Сторож пустых часов

– Как?

– Как у тебя в лавке. Только сильнее. Сладкое такое. Как пыль на солнце. – Она сморщила нос. – У тебя в лавке так немножко пахнет, около стены, где часы. А там – прямо волной.

Запах времени, подумал Матвей. Тот самый, что он чувствовал в прихожей Гильдии. Сладковатый, пыльный. Его не замечают те, кто не работал с ланцетом.

А Уста заметила. Сразу. С первого раза.

– Ты раньше такой запах чувствовала? – спросил он.

– Ну да. На рынке иногда, когда Лукьян вынимает. И когда серый ходил. От него тоже так пахло. Только слабо. – Она подозрительно прищурилась. – А что?

– Ничего. Просто большинство людей этого не чувствуют.

– Ну и дураки, – сказала Уста.

Матвей долго смотрел на неё. Рыжая, конопатая, в мальчишеской куртке, в цыпках, четырнадцать лет, ни слова грамоты. Чует время, как чуют дым.

Гарь когда-то говорил ему, что таких людей – один на тысячу. Что из них выходят лучшие отмерщики. И самые несчастные, потому что они слишком хорошо понимают, что держат в руках.

– Ладно, – сказал он. – Вечером, как стемнеет, приходи ко мне. Возьмём фонарь. И кости для собак.

– Семьдесят копеек, – напомнила Уста.

– Семьдесят.

Она соскочила с ящиков, потом вдруг остановилась.

– Слушай. А те часы у тебя. Которые бахнули. Они что, живые?

– Не знаю, – честно сказал Матвей.

– А кто их сделал?

– Мой учитель. Нестор Ильич Гарь. Он живёт на Каменной. Он сейчас самый старый часовщик в городе.

– А ты его спроси.

– Спрошу, – сказал Матвей. – Когда пойму, о чём спрашивать.

Он вернулся на Сутяжную. Открыл лавку. Принял сапожника Еремея, который выкупал свою неделю и долго охал над заколоченным окном. Отказал двум закладчикам, которые хотели продать время на рынке через него, без бумаги. Починил брегет приказчика из соседней лавки. Работал механически, не думая, а сам всё время чувствовал спиной напольные часы Гаря – как они стоят в углу и мерно стучат, и в латунном диске маятника спит чужой год.

«Это ж Гарев ход», – крикнул ночью вертлявый. Кузьма и его подручный знали Гаря. Знали его часы. И испугались их.

Около пяти в лавку заглянул мальчишка-половой из «Медведя», в белом фартуке до пят, с подносом под мышкой, будто нёс заказ. Поднос он поставил на стойку, снял с него салфетку. Под салфеткой лежал сложенный листок.

– От Карпыча, – шепнул мальчишка и, не дожидаясь медяка, убежал.

Матвей развернул листок. Почерк был угловатый, размашистый, с сильным нажимом, будто писали не пером, а гвоздём.

«Казначей Лыков третий день не является на службу. Дома нет. Жена говорит – уехал к сестре в Заречье, сестры у него нет. Акт № 112 о списании бланков в архиве Гильдии отсутствует, это мне сказал под большим секретом их младший писарь за полтинник. Привратника Фому сегодня в семь утра вытащили из Версты у Рыбных рядов. По заключению лекаря – утонул в пьяном виде. Фома не пил двенадцать лет, у него зарок, все в Гильдии знают. Хвост за вами – Семён Жохов, бывший городовой, уволен за взятки, теперь нанимается частным. Кто нанял, узнаю. Сидите тихо. Карпыч».

Матвей прочитал записку дважды. Потом сложил и поднёс к огню лампы. Бумага занялась, свернулась, почернела. Он держал её, пока пламя не обожгло пальцы, и бросил пепел в жестяное блюдце.

Фома.

Утром вчерашнего дня Фома стоял в прихожей Гильдии, в синей ливрее с медными пуговицами, и, опустив глаза, просил прощения за то, что девять лет назад промолчал. А сегодня в семь утра его вытащили из реки.

Он рассказал Матвею. Матвей написал Шершневу. Записку взял буфетчик «Медведя». Где-то между этими тремя точками была дыра, через которую ушло слово. Или ни через какую дыру оно не уходило, а просто тот, кто велел следить за Матвеем, видел, как привратник задержал его у дверей, как они говорили вполголоса, и этого оказалось достаточно.

Матвей сидел и смотрел на пепел в блюдце.

– Ты чего? – спросила Уста. Она домывала пол у двери и смотрела на него снизу. – Ты белый весь.

– Человек умер, – сказал Матвей. – Который мне вчера правду сказал.

Уста выпрямилась, держа тряпку.

– Из-за тебя?

– Из-за того, что сказал.

Она помолчала. Потом бросила тряпку в ведро.

– Тогда я тоже никому ничего не скажу, – решительно сказала она. – Даже Ваньке. А ты, это… ты тоже больше не говори вслух сам с собой. А то мало ли.

Матвей невольно усмехнулся. Усмешка вышла кривая.

– Постараюсь.

Под вечер, когда тени на Сутяжной стали длинными и синими, Матвей запер ячейку с ланцетами, сложил в сумку фонарь, отмычки (они остались у него с тех времён, когда он чинил замки в Гильдии), моток верёвки, кусок мела. Потом подумал и положил туда же пустой серебряный корпус.

На всякий случай. Если в складе есть что-то, что ещё можно спасти.

В восемь в дверь постучали. На пороге стояла Уста с узелком костей в руке.

– От Мохова, – сказала она. – Свиные. Пегая такие любит больше всего.

Матвей взял у неё узелок, взвесил на руке, погасил лампу. В темноте маятник Гаря стучал мерно и ровно, и ему на мгновение показалось, что стук стал чуть громче, чуть настойчивее, будто часы провожали его в дорогу. Он запер дверь на все три сувальды и, подумав, вложил в щель между дверью и косяком тонкую волосинку. Если ночью кто-нибудь откроет, волосинка упадёт, и он узнает.

– Пошли, – сказал он.

Глава 7. Хлебный двор

Ночью Хлебный двор становился другим местом.

Днём здесь всё грохотало, пылило и кричало, а ночью стояла такая тишина, что слышно было, как в амбарах шуршат мыши и как далеко, на реке, поскрипывают вёсла в уключинах. Мучная пыль осела, и воздух стал прозрачным и холодным, с запахом зерна и дёгтя. Над крышами висела половинка луны, тусклая, в мутном ободе. Фонари горели только у ворот на Солодовую, два, и то вполнакала.

Матвей и Уста сидели в подвале пекарни Мохова, у того самого окошка, которое выходило прямо на задний двор. Окошко было узкое, под самым потолком, на уровне земли, и чтобы в него смотреть, надо было стоять на ящике. Уста стояла. Матвей сидел рядом на мешке с мукой, привалившись спиной к тёплой стене, за которой гудели хлебные печи.

В углу подвала, на соломенном тюфяке под старым тулупом, спали двое мальчишек. Один, постарше, разметался во сне и сбросил тулуп; Уста, не оборачиваясь от окна, протянула назад руку и натянула тулуп обратно. Второй, младший, спал, сунув палец в рот. На перевёрнутом ящике у их изголовья стоял пустой горшок из-под щей, начисто выскобленный.

– Ванька и Сенька, – шёпотом сказала Уста. – Ванька старший. Он умный, он считать умеет до ста. А Сенька пока только до пяти. Но он зато поёт.

– Хорошо поёт?

– Громко, – сказала Уста. – Тише. Едут.

Матвей поднялся и встал на соседний ящик.

Со стороны Солодовой донёсся стук копыт и скрип колёс. Потом ворота в заборе, перекошенные, старые, отворились с протяжным визгом, и во двор въехала подвода. Серая лошадь, серый брезентовый верх. На облучке – двое. Один сошёл, взял лошадь под уздцы и подвёл к железной двери склада. Второй спрыгнул с другой стороны.

Собаки выскочили из будки, но не залаяли. Рыжая завиляла хвостом. Пегая подошла к одному из возчиков, понюхала его сапоги и вернулась в будку.

– Это не Кузьма, – прошептала Уста.

– Вижу.

Оба возчика были в тёмных куртках, без фартуков. Один отпер большой замок на железной двери, налёг на неё плечом. Дверь со стоном отъехала. Изнутри потянуло – даже сюда, сквозь щель окошка, через весь двор, – тем самым сладковатым, пыльным запахом. Матвей почувствовал его кожей, как чувствуют близкую грозу.

Возчики начали разгружать подводу. Ящики были длинные, плоские, вроде того, что Матвей видел во дворе Гильдии. Они носили их по одному, вдвоём, осторожно, как носят стекло или покойника. Восемь ящиков. Потом из склада они вынесли другие – поменьше, квадратные, тяжёлые, судя по тому, как напрягались спины, – и погрузили на подводу. Шесть.

– Привезли длинные, увезли квадратные, – шепнул Матвей.

– Ага. Всегда так. Я раньше думала – мешки с мукой в ящиках возят.

Возчики заперли дверь, кинули собакам что-то из мешка, развернули подводу и уехали. Ворота снова завизжали и закрылись. Стук копыт растаял в сторону Солодовой.

Матвей подождал. Сосчитал до трёхсот. Ещё до трёхсот. На дворе было тихо.

– Пошли, – сказал он.

Они выбрались из подвала через заднюю дверь пекарни, которую Уста отперла своим ключом – ключ ей дал Мохов, за мешки. Задний двор пекарни отделялся от двора склада только низкой загородкой. Уста перемахнула через неё первой и тихо свистнула. Из будки показалась рыжая морда. Потом пегая. Обе собаки подошли к Усте, ткнулись носами ей в ладони. Она развязала узелок и бросила им кости.

– Иди, – шепнула она Матвею. – Медленно. Дай им тебя понюхать.

Матвей перелез через загородку. Колено отозвалось болью, грудь – тоже. Он замер. Пегая подняла голову от кости и уставилась на него. Глаза её в лунном свете светились жёлтым. Она не зарычала. Просто смотрела.

– Свой, – сказала ей Уста. – Свой, слышишь? Нюхай.

Пегая подошла. Обнюхала его сапоги, колени, руку. Матвей стоял неподвижно. Собака фыркнула, вернулась к кости и легла.

– Всё, – прошептала Уста. – Теперь не тронет.

Матвей подошёл к маленькой боковой дверце. Замок на ней был простой, амбарный, с одним ригелем. Отмычки нашлись в сумке на ощупь. Он вставил крючок, нащупал пружину, повернул. Через полминуты замок щёлкнул.

– Стой здесь, – сказал он Усте. – Если кто-нибудь появится – свисти. Два коротких, один длинный.

– А если собаки залают?

– Тогда беги домой.

– А ты?

– А я буду знать, что пора уходить.

Уста кивнула и скользнула в тень у стены. Матвей приоткрыл дверцу и вошёл.

Внутри было темно и тепло. Запах ударил в лицо такой густой, что на мгновение у него закружилась голова, как бывает, если слишком резко встать. Сладкая пыль. Мёд, оставленный на солнце. Сухие травы. И под всем этим – что-то горелое, едкое, вроде палёного волоса.

Он зажёг фонарь, прикрыв его ладонью, и огляделся.

Склад был длинный, с низким сводчатым потолком на кирпичных столбах. Вдоль одной стены тянулись стеллажи – пустые, только кое-где на полках валялись обрывки войлока. Посреди зала стояли столы, длинные, грубые, сколоченные из досок, и на столах – Матвей подошёл ближе – стояли корпуса. Пустые часы. Сотни. Они стояли рядами, как солдаты на смотру, серебряные, медные, оловянные, большие и маленькие, с номерами разных ломбардов, с печатями разных закладчиков. Все с откинутыми крышками. Все тёмные. Все молчали.

Матвей взял один. Пусто. Другой. Пусто. Третий – клеймо Рябого. Пусто.

В дальнем конце зала, у стены, стояла печь. Не простая печь, а что-то вроде перегонного куба, какие бывают у винокуров: медный котёл на кирпичном основании, крышка с трубами, от крышки трубы уходили вверх, к той самой вытяжке в крыше, а одна, толстая, спиралью спускалась вниз, в большой стеклянный сосуд. Сосуд был размером с бочонок. Пустой, но на стенках его изнутри оседал тусклый серый налёт, похожий на иней.

Под котлом – топка. В топке – пепел. Холодный, серый, мелкий, как мука.

Матвей присел и взял щепоть. Пепел был лёгкий, почти невесомый, и, едва он поднёс его к глазам, щепоть шевельнулась, будто живая, и рассыпалась у него между пальцами, и на одно мгновение – одно-единственное мгновение – он увидел женское лицо. Широкое, румяное, с ямочками на щеках, смеющееся. Девка в венке прыгает через костёр, и подол у неё вспыхивает, и все вокруг кричат, а она смеётся.

Он отдёрнул руку. Видение исчезло.

Ефросинья, подумал он. Ефросинья Лаптева, которая смеялась в его кресле, вспоминая, как в девках прыгала через костёр.

Он долго сидел на корточках перед топкой, глядя на пепел.

Теперь он понимал. Теперь всё складывалось. Время, вынутое из человека, никогда не бывает пустым. В нём остаётся осадок. Воспоминания, запахи, лица, голоса. Всё, что человек успел за это время прожить или вспомнить. Поэтому покупатели чужих лет видят чужие сны. Поэтому старики, купившие слишком много, сходят с ума. Осадок – это примесь. Грязь, если смотреть на время как на товар.

А кто-то научился эту грязь выжигать.

Корпуса привозили сюда. Вскрывали. Сливали время в медный котёл. Грели. Осадок – память – поднимался с паром и уходил в трубу. А то, что оставалось, чистое, без запаха и вкуса, без памяти, без имени, стекало по спирали в стеклянный сосуд. И это чистое время потом разливали в квадратные ящики и увозили. Куда-то.

А выжженная память оседала пеплом в топке.

И где-то в Кожевенном переулке женщина, чьё время сожгли, лежала на кровати и не помнила, как её зовут. Потому что нить, связывающая человека с его временем, не рвётся, когда время закладывают. Тянется. И когда время горит, человек на другом конце этой нити горит тоже. Не телом. Памятью.

А если сжечь не полгода, а сорок лет?

Прохор Усачёв, грузчик, перед тем как рассыпаться, помнил только яблоки. Больше ничего. Всё остальное сгорело в этой топке.

Матвей поднялся. Колени дрожали. Он заставил себя дышать ровно и медленно – так, как учили в Гильдии перед отмером, когда руки должны быть спокойными. Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть.

Потом он вынул из сумки пустую жестянку из-под леденцов, которую взял на всякий случай, и осторожно, ложкой для смазки, насыпал в неё пепла из топки. Закрыл. Убрал в сумку. Если Шершневу нужно доказательство, пусть посмотрит на это.

Он обошёл склад. У дальней стены нашёлся стол поменьше, с конторскими принадлежностями: чернильница, перья, счёты, стопка бумаг, придавленная пресс-папье в виде маленькой гирьки. Бумаги оказались накладными. Даты, номера ящиков, количества. «Принято: 8 д. Отправлено: 6 кв.». Почерк ровный, писарский. В самом низу стопки лежала тетрадь в клеёнчатой обложке, и в тетради был список.

Имена. Сотни имён, выписанных столбцом, с числами рядом. Некоторые зачёркнуты. Матвей вёл пальцем по строчкам при свете фонаря.

«Усачёв П. Е. – 10 + 30 (ночн.) – зачерк.»

«Лаптева Е. П. – 0,5 – сожж.»

«Дёмина А. – 1 мес. – сожж.»

«Огурцов Ф. – 3 – сожж.»

«Скворцова Л. – 8 (ночн.) – зачерк.»

Зачёркнутые – мертвы, понял Матвей. «Ночн.» – взятое ночью, без купчей. Кузьма с гранёным ланцетом.

Он листал дальше. Страница за страницей. Он узнавал имена из книг ломбардов на Сутяжной, на Меняльной, из Залогового ряда. Список не кончался. Последняя заполненная страница была исписана наполовину, и последняя строчка гласила:

«Клёнова М. И. – 1 – ЖИВОЙ. Ключ. Не жечь. Беречь. Нужен до Долгой ночи».

Слово «живой» было подчёркнуто дважды.

А под ним, совсем внизу, другим почерком – тонким, острым, с наклоном влево, – было приписано: «Всего чистого на сегодня: 287 л. Нужно 300 и ключ. Остаток – 13 и ключ».

Матвей вырвал страницу. Подумал – и вырвал ещё две, предыдущие, где были зачёркнутые. Сложил и сунул за пазуху. Тетрадь закрыл и положил на место, под стопку накладных.

Двести восемьдесят семь лет чистого времени. Нужно триста и ключ. Ключ – год Марфы. Живой. Отданный ради другого. Не жечь, беречь. До Долгой ночи.

Долгой ночью в Верстани звали самую длинную ночь года, зимнее солнцестояние. До неё оставалось пять недель.

Он уже собирался уходить, когда фонарь выхватил из темноты ещё одну полку. Низкую, у самого пола, за печью. На ней в ряд, отдельно от всех, лежали семь корпусов. Закрытые. И один из них тихо, на пределе слуха, тикал.

Матвей опустился на колени и взял его. Серебро. Номер сто семнадцать. Его клеймо – маятник, качающийся вправо. Только печать на нём была сорвана, а потом прилеплена заново.

Внутри теплилось. Немного. Не полгода, но и не пустота. Он поднёс корпус к уху. Тиканье было неровное, сбивчивое, как дыхание у больного. Но было.

Значит, они не всё сожгли. Значит, его подменный сто семнадцатый, который он нашёл пустым у себя в лавке, был выпит не до дна. Кто-то налил из настоящего корпуса в чужой и запечатал поддельной печатью. А его собственный корпус с остатком времени Ефросиньи притащили сюда. И не сожгли сразу – отложили. Почему? Может, остаток был слишком мал для котла. Может, его отложили на утро. Может, просто забыли.

Он сунул корпус за пазуху, рядом со страницами.

Снаружи раздался свист. Два коротких, один длинный.

Матвей задул фонарь.

Он стоял в темноте, прислушиваясь. Сначала ничего. Потом – скрип ворот, на этот раз тише, будто их открывали осторожно. Шаги по двору. Двое. Собаки не залаяли. Голоса.

– …говорю тебе, утром надо было, – говорил один, хрипловато, сердито. Матвей узнал этот голос – человек в котелке, Семён Жохов, бывший городовой. Он слышал его утром в Гильдии, когда тот спрашивал у Фомы, который час. – Посреди ночи тащиться, как воры.

– Утром здесь весь Хлебный двор, – ответил второй голос. Мягкий, бархатный, с чуть заметной ленцой. – Мне не нужны свидетели. Открывай.

Звякнули ключи. Боковая дверца, через которую вошёл Матвей, была в десяти шагах от главной. Он оставил её неплотно прикрытой. Если они пойдут через неё…

Они пошли через главную. Железная дверь со стоном отъехала. Внутрь хлынул лунный свет, и вместе с ним – запах. Не запах времени. Сладкий, тяжёлый запах духов. Как от дамы.

Матвей отступил за кирпичный столб у боковой дверцы и прижался к нему спиной.

Двое вошли в склад. Жохов зажёг фонарь – не прикрытый, яркий – и свет залил столы с пустыми корпусами. Второго Матвей не видел: тот стоял за спиной Жохова, в тени, в длинном плаще с капюшоном. Видны были только руки. Узкие, белые, в перстнях. Руки прошлись над пустыми корпусами, как над клавишами, не касаясь.

– Сколько сегодня? – спросил бархатный голос.

– Восемь длинных привезли. Шесть квадратных увезли. Считай сам, у меня цифры в голове не держатся.

Руки в перстнях взяли со стола тетрадь в клеёнке. Перелистнули. Матвей перестал дышать. Если сейчас этот человек откроет последнюю страницу…

Руки закрыли тетрадь.

– Двести восемьдесят семь, – сказал бархатный голос. – Хорошо. Тринадцать доберём за неделю. А ключ?

– Часовщик не отдаёт. Кузьма ночью лазил. Не нашёл. Нос ему часовщик сломал.

– Кузьме полезно. – В голосе послышалась усмешка. – А где ключ?

– Где-то у него. Под полом, может.

– Не под полом, – сказал бархатный голос задумчиво. – Он умный. Он положил его туда, где тикает. Чтобы тиканье спрятать в тиканье. – Пауза. – Ничего. Часовщик пусть пока ходит. Он упрямый, но не дурак. Когда поймёт, что за ним вся слобода ляжет пеплом, сам принесёт. Таких, как он, не ломают. Таких убеждают.

– А если не принесёт?

– Тогда у прачки есть ещё годы. И у её сына. Живые годы бывают не только в ломбардах, Семён.

Матвей стиснул зубы.

– Идём, – сказал бархатный голос. – Здесь воняет.

Фонарь погас. Шаги удалились. Железная дверь со стоном закрылась, звякнул замок. Ворота проскрипели. И тишина.

Матвей стоял у столба, прижавшись к нему спиной, ещё очень долго. Потом вышел через боковую дверцу. Уста сидела у стены, обхватив колени, и, увидев его, вскочила.

– Живой?

– Живой.

– Я их только у ворот увидела. Они пешком пришли, без подводы. Один в котелке, тот самый. А второй в плаще, лица не видно. От него пахло… – она сморщилась.

– Знаю. Духами.

– Ага. Как от купчихи. Аж в носу засвербело. – Уста посмотрела на него. – Ты чего там нашёл?

Матвей не ответил. Он запер боковую дверцу отмычкой, оставив всё как было, и только когда они перебрались через загородку обратно во двор пекарни, сказал:

– Мне нужно в Кожевенный переулок. Прямо сейчас.

– Ночью?

– Ночью. Пока не поздно.

Петька, сын Ефросиньи, открыл им дверь в одной рубахе, со свечой в руке, сонный и испуганный. Матвей прошёл к кровати. Ефросинья лежала так же, как вчера, на спине, сложив руки. Глаза её были открыты.

Он сел на край кровати, достал ланцет, трубку, корпус сто семнадцать. Обтёр её запястье. Ввёл иглу.

– Что это? – шёпотом спросил Петька.

– Мамкино время, – ответил Матвей. – То, что осталось.

Он повернул головку корпуса. Серое свечение, тусклое, неровное, потекло по трубке. Его было мало – может, неделя, может, две. Всё, что уцелело. Матвей смотрел на струйку и ждал.

Ефросинья вздохнула. Глубоко, со всхлипом, как вздыхает человек, вынырнувший из воды. Повернула голову. Посмотрела на свечу в руке у сына.

– Петенька, – сказала она хрипло. – Ты чего не спишь?

Петька уронил свечу.

Свеча покатилась по полу, Уста подхватила её, пока не занялся половик. Петька не заметил. Он стоял, вцепившись в спинку кровати, и смотрел на мать, и губы у него тряслись.

– Мамка, – сказал он. – Ты меня помнишь?

– Да что ж ты такое говоришь, – Ефросинья нахмурилась и попыталась сесть. Матвей придержал её за плечо, пока не вынул иглу. – Как же мне тебя не помнить. Ты Петька. Ты у меня в Покров родился, в самый снег. – Она замолчала, поводила глазами по комнате. – А батька где?

– Батька в шорной, – прошептал Петька. – Спит. Он каждую ночь там спит, с тех пор как ты…

– С тех пор как я что?

Петька не ответил. Он ткнулся лицом матери в плечо и заревел – громко, по-детски, навзрыд, как не ревел, наверное, всю эту неделю.

Ефросинья гладила его по голове и смотрела на Матвея поверх его макушки.

– Я вас знаю, – сказала она медленно. – Вы… я у вас что-то брала. Нет. Отдавала. Летом. Я сидела в кресле и смеялась. А почему смеялась – не помню.

– Вы вспоминали, как прыгали через костёр, – сказал Матвей. – В девках. На Ивана Купалу.

Она долго молчала.

– Не помню, – сказала она наконец. – Совсем. Будто и не было никогда. – Она посмотрела на свои руки. – А ведь было, да? Раз вы говорите.

– Было.

– Жалко, – сказала Ефросинья просто. – Хорошее, наверное, было.

Матвей свернул трубку, убрал ланцет. Корпус сто семнадцать опустел окончательно, теперь уже по-настоящему, но эта пустота была другая – не украденная, а возвращённая.

На улице светало. Кожевенный переулок лежал в сером, сыром полумраке, над чанами поднимался пар. Уста шла рядом с ним, засунув руки в рукава куртки, и молчала до самого Хлебного двора.

У пекарни она остановилась.

– Ты ей вернул, – сказала она. – Не всё. Но вернул.

– Неделю. Может, две. Остальное сгорело.

– А она теперь не помнит про костёр.

– Не помнит.

Уста подумала.

– А если бы я тот час не забрала у Лукьяна назад, – сказала она, – я бы потом тоже не помнила, как мама косу плела?

– Если бы его сожгли – да.

Уста кивнула. Очень серьёзно, как взрослая.

– Тогда я их найду, – сказала она. – Всех. Кто это делает.

– Мы найдём, – поправил Матвей.

– Ну, мы, – согласилась Уста. – Только ты без меня всё равно не найдёшь. Ты собак боишься.

Она нырнула в дверь пекарни. Матвей постоял немного, слушая, как за стеной гудят печи, как первые подводы въезжают на Хлебный двор. За пазухой у него лежали три страницы с именами мёртвых и живых, а в сумке – жестянка с пеплом чужой памяти.

Пять недель до Долгой ночи.

Глава 8. Сыскная управа

Шершнев жил не в управе и не на казённой квартире, а в мансарде над табачной лавкой на Дровяной улице, куда вела наружная лестница в сорок две ступени. Матвей сосчитал их, пока поднимался. Было семь утра. Он не спал вторую ночь подряд, и ступени казались ему круче, чем были на самом деле.

Он постучал. За дверью долго было тихо, потом что-то упало, кто-то выругался, и дверь распахнулась. Шершнев стоял на пороге в нижней рубахе, в подтяжках, с намыленной щекой и бритвой в руке.

– Я же писал – сидите тихо, – сказал он.

– Я и сидел. В подвале. На мешке с мукой.

Шершнев посмотрел на него – на серое от бессонницы лицо, на пятно засохшей крови на воротнике, на сумку, которую Матвей прижимал к боку, – и посторонился.

Мансарда была тесная, под косым потолком, заставленная книгами так, что они лежали стопками на полу, на подоконнике, на стульях. Пахло табаком, холодным чаем и мылом. У окна стоял стол, заваленный бумагами, у стены – узкая железная кровать, аккуратно застеленная, по-солдатски. Над кроватью висела фотографическая карточка в рамке: девочка лет семи в белом платье, с бантом.

– Садитесь, – Шершнев сбросил со стула стопку книг. – Чаю нет, плита не топлена. Говорите.

Матвей сел. Вынул из-за пазухи три страницы. Положил на стол. Рядом поставил жестянку из-под леденцов.

Шершнев дотёр щёку полотенцем, сел напротив и стал читать. Читал он медленно, шевеля губами, водя по строчкам пальцем, как читают люди, которые поздно выучились грамоте. Дочитал первую страницу. Вторую. На третьей палец остановился у последних строк.

– «Клёнова М. И. Живой. Ключ», – прочитал он вслух. – Это ваша прачка?