причуды. Он верил в механизмы. Если кому-то нужна именно эта деталь, значит, без неё механизм не работает.

К полуночи он собрал часы чиновника. Отрегулировал бой. Поставил на полку. Погасил лампу, но спать не пошёл. Сел в кресло отмерщика за занавесью, в темноте, положил на колени тяжёлый латунный ключ от напольных часов – длиной в локоть, с рукоятью, как у молотка, – и стал ждать.

Ждал он долго.

Колокол Ратуши пробил час. Потом два. На Сутяжной было тихо, только где-то далеко, на реке, кричала ночная птица. Маятник Гаря стучал в темноте, мерно, успокаивающе. Матвей несколько раз ловил себя на том, что глаза у него закрываются, и щипал себя за руку.

В начале третьего в замке входной двери что-то тихо скрипнуло.

Матвей не шевельнулся.

Скрип повторился. Потом щелчок – первая сувальда. Ещё щелчок – вторая. Тишина, долгая, будто тот, за дверью, прислушивался. Третий щелчок. Дверь беззвучно приоткрылась – Матвей сам смазывал петли и сейчас пожалел об этом – и в лавку скользнули двое.

Первый был крупный, широкоплечий, в длинном кожаном фартуке поверх куртки. В руке он держал прикрытый фонарь, из щели которого выбивалась узкая полоска света. Второй – мелкий, вертлявый, с отмычками в пальцах. Он прикрыл дверь и остался у неё.

От первого пахло спиртом.

Здоровяк прошёл к стене с ячейками, уверенно, не сбиваясь, будто бывал здесь не раз. Поднял фонарь. Полоска света скользнула по номерам. Остановилась на сто сорок три. Здоровяк вынул корпус – тот, пустой, который Матвей положил вместо настоящего, – и поднёс к уху.

Постоял.

– Пусто, – сказал он низким, хриплым голосом. – Опять пусто.

– Да ну, – отозвался вертлявый от двери. – Как пусто? Он же сам видел, как она закладывала.

– Пусто, говорю. Подменил, сволочь. – Здоровяк открыл крышку корпуса, посветил внутрь, захлопнул. – Где-то здесь держит. Ищи.

– Где искать-то? Тут их сотня.

– Он не в ячейке держит. В ячейке ему боязно. Под половицей где-нибудь. Или в шкафу. Шкаф где?

Вертлявый отлип от двери и пошёл вдоль стены, ощупывая её. Здоровяк повернулся к верстаку, к несгораемому шкафу в углу. Полоска света скользнула мимо занавеси, за которой сидел Матвей, мимо напольных часов, задержалась на маятнике. На одно мгновение. Латунный диск сверкнул в луче. Здоровяк остановился. Наклонил голову, будто прислушиваясь к ходу.

Матвей встал.

Он не думал. Он просто встал и вышел из-за занавеси, держа ключ, как держат кочергу, и ударил здоровяка по руке, в которой тот держал фонарь. Фонарь вылетел, покатился по полу, заслонка соскочила, и лавку залило дёрганым жёлтым светом. Здоровяк взревел. Не от боли – от неожиданности. Он развернулся всем телом, быстро, слишком быстро для своего размера, и ударил Матвея кулаком в грудь. Матвей отлетел к верстаку. В глазах потемнело. Он слышал, как с полки посыпались часы, как зазвенело стекло.

– Держи его! – крикнул вертлявый.

Здоровяк шагнул вперёд, и Матвей увидел у него в руке ланцет. Длинный, серебряный, с часовой головкой. Только головка была не круглая, как у обычных, а гранёная, и спусковой зуб торчал наружу, как жало.

– Не дёргайся, часовщик, – прохрипел здоровяк. – Я тебя не до конца. Так, полгодика. Чтоб знал.

Матвей нащупал на верстаке за спиной что-то тяжёлое. Тиски. Маленькие ручные тиски, которыми он зажимал колёса. Он швырнул их не глядя.

Тиски попали здоровяку в лицо. Хрустнуло. Здоровяк охнул, схватился за нос, и между пальцами у него потекло тёмное. Ланцет он не выронил.

И тогда напольные часы ударили.

Они не должны были бить. Было без двадцати три. Бой у этих часов срабатывал только на час и на половину, Матвей сам его регулировал. Но часы ударили – один раз, гулко, низко, так, что задрожали стёкла в окне и с полки упали последние уцелевшие корпуса. Звук прокатился по лавке, как волна, и у Матвея заложило уши.

Здоровяк отшатнулся, будто его ударили.

Вертлявый у двери взвизгнул.

– Тикаем! Тикаем, Кузьма! Это ж он, это ж Гарев ход!

– Заткнись! – рявкнул здоровяк, но попятился.

Часы ударили второй раз. Громче. Маятник за стеклом качнулся так широко, что ударился о стенку корпуса – Матвей никогда не видел, чтобы он так качался, это было невозможно, амплитуду держал спуск. Вертлявый уже вылетел за дверь. Здоровяк, зажимая разбитый нос, бросился за ним и в дверях на мгновение обернулся.

– Я ещё приду, – прохрипел он. – Слышишь, часовщик? За ней приду. И за тобой.

И исчез в темноте.

Матвей стоял у верстака, держась за грудь. Дышать было больно. Фонарь на полу догорал, коптя. Вокруг валялись осколки стекла, раскатившиеся корпуса, разбитые часы с полки.

Напольные часы молчали. Маятник качался ровно, мерно, как всегда, в пределах своей обычной дуги.

Матвей подошёл к ним. Открыл дверцу. Остановил маятник ладонью, открыл полость в диске. Год Марфы лежал в ней, тёплый. Тикал. Ровно, спокойно, как спящий ребёнок.

Он закрыл полость, отпустил маятник и прислонился лбом к стеклу.

– Нестор Ильич, – сказал он тихо. – Что же вы в них такое поставили?

Часы, разумеется, не ответили.

Он поднял фонарь, задул его и зажёг лампу. Обошёл лавку. Подобрал корпуса, проверил каждый – все целы, все тикают. Кроме сто семнадцатого, который был пуст ещё со вчерашнего дня, и подменного сто сорок третьего, который был пуст с самого начала. Собрал осколки. Поставил на место тиски.

У двери на полу что-то блеснуло.

Матвей наклонился. Это была печатка – маленькая, медная, на кожаном шнурке, видно, сорвалась с шеи у вертлявого, когда тот вылетал в дверь. Матвей поднёс её к лампе.

На печатке был маятник. Качающийся влево.

А под маятником, там, где на настоящей печати Гильдии стоял циферблат с двенадцатью отметками, был выбит другой циферблат. Разбитый. Расколотый пополам глубокой трещиной, так, что половина цифр съехала вниз, будто циферблат раскололся от удара.

Матвей долго смотрел на эту печать. Потом положил её в жестяную коробку с холодными монетами и запер шкаф.

Спать он так и не лёг.

Когда рассвело, он вышел на крыльцо, чтобы глотнуть воздуха. Сутяжная просыпалась. Где-то хлопали ставни, шаркала метла дворника, пахло свежим хлебом из пекарни на углу. Матвей стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как солнце золотит медный маятник на его вывеске.

На нижней ступеньке крыльца, обхватив колени руками, сидела Уста.

Она подняла голову. Посмотрела на него – на разбитую губу, на пятно крови на рубашке, на разбитое стекло в окне.

– Ничего себе, – сказала она. – Я, это… подумала. Насчёт двадцати копеек.

– И что надумала?

– Мало, – сказала Уста. – Тридцать. И обед. И я сразу знаю, куда вчера твой здоровый в фартуке побежал.

Глава 6. Подручная

– Двадцать пять, – сказал Матвей.

– Тридцать.

– Двадцать пять и обед с собой. Для братьев.

Уста задумалась. Было видно, что такой поворот она не предусмотрела.

– С собой – это сколько?

– Сколько унесёшь.

– Я много унесу, – предупредила она.

– Я так и думал.

Она вскочила со ступеньки, плюнула на ладонь и протянула ему. Матвей посмотрел на ладонь, вздохнул и пожал. Ладонь была узкая, жёсткая, в цыпках.

– Тогда так, – деловито сказала Уста, отряхивая руки о куртку. – Здоровый твой побежал не к мосту, а в обратную сторону, к Хлебному двору. Я за ним до угла Солодовой дошла, а дальше не пошла, там у ворот собаки. Второй, мелкий, побежал к реке. Того я не видела, только слышала, как он ругается. А потом я вернулась и тут села. Думала, ты убитый, а ты ничего, живой.

– Ты что, всю ночь здесь сидела?

– Не всю. С двух. – Она пожала плечами. – Я пришла сказать, что согласна, а у тебя свет не горит. Думаю, ладно, утром. Села. Задремала. Потом слышу – скребутся. Потом как бахнет! Я аж подпрыгнула. Это у тебя что так бахнуло?

– Часы.

– Часы? – Она недоверчиво заглянула в разбитое окно. – Это такие часы бывают?

– Бывают, – сказал Матвей. – Как выяснилось. Заходи.

Уборка заняла всё утро. Уста оказалась работницей быстрой, ловкой и бесцеремонной. Она подметала стекло, не дожидаясь указаний, мыла пол, таскала воду из колодца на углу, а в промежутках трогала всё, до чего могла дотянуться, и задавала вопросы.

– А это что?

– Анкерное колесо. Не трогай.

– А это?

– Спираль. Волосок. Не дыши на неё.

– Почему?

– Потому что она тоньше волоса, и если ты на неё дохнёшь, она согнётся, и часы будут врать на полчаса в сутки.

Уста отодвинулась от верстака и посмотрела на волосок с уважением, как на змею.

– А это? – Она показала на стену с ячейками.

– Время. Чужое.

– Сколько?

– Сто сорок два заклада. Если в годах, около девяноста лет. Плюс месяцы и недели.

– Девяносто лет, – повторила Уста. Она подошла к стене и встала перед ней, задрав голову. – Это ж целая жизнь. Даже больше.

– Даже больше.

– И все они живые? Ну, те, чьё это?

– Почти все. Трое умерли, пока лежало. Их время уже никому не вернёшь.

– А что ты с ним делаешь? С мёртвым?

– Ничего. Держу.

– Зачем?

Матвей отложил лупу.

– Потому что если я его продам, кто-нибудь проживёт чужие годы и будет видеть сны мертвеца. А если отдам Гильдии, Гильдия продаст. А если просто выпущу, оно уйдёт в воздух, и всё. Будто и не было человека. – Он помолчал. – Пусть лежит. Когда-нибудь пойму, что с ним делать.

Уста долго смотрела на стену.

– А моё время, – сказала она вдруг, – которое я Лукьяну продавала. Где оно?

– Не знаю. Кто-то купил на рынке. Может, уже прожил.

– А если тот серый купил? Как у Мишки?

Матвей не ответил. Уста повернулась к нему, и он увидел, что она поняла.

– Он мне вчера назад один залил, – сказала она. – Лукьян. Тот, утренний. Я сидела, и когда лилось, вспомнила маму. Как она мне косу плела. Ни разу раньше не вспоминала, а тут вспомнила. – Она отвела глаза. – А сколько я всего продала? Ну за всё время?

– Сколько раз ходила?

– Не знаю. Много. С прошлой зимы. Раз в неделю, а то и два.

Матвей посчитал в уме. Час в неделю, иногда два, с прошлой зимы. Около сотни часов. Четыре дня с небольшим.

– Немного, – сказал он. – Около четырёх дней.

– Четыре дня, – повторила Уста. Ей было четырнадцать, и четыре дня ей, видно, казались неделей. – А если серый их купил? И в дело пустил? Я что, тоже… как та, про которую ты Карпычу писал? Которая имя забыла?

Матвей вздрогнул.

– Откуда ты знаешь про Карпыча?

– Так я ж за тобой вчера ходила, – просто сказала Уста. – Ещё до того, как к тебе прийти. С рынка. Хотела посмотреть, что ты за человек. Ты в управу ходил, потом в Гильдию, потом в «Медведя». А за тобой ещё один ходил, в котелке. Я на него смотрела, а он на тебя. Он в «Медведе» у окна сел, а ты через кухню ушёл. Я у кухни стояла, слышала, как тебе буфетчик говорил. Ну и что ты записку оставил для Карпыча. А что в записке, я не знаю. Я ж грамоте не умею.

Матвей смотрел на неё и думал, что это самый неожиданный и самый полезный человек, которого он встретил за последние девять лет.

– Про женщину, которая забыла имя, ты откуда взяла?

– А это ты сам вчера сказал. Когда из Кожевенного шёл. Ты шёл и сам с собой говорил. «Не помнит своего имени», – говорил. «Не помнит». Я ещё подумала – чудной.

– Я говорил вслух?

– Ага. Ты всегда так. Ты и сейчас, когда волосок трогал, сказал: «Ну давай, милая, не капризничай».

Матвей хотел возразить и не стал. Возможно, так и было.

– Твоё время, – сказал он, – четыре дня – это слишком мало, чтобы ты что-то почувствовала. Даже если его… если его используют. У Ефросиньи было полгода. Это другое.

– А если бы у меня было полгода?

– У тебя не будет полгода. Потому что ты больше не пойдёшь к Лукьяну.

– А если пойду?

– Тогда я буду платить тебе не двадцать пять копеек, а пять.

Уста фыркнула, но больше не спорила.

К полудню лавка выглядела почти как прежде, если не считать разбитого окна, которое Матвей заколотил досками до прихода стекольщика. Он сварил щи – умел, хоть и не любил, – накормил Усту, а остальное перелил в глиняный горшок и завязал тряпицей. Уста следила за горшком с таким вниманием, будто тот мог сбежать.

– Это Ваньке с Сенькой, – сказала она. – Ты не думай, я не сама. Я им отнесу и вернусь.

– Где вы живёте?

– На Хлебном. В подвале у пекарни Мохова. Там тепло, от печей. Мохов разрешает, если я ему по утрам мешки таскаю.

– На Хлебном, – повторил Матвей. – Туда же побежал Кузьма.

– Ага. Я ж говорю. – Уста завязала горшок покрепче. – Там за пекарней склад есть. Старый, ещё от купца какого-то. Его года три никто не открывал, а в последний месяц туда подводы ходят. Ночью. Серые. Я думала, мука. А может, и не мука.

Матвей отложил ложку.

– Покажешь?

– Покажу. Только днём там смотреть нечего. Ворота заперты, собаки. А ночью они приезжают. – Она подумала. – Ты что, хочешь туда залезть?

– Посмотреть.

– Там собаки, – повторила она. – Злые. Две. Одна рыжая, другая пегая. Пегая кусается без лая.

– А ты их знаешь?

– Знаю. Я им кости ношу от Мохова. Они меня не трогают.

Они переглянулись.

– Двадцать пять копеек, – напомнил Матвей.

– Это за подметать, – возразила Уста. – А за собак отдельно.

Днём они пошли к Хлебному двору вместе. Матвей не хотел, чтобы Уста шла одна, с горшком щей, мимо того самого склада. Она шла впереди, ловко пробираясь сквозь толпу, а он – следом, держа в руке трость. Трость он носил редко, но сегодня взял: после удара Кузьмы при каждом вдохе в груди что-то кололо, и опора не мешала.

Хлебный двор был сердцем городской торговли зерном. Длинные приземистые амбары с широкими воротами стояли вокруг мощёной площади, на которой с утра до ночи грохотали подводы, ругались возчики, кричали весовщики. Над площадью висела мучная пыль, такая густая, что солнце сквозь неё казалось белым. Пекарня Мохова стояла на краю, у выезда на Солодовую, и от неё на всю округу пахло свежим хлебом.

Склад, о котором говорила Уста, оказался за пекарней, в глубине двора, отгороженного высоким забором. Старое кирпичное здание без окон, с одной широкой дверью, обитой железом, и с маленькой дверцей сбоку. На двери висел замок величиной с кулак. Забор был новый – доски ещё светлые, не потемневшие от дождя, – а вот ворота в нём старые, перекошенные.

– Видишь? – шепнула Уста, прижавшись к стене пекарни. – Вон там, под навесом, будка. Там собаки.

Матвей видел. Под навесом у ворот действительно стояла будка, и из неё торчала рыжая морда, положенная на лапы.

– Ночью кто сторожит?

– Никто. Только собаки. Подвода приезжает, двое выходят, открывают ворота, заводят, разгружают, уезжают. Собак они, видно, сами кормят, те на них не лают.

– Сколько раз в неделю?

– Да почти каждую ночь в последнее время. А раньше раз в неделю. Я по колёсам слышу, у нас в подвале окошко прямо на двор.

– Откуда приезжают?

Уста пожала плечами.

– С той стороны. С Солодовой. А куда уезжают, не знаю. Может, туда же.

Матвей разглядывал склад. Железная дверь, замок, без окон. Стены толстые, старой кладки, не пробьёшь. Но крыша – крыша была крыта железом, и железо проржавело, и в одном месте, у конька, Матвей разглядел щель, из которой торчала труба. Не печная. Вытяжная. Значит, внутри что-то греют или сушат.

Или выпаривают.

– Мне нужно посмотреть внутрь, – сказал он.

– Сегодня?

– Сегодня. Ночью. После того как подвода уедет.

Уста посмотрела на него снизу вверх.

– А если поймают?

– Не поймают.

– Откуда знаешь?

– Потому что ты будешь стоять на улице и свистеть, если кто-нибудь придёт.

– Я? – Уста вытаращила глаза. – А собаки?

– Собаки тебя знают.

– А тебя – нет.

– Значит, ты меня с ними познакомишь.

Уста помолчала, потом медленно расплылась в улыбке. Улыбка у неё была кривая, на одну сторону, и делала её моложе лет на пять.

– Это стоит рубль, – сказала она.

– Пятьдесят копеек.

– Семьдесят. И я тебе ещё одну вещь скажу. Бесплатно.

– Какую?

– Тот, в котелке, который за тобой вчера ходил. Он сейчас стоит у весовой. Вон там, у столба. И делает вид, что считает мешки.

Матвей не обернулся. Он смотрел на склад и чувствовал, как по спине между лопатками ползёт холодок.

– Давно?

– С Сутяжной. Он от твоего дома за нами шёл. Я его на углу Мыльной приметила. Ты не оборачивайся, он поймёт.

– Я и не оборачиваюсь.

– Ага, – одобрила Уста. – Так. Сейчас я пойду к Мохову, отнесу щи. А ты иди дальше, через двор, на Солодовую, будто к знакомому. Он за тобой пойдёт. А я посмотрю, куда он потом свернёт.

– Это опасно.

– Он на меня не смотрит. Я ж девчонка с горшком. Таких на Хлебном сто.

Она подхватила горшок и нырнула в дверь пекарни, не дожидаясь ответа. Матвей постоял ещё мгновение, затем медленно, опираясь на трость, пошёл через площадь. Мимо весовой, не глядя на столб. Мимо амбаров. На Солодовую.

Солодовая была тихая улица, пахнущая пивом и прелым зерном. Здесь стояли солодовни, и из их окон валил тёплый сладковатый пар. Матвей прошёл до конца, свернул в переулок, постоял у лавки, разглядывая в витрине медные кастрюли. Отражение в стекле показало ему улицу за спиной. Котелка на ней не было.

Он вернулся к пекарне Мохова через полчаса, другой дорогой.

Уста ждала его у задней двери, на ящиках. Горшка у неё в руках уже не было.

– Ну? – спросил он.

– Он за тобой не пошёл, – сказала Уста. – Он как увидел, что ты на Солодовую свернул, сразу развернулся и пошёл к складу. Через калитку. У него ключ. Собаки на него даже не тявкнули. Вошёл в маленькую дверь, сбоку. Там был, может, четверть часа. Потом вышел, запер и ушёл обратно, к Каменной.

– Что-нибудь выносил?

– Ничего. Ну, только бумагу какую-то в карман сунул. – Уста помолчала. – И ещё. Когда дверь открылась, оттуда пахнуло. Знаешь, как пахнуло?