Сторож пустых часов

Егор Ралович

Сторож пустых часов

Глава 1. Под маятником

Колокол на Ратуше пробил девять, и Матвей Ключарёв, не поднимая головы от верстака, отметил про себя, что звон опоздал. Немного, на два вдоха, не больше. Но он слышал это опоздание так же ясно, как слышал бы фальшивую ноту в церковном хоре. Двадцать лет за часовым делом приучили его ухо к ровному ходу, и всякий сбой царапал изнутри, как песчинка под веком.

– Опять, – сказал он вслух, хотя в ломбарде никого не было.

Напольные часы в углу, высокие, тёмного ореха, с латунным маятником размером с тарелку, ответили ему мерным стуком. Эти часы не врали никогда. Их собрал ещё его учитель, Нестор Ильич Гарь, и подарил Матвею в тот день, когда тот открыл своё дело. «Пусть хоть что-то у тебя идёт как надо», – сказал тогда старик. Матвей не обиделся. Старик был прав.

Ломбард «Под маятником» занимал первый этаж узкого дома на Сутяжной улице, между лавкой стряпчего и заколоченной цирюльней. Вывеска висела над дверью – медный круг с качающейся стрелкой, начищенный до блеска, потому что в этом квартале по вывеске судили о честности хозяина. Внутри было тесно и чисто: стойка с решёткой, за ней верстак, за верстаком стена. Вся стена от пола до потолка была в ячейках, и в каждой ячейке лежали пустые часы.

Так их называли в Верстани. Обычный часовой корпус, серебряный, медный, бывало и оловянный, только без стрелок, без циферблата, с глухой крышкой. Внутри не было ни колёс, ни пружин. Если открыть крышку – а открывать её без нужды было нельзя, – внутри теплился серый, будто пыльный свет, и тихо, на пределе слуха, тикал. Это тикало чьё-то время. Чей-то год, месяц или неделя, вынутые из живого человека и запечатанные под крышку.

Матвей отложил лупу и посмотрел на стену. Сто сорок два корпуса. Сто сорок два заклада. Он знал каждый по номеру и почти каждый по лицу хозяина.

Дверной колокольчик звякнул робко, словно его тронули пальцем, а не дверью.

Вошла женщина в сером платке, с красными, распаренными до трещин руками. Прачка, понял Матвей прежде, чем она заговорила. Руки прачек он узнавал так же, как ход часов. Женщина огляделась, увидела стену с ячейками и отступила на полшага, будто стена могла на неё упасть.

– Здравствуйте, – сказала она. – Мне сказали… Мне сказали, вы честно берёте.

– Беру по уложению, – ответил Матвей. – Честно или нет, решать вам. Садитесь.

Она села на табурет у решётки, сложила руки на коленях и тут же спрятала их под платок.

– Мне нужен заклад, – сказала она. – Год.

– Целый год, – повторил Матвей. Он не спрашивал, он уточнял. Люди часто путались, приходили за годом, а уходили, заложив месяц, или наоборот. – Вы раньше закладывали?

– Нет. Никогда. Ни дня.

– Продавали?

– Нет.

Он кивнул и придвинул к себе толстую книгу в коже. Записал дату, поставил номер.

– Имя.

– Марфа Клёнова. С Мыльной улицы, за мостом.

– Зачем вам год, Марфа?

Она подняла на него глаза. Глаза были светлые, как разбавленное молоко, и очень усталые.

– А это обязательно?

– Нет, – сказал Матвей. – Но я спрашиваю всех. Если вы скажете «на вино», я возьму и так. Если скажете «на лекарство», я скажу, где оно дешевле.

Женщина помолчала.

– Сын, – сказала она наконец. – Гриша. Восемь лет. У него кашель с кровью с самой весны. Лекарь с Каменной сказал, есть отвар из северного мха, его везут с порогов, и стоит он… – она назвала цену, и Матвей не моргнул, хотя цена была грабительская. – Если пить всю зиму, может, отпустит. А может, и нет. Но если не пить, то точно нет.

– Год у меня стоит четыре серебряных рубля, – сказал Матвей. – Это по уложению. Выкуп через двенадцать месяцев, рост – десять дней сверху, то есть выкупать будете годом и десятью днями. Или деньгами, по курсу Гильдии на день выкупа. Если не выкупите в срок, год останется у меня, и я вправе его продать. Вы это понимаете?

– Понимаю.

– Четырёх рублей хватит на мох?

– На ползимы, – сказала она тихо.

Матвей посмотрел на её руки, которые она снова вынула из-под платка и теперь мяла уголок.

– Я дам пять, – сказал он. – Пятый в долг без роста, отдадите, когда сможете. Только мох берите не на Каменной. Там же, у Каменного моста, есть травница Липа, в подвале под вывеской с совой. У неё тот же мох, она берёт его у тех же возчиков, а продаёт вдвое дешевле. Скажете, что от Ключарёва.

Женщина смотрела на него так, будто он заговорил на чужом языке.

– Зачем вы это делаете?

– Мне невыгодно, чтобы закладчики умирали, – сухо сказал Матвей. – Мёртвые не выкупают.

Это была неправда, вернее, не вся правда, но вся правда никому не была нужна.

Он встал и открыл дверцу в решётке.

– Проходите.

За верстаком, в нише, отгороженной от улицы плотной занавесью, стояло кресло отмерщика. Старое, кожаное, с высокими подлокотниками и медными скобами для запястий. Скобы Матвей никогда не застёгивал, хотя по уставу Гильдии полагалось. Над креслом на кронштейне висело мерило – медный прибор, похожий на барометр, с длинной иглой и шкалой, расчерченной не на градусы, а на годы.

– Руку, – сказал он.

Марфа положила руку на подлокотник ладонью вверх. Матвей обтёр её запястье спиртом, приложил к пульсу медную чашечку мерила и подождал. Игла дрогнула, качнулась и пошла вверх, медленно, неохотно, как будто ей было тяжело. Остановилась у отметки сорок один, подумала и сползла к тридцати восьми.

– Сколько? – шёпотом спросила Марфа.

– Много, – сказал Матвей. – Мерило не скажет точно, оно не гадалка. Но вам хватит, чтобы вырастить сына и понянчить внуков.

Он не сказал ей цифру. Цифру он никогда не говорил. Люди, узнав, сколько им осталось, начинали жить по этой цифре, а цифра была приблизительной, и они либо тратили себя впустую, либо умирали от страха раньше срока.

Потом он взял ланцет.

Ланцет отмерщика не похож на хирургический. Это тонкая серебряная игла длиной в ладонь, полая, с часовой головкой на тупом конце. В головке – крошечная пружина и спусковой зуб, и всё это вместе работает как насос, только качает не кровь. Кровь при отмере не идёт вовсе. Идёт время.

– Будет холодно, – предупредил Матвей. – И, может быть, вы что-нибудь вспомните. Это нормально. Не пугайтесь.

– Что вспомню?

– Что-нибудь. Обычно из детства.

Он поставил пустой корпус в гнездо на подлокотнике, соединил его с ланцетом тонкой серебряной трубкой и ввёл иглу под кожу на запястье, туда, где у человека бьётся пульс. Марфа вздрогнула. Матвей повернул головку ланцета на один оборот.

Пружина щёлкнула.

В нише стало холоднее, будто кто-то открыл окно в январь. По серебряной трубке поползло тусклое, сероватое свечение, сначала рывками, потом ровной струйкой, как дым. Корпус в гнезде тихо загудел. Марфа смотрела в пустоту широко открытыми глазами, губы её шевелились.

– Яблоки, – сказала она. – У бабушки в саду. Белый налив. Я лезу на дерево, а она кричит…

– Хорошо, – сказал Матвей. – Держитесь за это.

Отмер одного года занимал примерно столько времени, сколько нужно, чтобы медленно прочитать «Отче наш» три раза. Матвей не читал. Он смотрел на мерило и на свечение в трубке, следил, чтобы струйка шла ровно, без пузырей. Пузыри значили, что вместе со временем идёт что-то ещё, что брать нельзя. Он видел однажды, как это бывает, и с тех пор следил.

Игла мерила сползла на одно деление.

Матвей повернул головку обратно, щелчок, и вынул ланцет. На запястье Марфы осталась крошечная белая точка, похожая на след от укуса комара. Через час она пройдёт.

– Всё, – сказал он.

Марфа моргнула.

– Уже?

– Уже. Как вы себя чувствуете?

Она прислушалась к себе.

– Будто… будто я что-то забыла. Не помню что.

– Так и должно быть. К вечеру пройдёт.

Он закрыл корпус, щёлкнул замочком, поднёс к уху. Ровное, тёплое тиканье. Хороший год. Чистый. У людей, которые раньше ничего не продавали, годы всегда были чистыми, без пыли и шороха, их было приятно держать в руке. Он выгравировал на крышке номер – сто сорок три – и положил корпус в ячейку. Потом выписал билет: плотная бумага с гербом Гильдии, номер, дата, срок выкупа, подпись закладчика, подпись закладчика лет, печать ломбарда.

Марфа расписалась крестом, а под крестом, неуверенно, вывела «Марфа».

– Этот билет не теряйте, – сказал Матвей. – Без него выкупить будет трудно. С ним – просто.

Он отсчитал пять серебряных рублей, положил на стойку. Марфа сгребла их, зажала в кулаке и вдруг, неловко, поклонилась.

– Спасибо.

– К Липе, – напомнил он. – Под совой.

Когда за ней закрылась дверь, Матвей сел за верстак и долго смотрел на ячейку сто сорок три. Потом вернулся к работе.

Работы было много. Кроме закладов, он чинил обычные часы: карманные, настенные, каминные. Это приносило меньше денег, но больше покоя. Шестерёнки не плакали, не врали и не умирали от чахотки. Сейчас перед ним лежал разобранный механизм дорожных часов купца Ряднова, и в механизме была беда: кто-то, вероятно, сам купец, пытался подтянуть ход и сорвал два зуба на анкерном колесе.

К полудню пришли ещё трое. Старый сапожник Еремей, который закладывал неделю каждый месяц и каждый месяц её выкупал, – это у него было вроде займа до получки. Молодой франт в зелёном сюртуке, желавший продать месяц на игру; Матвей ему отказал, и тот ушёл, хлопнув дверью и пообещав пожаловаться в Гильдию. И вдова Шубина, которая пришла выкупить свои полгода и плакала от облегчения, прижимая корпус к груди.

Выкупленное время возвращали так же, как брали: ланцетом. Только наоборот. Вдова сидела в кресле, а серое свечение текло из корпуса в её запястье, и она улыбалась, как ребёнок, которому вернули потерянную игрушку.

– Я забыла, как пахнет мамин хлеб, – сказала она потом. – А теперь вспомнила. Это ведь было там, в этих полгода?

– Наверное, – сказал Матвей. – Время забирает что хочет. Возвращает, к счастью, всё.

К вечеру он починил часы Ряднова, поел хлеба с салом, запил остывшим чаем и сел разбирать книгу. Это было ежемесячное дело и самое неприятное. Каждый месяц какие-то билеты истекали. Люди не приходили. Умирали, уезжали, спивались, забывали. Или просто не могли собрать деньги. По уложению, невыкупленный год переходил в собственность закладчика, и закладчик был обязан либо продать его на торгах Гильдии в течение сорока дней, либо держать у себя за свой счёт, платя сбор.

Матвей не любил торги. На торгах годы покупали богатые старики, а потом жили по сто двадцать, по сто сорок лет, и во сне видели чужое детство. Он держал просроченные годы сколько мог, в надежде, что хозяева всё-таки придут. Иногда приходили. Чаще нет.

В этом месяце просрочено было семнадцать билетов. Семнадцать лет, если пересчитать в целых годах. Он выписал номера на отдельный лист и как раз собирался подшить его к книге, когда колокольчик звякнул снова.

На этот раз звякнул резко, коротко, как будто дверь открыли одним точным движением.

Вошедший был сер с головы до ног. Не седой, а именно серый: серое пальто, серая шляпа, серые перчатки, серое лицо. Даже глаза были цвета мокрого пепла. Он снял шляпу, и под ней оказались редкие, тоже серые волосы, приглаженные на пробор.

– Господин Ключарёв? – голос у него был тихий и сухой, будто шуршала бумага.

– Он самый.

– Пустошкин, Тит Ефимович. Поверенный. – Он положил на стойку визитную карточку. На карточке не было ничего, кроме имени и слова «поверенный». Ни адреса, ни конторы. – Я по делу.

– Закладываете или выкупаете?

– Покупаю, – сказал Пустошкин. – Мне сообщили, что у вас имеются просроченные билеты за текущий месяц.

Матвей посмотрел на него внимательнее. Сведения о просроченных билетах не были тайной, ломбарды обязаны были вывешивать списки в Гильдии за десять дней до торгов. Но списки за этот месяц ещё не вывешивались. Матвей только что сам их составил.

– Кто вам сообщил?

– Это имеет значение?

– Для меня – да.

Пустошкин чуть заметно улыбнулся. Улыбка тоже была серая, бескровная.

– Скажем, у меня хорошие знакомые в Гильдии. Я покупаю вне торгов, по цене вдвое выше торговой. Это законно: уложение позволяет закладчику продать просроченный год частному лицу, если покупатель имеет право на покупку и если сделка заверена. Я имею право. Вот, – он выложил на стойку сложенную бумагу.

Матвей развернул её. Разрешение Гильдии Отмера на покупку времени в пределах уложения, выписанное на имя Тита Ефимовича Пустошкина. Подпись казначея, печать. Всё было в порядке. Даже слишком: бумага была новая, хрустящая, выписанная три дня назад.

– Предел по уложению – двадцать лет за десятилетие, – сказал Матвей. – Семнадцать – это почти весь ваш предел.

– Я в курсе, – сказал Пустошкин.

– И вы готовы потратить его за один вечер в одной лавке?

– Я готов заплатить вдвое против торгов. Остальное, господин Ключарёв, моё дело.

Матвей сложил бумагу. Положил её на стойку. Подумал.

Ему не нравился этот человек. Не нравилось, что тот знал о списке. Не нравилось, что тот был так сер, будто его самого, как старый корпус, выскоблили изнутри. Но закон был на стороне Пустошкина, а у Матвея на счету в Гильдии висел долг за сбор, и долг этот рос. Двойная цена за семнадцать лет – это было много. Это был сбор на три года вперёд.

И всё же…

– Почему мне? – спросил он. – В Верстани сорок ломбардов.

– А почему бы и не вам? – Пустошкин пожал плечами. – Вы же не единственный, с кем я веду дела.

Это прозвучало как ответ, хотя ответом не было. Матвей молча открыл книгу, нашёл первый просроченный номер, вынул из ячейки корпус и положил на стойку. Пустошкин достал из кармана кожаный кошель и высыпал на стойку горсть монет.

Монеты были золотые.

Матвей взял одну. Тяжёлая, холодная. Очень холодная, холоднее, чем должно быть металлу в тёплой комнате. На одной стороне – Большие часы на Ратуше, на другой – двуглавый орёл старого образца и год. Год был такой, что Матвей посмотрел второй раз. Эти монеты чеканили при деде нынешнего городского головы. Их давно изъяли из оборота, переплавили, их можно было найти только у собирателей. Но в оплате они годились, потому что золото оставалось золотом.

– Где вы это взяли? – спросил он.

– В банке, – ответил Пустошкин, не моргнув.

Матвей подержал монету в пальцах. Холод не уходил. Он не грелся от руки.

Он ничего не сказал. Отсчитал, сколько полагалось за первый год. Потом за второй. За третий. Пустошкин принимал корпуса и убирал их в плоский саквояж, обитый изнутри войлоком, как футляр для скрипки. Каждый корпус ложился в своё гнездо. Матвей заметил, что гнёзд в саквояже много больше семнадцати. Человек пришёл с запасом.

Когда последний, семнадцатый корпус лёг в войлок, Пустошкин не закрыл саквояж. Он посмотрел на стену с ячейками, медленно, как смотрят на витрину в кондитерской.

– Ещё один, – сказал он.

– Просроченных больше нет.

– Я знаю. Мне нужен непросроченный. Номер сто сорок три.

Матвей замер. Сто сорок три. Год Марфы Клёновой, заложенный сегодня утром. Его ещё не было в книге даже чернилами – он внёс её, но не подшил. Никто, кроме самого Матвея и Марфы, не мог знать этот номер.

– Этот год не продаётся, – сказал Матвей. – Он заложен, срок выкупа через двенадцать месяцев.

– Я выкуплю его за хозяйку, – мягко сказал Пустошкин. – Втрое против торговой цены. Вам – за беспокойство. Хозяйке – отдельно, столько, сколько она пожелает. Поверьте, она будет довольна.

– Выкупить заклад может только тот, на чьё имя выписан билет. Или по его доверенности, заверенной в Гильдии.

– Доверенность будет.

– Когда будет, тогда и поговорим.

Пустошкин помолчал. Потом медленно закрыл саквояж, щёлкнул замками.

– Вы неправильно понимаете ситуацию, господин Ключарёв, – сказал он так же тихо. – Я предлагаю вам выгодную сделку. Хозяйке – тоже. Никто не пострадает. Год есть год, какая разница, у кого он лежит.

– Разница есть, – сказал Матвей. – Она сегодня сидела вот в этом кресле и вспоминала, как лазила на яблоню за белым наливом. Её год лежит у меня, потому что она мне его доверила. Не вам.

– Это сантименты.

– Это закон. Уложение о мере, статья двенадцатая. Заклад не подлежит отчуждению до истечения срока без согласия закладчика, выраженного лично.

Пустошкин посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Потом надел шляпу.

– Я передам ваш ответ, – сказал он.

– Кому?

– Тому, кто спросит.

Он вышел. Колокольчик звякнул так же коротко и точно, как в первый раз. За окном серое пальто мелькнуло, свернуло к мосту и растворилось в вечерних сумерках, будто его и не было.

Матвей ещё долго стоял у стойки. Перед ним лежала горсть золотых монет, и от неё тянуло холодом, как от колодца.

Он взял одну монету и положил на верстак рядом с термометром, которым проверял смазку. Через пять минут ртуть опустилась на два деления. Через десять – на три. Монета не грелась. Монета охлаждала всё вокруг.

– Так, – сказал Матвей.

Он сгрёб монеты в жестяную коробку из-под чая, закрыл крышку и убрал коробку в несгораемый шкаф. Потом подошёл к стене и вынул из ячейки корпус номер сто сорок три. Поднёс к уху. Год Марфы тикал ровно и тепло, как спящий ребёнок. Он единственный во всей стене был тёплым на ощупь. Матвей это заметил ещё утром, но не придал значения. Теперь придал.

Он постоял, держа корпус в руке. Потом подошёл к напольным часам Гаря, открыл стеклянную дверцу и осторожно, чтобы не сбить ход, отвёл маятник в сторону. В латунном диске маятника была полость – старик когда-то сделал её для грузика, чтобы точнее подогнать период, но грузик Матвей давно поставил снаружи. Корпус Марфы вошёл в полость, как в гнездо. Матвей закрыл её крышечкой, отпустил маятник, послушал. Ход изменился едва заметно, на волосок. Он подвернул грузик и выровнял.

Затем вернулся к ячейке сто сорок три и положил туда пустой, ничем не наполненный корпус. Такой же серебряный, с таким же номером, только что выгравированным.

Он не мог бы объяснить, зачем это делает. Просто двадцать лет за часовым делом научили его: если ход начал сбиваться, ищи песчинку. А песчинка, похоже, только что вошла в его дверь в сером пальто.

Колокол на Ратуше пробил десять. Опоздал на три вдоха.

Матвей запер дверь, погасил лампу и долго сидел в темноте, слушая, как у него за спиной мерно, неторопливо стучит маятник, в котором теперь спал чужой год.

Глава 2. Слухи с Сутяжной

Утро выдалось сырым. Над Верстой стоял туман, такой плотный, что с середины моста нельзя было разглядеть ни одного берега, и казалось, будто мост висит в молоке ни на чём. Матвей шёл по нему быстро, подняв воротник, и слушал, как где-то внизу, под туманом, плещет вода и перекликаются лодочники.

Ломбард он не открыл. Повесил на дверь табличку «Закрыто до полудня», а сам отправился по соседям.

Закладчиков лет в Верстани было сорок два, если считать только тех, у кого была бумага от Гильдии. Без бумаги – втрое больше, но с теми Матвей дел не имел. Почти все держали лавки в трёх кварталах: на Сутяжной, на Меняльной и в Залоговом ряду у старого рынка. Гильдия любила, когда ремесло собрано в одном месте. Так проще проверять.

Первым он зашёл к Захару Рябому.

Рябой держал ломбард дольше всех на Сутяжной, лет сорок, и сам был похож на старый заложенный корпус – тусклый, поцарапанный, с глухой крышкой. Лицо у него было изрыто оспой, отчего он и получил прозвище, давно заменившее фамилию. Он сидел за стойкой в вязаной безрукавке и пил чай из блюдца.

– Ключарёв, – сказал он, не вставая. – Ранний ты. Чего тебе?

– Поговорить, Захар Петрович.

– Говори. Только быстро, у меня в десять стряпчий с описью.

Матвей сел напротив, на табурет для закладчиков.

– Вчера ко мне приходил человек. Серый такой. Пустошкиным назвался. Купил все мои просроченные годы. Вдвое против торгов.

Рябой перестал дуть на чай.

– Вдвое, – повторил он. – Мне он дал втрое.

– Когда?

– Четыре дня как. Двадцать два года взял. Всё, что было. Я ещё подумал – дурак, что ли. А он золотом платит. Старым.

– Холодным, – сказал Матвей.

Рябой посмотрел на него поверх блюдца.

– Ты тоже заметил?

– Заметил. Монеты не греются.

– Я свои сразу снёс меняле на Каменную, – сказал Рябой. – Меняла взял, глазом не моргнул, только руки потом об сюртук вытирал, будто от рыбы. А мне что? Деньги – они и есть деньги.

– А на непросроченные он что-нибудь предлагал?

Рябой поставил блюдце. Помолчал.

– Предлагал, – сказал он нехотя. – Один. Девка с Мыльной улицы, неделю назад месяц у меня заложила, на свадьбу сестре. Он хотел именно его. Говорил, выкупит за хозяйку, втрое, доверенность принесёт.

– Принёс?

– Принёс, – Рябой отвёл глаза. – Через два дня. С её крестом и печатью Гильдии. Всё чин чином.

– И ты отдал.

– А что мне было делать? Бумага законная.

Матвей молча смотрел на него. Рябой выдержал этот взгляд с полминуты, потом зло дёрнул плечом.

– Ну чего ты на меня смотришь? Ты всегда так смотришь, будто мы тут все в чём-то виноваты, а ты один чистенький. Я тебе не Гильдия, я в чужие кресты не вглядываюсь. Есть печать – значит, есть.

– Как звали девку?

– Ты у меня книгу проверять пришёл?

– Захар Петрович.

Рябой выругался, полез под стойку, вытащил книгу, полистал.

– Анисья Дёмина, – сказал он. – Мыльная, дом шесть. Доволен?

– Спасибо, – сказал Матвей и встал.

– Ключарёв, – окликнул его Рябой, когда он уже был у двери. – Ты в это не лезь. Слышишь? Кто-то большой покупает. Большой и тихий. Такие не любят, когда им в саквояж заглядывают.

– Я пока только смотрю, – сказал Матвей.

– Вот и смотри издали.

Вдова Кисельникова на Меняльной продала серому двенадцать лет. Братья Скобы из Залогового ряда – тридцать один на двоих, и ещё радовались, что избавились от лежалого товара. Старик Ферапонт, полуслепой, глухой на одно ухо, вообще не понял, о чём его спрашивают, но в книге у него стояло девять продаж на одно и то же имя – Т. Е. Пустошкин. Молодой Аркадий Звонарёв, который только в прошлом году получил бумагу и ещё боялся каждой проверки, долго мялся, потом признался: восемнадцать лет и два непросроченных месяца по доверенности.

К полудню Матвей обошёл одиннадцать ломбардов и сел на лавку у старого рынка, чтобы сложить цифры.

Двести двенадцать лет. Только в одиннадцати лавках. Только за последнюю неделю.

Если в остальных тридцати было так же – а у него не было причин думать иначе, – выходило больше семисот. Даже если половину пересчитать на месяцы и недели, всё равно выходило под триста полных лет. Предел по уложению для одного покупателя – двадцать лет за десятилетие. Пустошкин превысил его в пятнадцать раз. Но каждый раз у него была новая бумага, свежая, хрустящая, выписанная в Гильдии на его имя.

Матвей вынул из кармана записную книжку и записал: «Бумаги – кто подписывал? Казначей. Проверить».

Потом подумал и приписал ниже: «Зачем столько?»

На этот вопрос ответа не было. Годы покупали, чтобы жить дольше. Это было понятно. Богатый старик, купив двадцать лет, проживёт на двадцать лет больше, если его не убьёт что-то другое. Но триста лет… Человек не может прожить триста лет. Даже самые жадные, даже Агата Ворожейкина, про которую на Сутяжной говорили, что ей сто сорок, а выглядит она на тридцать, – даже она держалась в пределах. С каждым купленным годом осадок копился, и человек, проживший слишком много чужих лет, переставал понимать, где его собственная память, а где чужая. Говорили, что такие сходят с ума. Говорили, что видят по ночам сразу сто снов. Говорили, что под конец начинают звать себя чужими именами.

Триста лет одному человеку было не нужно. Значит, они нужны были не для жизни.

– Дяденька, часик не нужен?

Матвей поднял голову.

Перед ним стояла девчонка лет четырнадцати, худая, как жердь, в мальчишеской куртке с чужого плеча и в платке, повязанном по-деревенски, узлом на затылке. Из-под платка торчала рыжая прядь. Лицо было остренькое, веснушчатое, глаза зелёные и очень быстрые. Она держала в руке что-то, завёрнутое в тряпицу.

– Что? – спросил Матвей.

– Часик, – повторила она и чуть развернула тряпицу. Там лежал крошечный, с напёрсток, оловянный корпус, грубо спаянный, без клейма. – Свежий. Утренний. Недорого. Медный пятак.

Матвей посмотрел на корпус, потом на девчонку.

– Твой?

– А чей же. – Она дерзко вздёрнула подбородок. – Не краденый, не думай.

– Кто вынимал?

Девчонка насторожилась.

– А тебе какое дело?

– Такое, что за отмер без бумаги в Верстани дают три года каторги. И тому, кто вынимал, и тому, кто продаёт. И покупателю – штраф и год в остроге. – Матвей говорил негромко, спокойно, без угрозы, просто как перечислял детали в часах. – А ещё такое, что если вынимает неумеха, то вместе с часом может вынуть и что-нибудь ещё. Например, голос. Или память. Или сердечный толчок. Я видел девочку, у которой после такого отмера левая рука перестала чувствовать холод. Совсем. Она обморозила пальцы и не заметила.