Сторож пустых часов

– Где это?

– Кривая улица. У старого колодца. Вниз, к болоту.

– Спасибо, – снова сказал Матвей.

– Не благодарите. Я вам это говорю не из доброты. – Агата посмотрела на него, и в её серых глазах, под гладкой молодой кожей, вдруг мелькнуло что-то очень старое и очень усталое. – Я говорю, потому что мне страшно. Мне сто сорок один год, и я впервые за сто лет боюсь умереть. Не от старости. От того, что там, за чертой. Старики в слободе называют это Безвременьем. Говорят, оно пришло, потому что часы на Ратуше голодные. Говорят, когда они остановятся совсем, Безвременье придёт и сюда. В Верхний город. Ко мне.

– Вы в это верите?

– Я ни во что не верю, Ключарёв. Я слишком долго живу. – Она отвернулась. – Но берёзы за месяц я видела своими глазами.

Матвей вышел.

Привратник проводил его до ворот так же молча, как встретил. На Садовой было тихо, только где-то в саду за оградой дворник сгребал опавшие листья. Матвей шёл вниз по террасам, к Ратушной площади, и думал.

Ипполит Бельский сказал ему, что Гильдия не имеет отношения к часам уже шестьдесят лет. Агата Ворожейкина сказала, что старики в слободе связывают Безвременье с голодом часов. Прохор Усачёв перед смертью прошептал: «Те, что на башне, умирают. А новые будут сытые». А Лукерья Скворцова, и Прохор, и Марфа – все они в последний миг видели один и тот же сад. И сам Матвей видел его во сне. Яблони на склоне холма. Люди, несущие к столбу свои дни. Слепой старик под деревом.

«Время любит, когда его дарят. А когда его продают, оно голодает».

У подножия холма, на углу Садовой и Ратушной, стояла маленькая лавка парфюмера. Матвей проходил мимо неё сотни раз, не замечая. Теперь заметил. Вывеска – золотые буквы на чёрном: «Ромуальд Крот. Духи, помады, притирания. Поставщик двора Гильдии Отмера».

Он остановился. Постоял. Толкнул дверь.

Внутри было тесно, душно и так пахло, что щипало глаза. Сотни флаконов на полках, хрустальных, стеклянных, фарфоровых. Маленький сгорбленный человек за прилавком – лысый, с огромным крючковатым носом и в бархатной ермолке – поднял голову от весов, на которых взвешивал какой-то порошок.

– Чем могу?

– Мне нужны духи, – сказал Матвей. – Сладкие. Очень сладкие. Тяжёлые. Как розы, только гуще. С чем-то вроде мёда.

Парфюмер долго смотрел на него.

– Для дамы? – спросил он.

– Для мужчины.

Парфюмер снял очки. Протёр их. Надел обратно.

– Таких духов, – сказал он, – я делаю один флакон в месяц. Для одного заказчика. И больше ни для кого. Это условие договора. Прошу прощения.

– Как они называются?

Парфюмер поколебался.

– «Вдовья роза», – сказал он наконец. – Но вы их всё равно не купите. Даже если предложите всё золото Верстани.

– А кто заказчик?

– Этого я вам не скажу, – мягко ответил старик. – Вы ведь Ключарёв? С Сутяжной? Я вас знаю, вы мне чинили настенные часы. Хорошо починили, до сих пор идут. Поэтому я вам скажу другое. Идите отсюда, молодой человек. И не возвращайтесь. И никому не говорите, что спрашивали про «Вдовью розу». Мне ещё жить хочется.

Он взял с прилавка свои весы и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

На прилавке, рядом с весами, лежала стопка счетов, приготовленных к отправке. Верхний был адресован «Его Высокородию господину главе Гильдии Отмера И. С. Бельскому. За октябрь: один флакон, по договору».

Матвей посмотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы прочитать. Потом вышел.

На Ратушной площади было людно. Торговки продавали горячие пироги, мальчишки – газеты, где-то играла шарманка. Над площадью возвышалась башня Ратуши, и белый циферблат Больших часов смотрел вниз, на город, безмятежно и строго.

Стрелки показывали без пяти два.

Матвей вынул свои часы. Без двух минут два.

Большие часы отставали на три минуты. И никто на всей площади, кроме него, этого не замечал.

Раньше, вспомнил он, стрелки шли точно, хотя колокол опаздывал. Значит, кто-то подводил их каждую ночь, прятал отставание. А теперь перестал. Или перестал успевать.

В лавке его ждала Уста. Она сидела за верстаком на его табурете, болтая ногами, и разглядывала в лупу разобранный брегет, не прикасаясь к нему, – видно, усвоила урок про волосок.

– У прачки твоей теперь сторож, – доложила она, не поднимая головы. – Здоровенный. Митрофаном звать. Сидит на крыльце, семечки лузгает. Я мимо прошла, он меня за шиворот схватил, говорит – куда. Я говорю – к Марфе, от Ключарёва. Он отпустил. Но долго смотрел.

– Как Гриша?

– Кашляет. Но меньше. Марфа говорит, ночью спал. Она тебе пирог передала. С капустой. Я половину съела. – Уста наконец подняла глаза. – Ты где был?

– В Верхнем городе. У одной дамы.

– У какой?

– Ей сто сорок один год.

Уста присвистнула.

– Старая, что ли? Страшная?

– Красивая, – сказал Матвей. – И очень несчастная.

Уста подумала над этим.

– Сто сорок лет – и несчастная? Чего ей не хватает-то?

– Своих снов.

Уста посмотрела на него как на сумасшедшего, но спрашивать не стала. Матвей сел напротив, на табурет для закладчиков, отломил кусок пирога и долго жевал, глядя на стену с ячейками.

– Завтра, – сказал он, – пойдём в Нижнюю слободу. На Кривую улицу. К старому колодцу.

– Зачем?

– Посмотреть на одну черту.

– Какую черту?

– Если я скажу, ты не поверишь.

– А ты скажи.

– За этой чертой, говорят, стоят часы. И дома стареют за месяц на сто лет. И берёзы растут во дворах в человеческий рост.

Уста помолчала.

– Это Безвременье, – сказала она тихо. – Я про него слышала. Бабки на рынке говорят. Говорят, туда кто зайдёт, тот назад не выйдет. А кто выйдет, тот своё имя забудет.

– Тогда я пойду один.

– Ещё чего, – сказала Уста. – Ты же без меня собак боишься.

– Там нет собак.

– А может, есть. Откуда ты знаешь? – Она слезла с табурета. – Утром приду. Рано. Пирог доешь, а то зачерствеет.

Она ушла. Матвей доел пирог, запер дверь и долго сидел в темноте у верстака. В углу мерно стучал маятник Гаря, и Матвей впервые подумал, что этот стук похож на сердце. Неторопливое, упрямое сердце, которое бьётся за всех, кто живёт в этом доме, и за ту, чей год спит у него внутри. Он подумал о том, что завтра надо бы зайти к учителю. И снова не решил, о чём его спросить.

Глава 10. Нижняя слобода

Кривая улица оправдывала своё имя. Она начиналась у дровяных складов, петляла между огородами, ныряла в овраг, выныривала из него и уходила вниз, к болоту, изгибаясь так, будто её прокладывал пьяный. Дома на ней стояли как попало – то лицом к улице, то боком, то задом, – и между ними тянулись покосившиеся плетни, за которыми мокли под дождём капустные кочерыжки.

Дождь шёл с утра. Мелкий, холодный, ноябрьский, такой, что не капает, а висит в воздухе, и через полчаса ты мокрый насквозь, хотя ни одной капли на себе не почувствовал. Матвей шёл в старом брезентовом плаще, Уста – в своей куртке, накрыв голову мешком, как капюшоном. Под мешком торчал только нос.

– Далеко ещё? – спросила она в третий раз.

– Колодец должен быть внизу. У болота.

– А ты там был?

– Нет.

– А откуда знаешь, что он там?

– Мне сказали.

– Кто, твоя старуха?

– Она не старуха.

– Сто сорок лет – не старуха? – Уста хмыкнула под мешком. – Ну-ну.

Чем ниже они спускались, тем тише становилось вокруг. Сначала Матвей не понял, в чём дело. Потом сообразил: собаки. В Нижней слободе собаки лаяли всегда, из каждого двора, на каждого прохожего. А здесь не лаяли. Дворы стояли пустые. Двери – где закрытые, где распахнутые настежь. В окнах ни огонька, ни дыма из труб.

– Тут никто не живёт, – шёпотом сказала Уста.

– Похоже на то.

Они прошли ещё два двора. На третьем, у калитки, сидел на корточках мужик в рваном армяке и курил трубку. Увидев их, он вынул трубку изо рта.

– Куда идёте?

– К колодцу, – сказал Матвей.

– Не ходите.

– Почему?

Мужик сплюнул.

– Там Серое. – Он махнул трубкой вниз по улице. – Неделю назад было у Кузнецовых. Это вон там, где берёза. Теперь уже у Пахомовых. Три двора за неделю. Скоро до меня дойдёт. Я уж и вещи сложил. Завтра с бабой к шурину в Заречье.

– Что такое Серое?

– А я почём знаю, – мужик пожал плечами. – Серое и есть. Зайдёшь – часы встанут. Постоишь – имя забудешь. Посидишь – и сам станешь, как они. – Он кивнул куда-то вниз.

– Как кто?

– Как пустые. Их там много ходит. – Мужик снова сунул трубку в рот. – Ты, барин, если охота пропасть, иди. А девку не бери. Девка-то при чём?

– Я сама, – сказала Уста из-под мешка.

– Ну, сама так сама, – сказал мужик и отвернулся.

Они пошли дальше.

Берёзу, о которой говорил мужик, Матвей увидел издали. Она стояла посреди двора Кузнецовых – прямая, белая, в человеческий рост, с облетевшими ветками. Под ней лежала опрокинутая собачья будка. Дом за берёзой был почти цел: стены стояли, крыша держалась. Но стёкла в окнах помутнели, стали серыми, как бельма, а наличники, ещё недавно, видно, крашенные голубой краской, облупились до голого дерева, и дерево это было серое, рассохшееся, в глубоких трещинах.

Сразу за двором Кузнецовых начиналась черта.

Её было видно. Не глазами – не было ни забора, ни канавы, ни какой-нибудь линии на земле. Но Матвей остановился, не дойдя до неё шага, и Уста рядом с ним тоже остановилась, хотя он её не придерживал. Они стояли и смотрели.

По эту сторону – обычная улица. Мокрая трава, грязь, лужи, в лужах – дождевые круги. По ту – всё то же самое, только серое. Не тусклое, не туманное, а именно серое, будто краски выцвели, как на старой картинке. Дождь по ту сторону не шёл. Матвей видел, как капли долетают до какой-то невидимой границы и… не падают. Не исчезают. Просто висят в воздухе, неподвижно, как бусины на нитке.

– Ой, – тихо сказала Уста.

Матвей вынул свои часы, открыл крышку, послушал. Тикали. Вытянул руку с часами вперёд, над чертой. Тиканье замедлилось. Стрелка – секундная – поползла медленно-медленно, как муха по мёду. Дошла до следующего деления и остановилась. Он отдёрнул руку. Тиканье вернулось.

– Вот оно, – сказал он.

– Ты туда пойдёшь?

– Ненадолго.

– Я с тобой.

– Нет.

– Да.

Матвей посмотрел на неё. Уста стояла, вздёрнув подбородок, и из-под мешка на него смотрели упрямые зелёные глаза.