Сторож пустых часов

Дверь открыл мальчишка лет десяти, сын.

– Мамка спит, – сказал он. – Третий день спит.

– Можно мне на неё посмотреть? Я закладчик. Она у меня полгода оставила.

Мальчишка подумал и посторонился.

Ефросинья лежала на широкой кровати под лоскутным одеялом, на спине, сложив руки на груди. Она не спала. Глаза её были открыты и смотрели в потолок, где на балке висел пучок сушёного зверобоя. Лицо было не серым, нет, но каким-то выцветшим, будто старая фотографическая карточка, долго пролежавшая на солнце. Губы шевелились.

– Ефросинья Петровна, – позвал Матвей.

Она повернула голову. Посмотрела на него без всякого узнавания.

– Вы кто?

– Ключарёв. С Сутяжной. Вы у меня закладывали.

– Закладывала? – Она нахмурилась, будто силилась вспомнить слово. – Я… нет. Я ничего не закладывала. Я не помню.

– Как вас зовут?

Она долго молчала.

– Фрося, – сказала она наконец неуверенно. – Кажется. Фрося.

Мальчишка за спиной у Матвея шмыгнул носом.

– Она с понедельника так, – сказал он. – Проснулась и не знает, где кухня. Батьку не узнала. Меня узнала, а имя не помнит. Батька лекаря звал, лекарь сказал – удар. А какой удар? У неё рука не висит, она ходит, если поднять. Только не помнит ничего.

С понедельника. В ночь на понедельник кто-то вошёл в лавку Матвея и выпил её полгода из корпуса.

Матвей знал, что так не бывает. Время, отданное в заклад, отрезано от человека, как прядь волос. Что с ним ни делай, хозяин не почувствует. Так учили в Гильдии, так написано в уставе, так было двести лет.

А Ефросинья Лаптева лежала на кровати и не помнила своего имени.

– Её надо держать в тепле, – сказал он мальчишке, потому что больше ему сказать было нечего. – Кормить с ложки, если сама не будет. И разговаривать с ней. Всё время разговаривать. Рассказывай ей, как её зовут, где она живёт, кто ты. Понял?

– Понял, – прошептал мальчишка.

– Как тебя звать?

– Петька.

– Я вернусь, Петька. Слышишь? Я вернусь, когда найду её полгода.

Он вышел на наружную лестницу и постоял, глотая вонючий, едкий воздух переулка. Внизу кожевенники вытаскивали из чана мокрые шкуры, и с них капало бурое.

Если пустой корпус в его лавке связан с этой женщиной, связан до сих пор, то всё, чему его учили, – ложь. Отданное время не отрезано. Оно остаётся привязанным к хозяину невидимой нитью, и если его не просто перекладывают из корпуса в корпус, а выпивают, сжигают, тратят на что-то, – хозяин это чувствует.

И тогда у Марфы Клёновой, чей год лежит у него в маятнике, тоже есть такая нить.

И у Анисьи Дёминой. И у всех, чьи годы унёс в своём войлочном саквояже серый человек.

Глава 4. Гильдия

В Сыскной управе Матвей просидел два часа, и за эти два часа Шершнев выжал из него всё: Пустошкина, монеты, восемнадцать ломбардов, поддельную печать, пустой корпус сто семнадцать, Ефросинью Лаптеву, не помнящую своего имени. Писарь, вихрастый юноша с чернильным пятном на щеке, исписал девять листов и под конец тряс затёкшей рукой.

Про год Марфы в маятнике Матвей не сказал. Сам не знал почему. Может быть, потому что Шершнев, слушая про корпус сто сорок три, вдруг поднял глаза и спросил: «А где сейчас этот год?» – слишком быстро, слишком небрежно. Может быть, просто потому, что он привык: о чужом времени не говорят вслух.

– Он у меня, – ответил Матвей. – В надёжном месте.

– Насколько надёжном?

– Достаточно.

Шершнев посмотрел на него, хмыкнул и записывать не велел.

Когда протокол был подписан, пристав проводил его до крыльца.

– В Гильдию пойдёте? – спросил он.

– Пойду.

– Зачем?

– Спросить про бланки.

– Я уже спрашивал, – сказал Шершнев. – Вчера вечером. Мне ответили через дверь, что Гильдия Отмера – независимое сословное учреждение и даёт сведения Сыскной управе только по письменному запросу, заверенному городским головой. Запрос я отправил. Голова его подпишет через неделю, если не забудет. Через две недели они ответят. Через месяц мы узнаем, что бланк потерян при переезде архива в позапрошлом году.

– Мне ответят быстрее, – сказал Матвей.

– С чего бы? Вас оттуда выгнали.

– Поэтому и ответят. Им будет интересно, зачем я пришёл.

Шершнев пожевал папиросу.

– Если что-нибудь узнаете…

– Расскажу.

– Не мне. – Пристав посмотрел через площадь, где у фонарного столба стоял человек в котелке и читал газету. Газету он читал уже второй час, Матвей видел его из окна управы. – Записку оставьте в трактире «Медведь» на Каменной, буфетчику. Скажете, для Карпыча. Он передаст.

– Вы думаете, за управой смотрят?

– Я думаю, Ключарёв, что человек, у которого есть номерные бланки Гильдии, может иметь и уши в управе. А у меня в управе одиннадцать писарей, и я за каждого не поручусь. – Шершнев сплюнул. – Ступайте.

Гильдия Отмера стояла на Ратушной площади, напротив самой Ратуши, и это было не случайно. Когда-то, двести лет назад, когда Гильдию только учредили, её дом поставили так, чтобы окна главной залы смотрели прямо на Большие часы. «Мы служим времени города», – было высечено над входом. Буквы потемнели, но читались.

Здание было серое, тяжёлое, в три этажа, с колоннами, похожими на гирьки часов, и с огромным медным маятником над парадным входом. Маятник не качался. Он висел неподвижно с тех пор, как Матвей себя помнил, и ученики Гильдии говорили, что он качнётся в тот день, когда Гильдия перестанет быть нужна городу.

Девять лет Матвей не поднимался по этим ступеням. Он поднялся.

Привратник в синей ливрее с медными пуговицами узнал его сразу. Узнал и растерялся.

– Господин Ключарёв…

– Здравствуй, Фома. Мне к казначею.

– К казначею… – Фома беспомощно оглянулся на дверь. – У вас назначено?

– Нет.

– Я… я спрошу.

Он ушёл и не возвращался долго. Матвей стоял в прихожей и разглядывал её, как разглядывал бы знакомые часы после долгой разлуки. Ничего не изменилось. Те же мраморные плиты, чёрные и белые, как клавиши. Те же портреты основателей на стенах: суровые бородатые мужи в старинных кафтанах, каждый держит в руке песочные часы или ланцет. Та же лестница с медными перилами, уходящая вверх, к главной зале. Тот же запах – воска, спирта, старой бумаги и чего-то ещё, едва уловимого, сладковатого. Запах времени. Его чувствовал всякий, кто долго работал с ланцетом. Остальные не замечали.

Только одно было новым: в простенке между окнами висел портрет, которого раньше не было. Мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, гладко выбритый, в тёмном сюртуке с орденом на шее. Красивое, тонкое лицо. Улыбка, в которой было больше учтивости, чем тепла. Подпись внизу: «Ипполит Саввич Бельский, глава Гильдии Отмера. Лета 3 от избрания».

Матвей знал это лицо. Девять лет назад Бельский был вторым казначеем Гильдии. И девять лет назад он выглядел точно так же. И двадцать лет назад, когда Матвей пришёл в Гильдию учеником, – тоже. Говорили, что Бельскому за сто. Говорили, что он купил больше лет, чем любой человек в городе, и держит их в пределах уложения только потому, что сам уложение и толкует.

– Господин Ключарёв.

Матвей обернулся. По лестнице спускался тот самый человек с портрета. Спускался неторопливо, легко, придерживаясь кончиками пальцев за перила, и улыбался той самой улыбкой.

– Ипполит Саввич.

– Какой неожиданный гость, – сказал Бельский, подходя. Он протянул руку, и Матвей пожал её. Рука была сухая и прохладная. Не холодная, как монеты Пустошкина, – просто прохладная, как у человека, который долго сидел в нетопленой комнате. – Фома сказал, что вы спрашиваете казначея. Казначей сейчас занят. А я, напротив, свободен. Поднимемся? Или вам удобнее здесь?

– Мне всё равно.

– Тогда поднимемся. Здесь сквозит.

Кабинет главы Гильдии занимал угол третьего этажа. Два окна смотрели на площадь, на Ратушу, и белый циферблат Больших часов заполнял их почти целиком, так что казалось, будто часы заглядывают в комнату. Мебель была тёмная, тяжёлая, на стенах – полки с книгами и стеклянные шкафы, где на бархатных подушечках лежали старинные ланцеты, мерила, корпуса. Музей ремесла. Над камином висели часы – маленькие, изящные, фарфоровые, с пастушками. Они шли бесшумно.

– Садитесь, – Бельский указал на кресло. – Чаю? Коньяку?

– Нет, спасибо.

– Как хотите. – Бельский сел напротив, закинул ногу на ногу. – Девять лет. Вы почти не изменились, Матвей Андреевич. Немного поседели на висках. Это вам идёт.

– Вы не изменились совсем.

– Это моя слабость, – улыбнулся Бельский. – Итак. Чем обязан?

Матвей вынул из кармана записную книжку, раскрыл, положил на колено.

– Позавчера в Нижней слободе умер человек. Прохор Усачёв, бывший грузчик. Пустой. У него нашли купчую на тридцать лет. Бланк Гильдии, номер реестра, подпись нотариуса, печать отмерщика.

– Я слышал об этом, – кивнул Бельский. – Пристав Шершнев был очень настойчив. Ужасная история.

– Номер бланка – тридцать четыре тысячи двести восемнадцать. Я хотел бы знать, кому он выдан.

Бельский помолчал, разглядывая его с лёгким любопытством.

– Вы больше не служите в Гильдии, Матвей Андреевич.

– Я закладчик с бумагой Гильдии. Уложение даёт мне право запрашивать сведения о бланках, если подлинность купчей вызывает сомнения. Статья сорок вторая.

– Статья сорок вторая касается купчих, по которым закладчик сам ведёт сделку.

– Покупатель по этой купчей три дня назад купил у меня семнадцать лет. С бумагой Гильдии на право покупки. Если его купчая с Усачёвым поддельная, у меня есть основания сомневаться в его бумаге. А значит, и в моей сделке.

Бельский рассмеялся – тихо, искренне.

– Вы всегда были въедливым. Нестор Ильич говорил про вас: «Этот мальчишка найдёт песчинку в пустыне, если решит, что она там лишняя». – Он встал, подошёл к столу, потянул шнурок звонка. – Хорошо. Давайте посмотрим.

Через минуту вошёл секретарь – бледный молодой человек в очках. Бельский что-то сказал ему вполголоса, тот кивнул и исчез. Ещё через несколько минут вернулся с толстой книгой в зелёном переплёте.

– Реестр бланков купчих, – сказал Бельский, кладя книгу на стол и раскрывая её. – Тридцать четыре тысячи двести восемнадцать… Вот. Прошу.

Матвей встал и подошёл. Бельский держал палец на строке. Строка гласила: «Бланк № 34218. Испорчен при заполнении. Списан по акту № 112. Уничтожен». Дата – полтора месяца назад. Подпись казначея.

– Как видите, – мягко сказал Бельский, – бланк был списан. Кто-то, по-видимому, извлёк его из мусора и использовал. Это преступление, разумеется, и мы будем рады помочь Сыскной управе его раскрыть. Но к Гильдии, как вы понимаете, оно отношения не имеет.

– А бумага Пустошкина на право покупки?

– Её мы тоже проверим, если вы её принесёте.

– Она осталась у него. Но номер я помню. Девять тысяч сорок.

Бельский перелистнул в конец книги, где были другие записи.

– Девять тысяч сорок… Выдана Т. Е. Пустошкину, поверенному. На покупку в пределах уложения, двадцать лет за десятилетие. Подлинная. – Он поднял глаза. – Что вас смущает?

– За неделю он купил в одиннадцати ломбардах двести двенадцать лет. Это я посчитал только сам. А их в городе сорок два.

– Двести двенадцать лет, – медленно повторил Бельский. – Это серьёзное обвинение, Матвей Андреевич.

– Это не обвинение. Это арифметика.

– Вы уверены, что он покупал для себя? Поверенный, как правило, покупает по доверенности. Для многих лиц. В пределах предела каждого из них. Это законно.

– Тогда в Гильдии должны быть доверенности.

– Доверенности хранятся у поверенного. Гильдия их не регистрирует, если покупка не превышает предела на одно лицо.

Это была правда. Матвей знал устав. Знал его наизусть, все триста двенадцать статей. И знал, что в нём была эта дыра: поверенный мог покупать для сотни людей, и никто не проверял, существуют ли эти сто человек на самом деле.

– Ипполит Саввич, – сказал он. – Вы знаете, кто такой Пустошкин?

– Понятия не имею, – легко ответил Бельский. – В городе тысячи поверенных. Я не могу знать каждого.

– А бумагу ему подписывали вы? Девять тысяч сорок.

Бельский не ответил сразу. Посмотрел на книгу. Подпись внизу строки была размашистая, с завитком.

– Казначей, – сказал он. – Лыков. Кондратий Лыков. Он подписывает все бумаги на право покупки. Я – только те, что сверх предела, по особому решению совета. А их не было уже лет десять.

Он закрыл книгу.

– Я поговорю с Лыковым, – сказал он. – Обещаю вам. Если поверенный Пустошкин злоупотребляет своим правом, бумагу у него отзовут. И я лично напишу приставу Шершневу. – Он улыбнулся. – Вы удовлетворены?

Матвей посмотрел в окно. Большие часы на Ратуше показывали без двадцати три. Его карманные – без двадцати двух.

– Почему Большие часы отстают? – спросил он.

Бельский проследил его взгляд.

– Отстают?

– На четыре вдоха вчера. Сегодня больше. А стрелки кто-то подводит, чтобы отставания не было видно.

На лице Бельского ничего не изменилось. Ничего. Только фарфоровые часы над камином, которые до сих пор шли бесшумно, вдруг щёлкнули. Один раз. Громко. И пошли дальше.

– Большие часы, Матвей Андреевич, – сказал Бельский, – находятся в ведении городской управы и Сторожа часов. Гильдия Отмера к ним отношения не имеет уже шестьдесят лет. Если вы считаете, что они отстают, вам следует обратиться к городскому голове.

– Шестьдесят лет назад отменили десятину, – сказал Матвей. – Я помню это из истории ремесла. До того Гильдия собирала с города десятую часть отданного времени и отдавала её часам.

– Вы хорошо учились, – улыбнулся Бельский. – Да. Это был варварский обычай, пережиток тёмных веков. Платить налог временем жизни на содержание часового механизма. Нынешний устав это исправил. Время принадлежит человеку. Человек волен им распоряжаться. Это просвещённый подход.

– А часы?

– Часы – это часы, – сказал Бельский. – Колёса, пружины, гири. Их нужно смазывать и заводить. Для этого есть Сторож. Говорят, он очень старый, но своё дело знает.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Матвей тоже встал.

– Было приятно вас увидеть, Матвей Андреевич, – сказал Бельский у двери кабинета. – Правда. Я всегда сожалел о том, как всё закончилось девять лет назад. Вы были лучшим отмерщиком своего выпуска. Может быть, лучшим из всех, кого я видел. Нестор Ильич так считал. – Он помолчал. – Если когда-нибудь захотите вернуться – дверь не заперта. Я серьёзно.

– Спасибо, – сказал Матвей. – Нет.

– Подумайте. – Бельский протянул руку. – И знаете что… Не тратьте своё время на чужие дела. У вас его не так уж много, если я правильно помню.

Матвей пожал прохладную руку и вышел.

На лестнице он остановился у окна второго этажа. Оттуда был виден внутренний двор Гильдии, куда выходили задние двери и где стояли конюшни. Во дворе стояла подвода. Крытая серым брезентом. Запряжённая серой лошадью. Двое работников в кожаных фартуках снимали с неё длинный плоский ящик и несли к двери подвала.

Матвей смотрел, пока дверь подвала не закрылась за ними. Потом пошёл вниз.

У выхода его ждал Фома.

– Господин Ключарёв, – тихо сказал привратник, оглянувшись. – Вы извините, что я… Девять лет назад. Я ведь тогда был в зале. Когда девушка… когда Лиза Ветлугина…

– Я помню, Фома.

– Я хотел сказать. Я тогда видел, как ваш ланцет брали со стола. Ночью, накануне. Ваш ланцет. Кто-то из старших. Я не разглядел кто, было темно. А наутро вы им работали, и у неё пошли пузыри. Я не сказал на суде. Побоялся. – Фома опустил глаза. – Простите меня.

Матвей долго молчал.

Девять лет назад девятнадцатилетняя Лиза Ветлугина, дочь писаря из Казённой палаты, пришла в Гильдию продать два года. Ей нужно было приданое. Её отмер достался Матвею – обычное дело, лучший ученик выпуска, ему давали сложных. Ничего сложного в ней не было: здоровая, сильная девушка, мерило показывало почти пятьдесят лет. Он ввёл иглу, повернул головку, и время пошло ровной струйкой, как всегда. А на втором году в трубке появились пузыри. Мелкие, тёмные, как в кипящей смоле. Он повернул головку обратно сразу же, в ту же секунду. Не помогло. Пружина ланцета не встала. Она продолжала качать, хотя он держал головку обеими руками. И пузырей становилось больше, и Лиза перестала улыбаться и начала хрипеть, а потом посерела и стала пустой у него на глазах, за одну минуту, а он ничего, совсем ничего не мог сделать.

На суде сказали – сорвался спусковой зуб, недогляд отмерщика. Ланцет разобрали, зуб действительно был сорван. Доказать умысел не смогли. Доказать небрежность – тоже, потому что ланцет Матвей проверял накануне, и при свидетелях. Дело закрыли. А Матвея исключили из Гильдии, «во избежание дальнейших толков».

Он всегда думал, что виноват сам. Что недоглядел.

– Кто из старших, Фома? – спросил он.

– Не знаю. Правда не знаю. Высокий. В сюртуке. И… – Фома замялся. – И от него пахло духами. Сладкими такими. Как от дамы.

– Спасибо, – сказал Матвей.

Он вышел на площадь. Ветер с реки рвал полы пальто, гнал по брусчатке опавшие листья. Большие часы на башне показывали без десяти три. Человек в котелке у фонарного столба наконец сложил газету и неторопливо двинулся следом за Матвеем, держась шагах в пятидесяти.

Матвей не стал оборачиваться. Он шёл и думал о том, что Бельский соврал ему трижды. Первый раз – когда сказал, что не знает Пустошкина. Матвей до того ни словом не обмолвился, кем служит покупатель, сказал только «покупатель по этой купчей». А Бельский сразу ответил: «Поверенный, как правило, покупает по доверенности». Он знал, кто такой Пустошкин, ещё до того, как открыл книгу. Второй раз – когда сказал, что Гильдия не имеет отношения к часам: фарфоровые пастушки над камином щёлкнули, как щёлкают часы, когда в комнате кто-то врёт так сильно, что воздух дрожит, – Гарь когда-то говорил, что хорошие часы слышат ложь, но Матвей до сегодняшнего дня считал это стариковской байкой. Третий раз – когда сказал «если я правильно помню» про его оставшиеся годы.

Бельский не мог помнить. Матвей никогда не говорил Гильдии, сколько у него осталось. Сам узнал только два года назад, тайком, по своему мерилу. Девятнадцать. После тех одиннадцати, что он продал ради Веры.

Значит, Бельский смотрел. Когда-то, без его ведома, приложил к его запястью мерило. Или кто-то сделал это для него.

И ещё одно. Бельский сказал «Матвей Андреевич» семь раз за разговор. Учтиво, тепло. А когда пожимал руку на прощание, на одну секунду, на долю секунды, его пальцы коснулись запястья Матвея. Там, где пульс. И от этих пальцев пахло духами.

Сладкими. Как от дамы.

Он свернул с площади на Каменную, прошёл мимо меняльных лавок, мимо аптеки с синими шарами в окне, мимо часовой мастерской, где за стеклом старый мастер Гарь, его учитель, склонился над верстаком с лупой в глазу и не поднял головы. Матвей замедлил шаг, хотел было зайти – и не зашёл. Не сейчас. Не с хвостом за спиной.

Трактир «Медведь» стоял на углу Каменной и Дегтярного переулка, низкий, закопчённый, с чучелом медвежьей головы над дверью. Внутри было дымно и шумно: извозчики, приказчики, мелкие торговцы сидели за длинными столами, стучали кружками. Матвей прошёл к стойке. Буфетчик, лысый, с бакенбардами, как у старого генерала, вытирал стакан полотенцем.

– Чаю, – сказал Матвей. – И бумаги с карандашом.

Буфетчик поставил перед ним стакан в подстаканнике, положил листок и огрызок карандаша. Матвей написал, мелко, разборчиво: «Бланк 34218 списан полтора месяца назад, акт 112, подпись казначея Лыкова. Бумага на покупку 9040 подлинная, Лыков. Во дворе Гильдии серая подвода, ящики в подвал. Бельский знает Пустошкина. За мной хвост, котелок, газета». Подумал и приписал: «Девять лет назад мой ланцет кто-то брал ночью. Фома, привратник, видел».

Последнюю строку он зачеркнул. Потом подумал ещё и написал её снова, ниже. Пусть знает. Если с ним что-нибудь случится, пусть хоть кто-то знает.

Он сложил листок вчетверо и подвинул буфетчику вместе с медяком за чай.

– Для Карпыча.

Буфетчик, не меняясь в лице, накрыл листок полотенцем и убрал под стойку.

– Чёрный ход во двор, – сказал он, не глядя на Матвея. – Через кухню. Со двора калитка на Дегтярный. Ваш в котелке у окна сел, пиво заказал. Пока ему нальют, пока он пену сдует…

– Спасибо.

Матвей допил чай одним глотком, обжигаясь, и прошёл в кухню. Повариха, толстая баба в засаленном переднике, мельком глянула на него и отвернулась к котлу. Двор был тесный, заставленный бочками. Калитка скрипнула. Дегтярный переулок, кривой и узкий, вывел его к реке, к рыбным рядам, где пахло тиной, и там, среди лодок и сетей, он окончательно убедился, что за ним никто не идёт.

Тогда он остановился у парапета и долго смотрел на воду.

Девять лет он считал себя убийцей. Не по закону – закон его оправдал. По совести. Каждую ночь, пока не научился не думать о ней, он видел Лизу Ветлугину в кресле, видел, как серая пыль проступает на её щеках, слышал её хрип. Каждую ночь он заново проверял свой ланцет, сорванный спусковой зуб, свои руки. И каждую ночь приходил к одному: недоглядел.

А теперь привратник Фома сказал ему, что ланцет брали ночью. Высокий человек в сюртуке, пахнущий сладкими духами.

Матвей разжал кулаки. Он не заметил, когда их сжал. Ногти оставили на ладонях красные полумесяцы.

Над рекой ударил колокол. Три. Опоздал на пять вдохов.

Глава 5. Ночной гость

Марфа Клёнова жила не на самой Мыльной улице, а во дворе за ней, в длинном деревянном флигеле, где когда-то была красильня. Красильня давно закрылась, но стены пропитались краской так, что на них до сих пор проступали синие и бурые разводы, особенно в сырость, и дети из флигеля звали его Синим домом. Матвей нашёл его, когда уже смеркалось. Во дворе горел костёр, у костра грелись два старика и собака, и один из стариков, не спрашивая, показал трубкой на крайнюю дверь.

Дверь была приоткрыта. Из-за неё доносились голоса.

Матвей остановился на крыльце.

– …совершенно никаких обязательств, – говорил сухой, шуршащий голос, который он узнал бы теперь из тысячи. – Вы просто ставите крест вот здесь. И вот здесь. И получаете тридцать рублей. Тридцать, Марфа Ильинична. Серебром. Вы столько за три года не выстираете.

– Я не понимаю, – голос Марфы был растерянный, усталый. – Я же год заложила. Зачем вам мой год?

– Не мне. Моему доверителю. Он, видите ли, человек со странностями. Собирает годы, отданные… как бы это сказать… с чистым сердцем. Ради другого. Ради ребёнка, например. Он считает, что такие годы приносят удачу. Причуда богатого человека, не более. А вам – тридцать рублей. На лекарство сыну. На хорошего лекаря, не на травницу из подвала. На поездку к морю, если пожелаете. Говорят, при кашле морской воздух творит чудеса.

Пауза.

– А выкупить я его потом смогу?

– Зачем вам выкупать? Вы же получите деньги.

– Я… – Марфа замолчала. – Там у меня яблоки. Бабушкин сад. Я хотела потом вспомнить.

– Ах, Марфа Ильинична. Вы и так помните. Иначе как бы вы об этом говорили? – Шуршание бумаги. – Крест, пожалуйста. Вот здесь.

Матвей толкнул дверь.

Комната была одна, маленькая, с низким потолком. Посередине стояло корыто с замоченным бельём, у стены – топчан, на топчане под тряпичным одеялом лежал мальчик и смотрел на взрослых большими лихорадочными глазами. У окна на табурете сидела Марфа, держа в руках перо. Напротив неё, на краешке единственного стула, сидел Пустошкин. В сером пальто, в серой шляпе, с серым саквояжем на коленях. На саквояже лежала бумага.

Оба обернулись.

– Добрый вечер, – сказал Матвей.

Пустошкин медленно поднялся. Лицо его не выразило ничего, ни досады, ни удивления.

– Господин Ключарёв, – сказал он. – Какое совпадение.

– Никакого, – сказал Матвей. – Марфа Ильинична, положите перо.

Марфа посмотрела на него, на Пустошкина, снова на него.

– Он говорит, тридцать рублей…

– Он вам говорит неправду. Вы можете подписать что хотите, но сначала дайте мне прочитать бумагу. Это ваше право по уложению: закладчик должен быть уведомлён о передаче заклада и присутствовать при оформлении доверенности. Статья двенадцатая, часть вторая.

– Её нет в уставе, – тихо сказал Пустошкин.

– Есть. Вы просто читали старое издание. Часть вторую добавили восемь лет назад, после дела вдовы Огарёвой. – Матвей протянул руку. – Бумагу, пожалуйста.

Пустошкин не шевельнулся. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом серый человек улыбнулся своей бескровной улыбкой и протянул лист.

Матвей поднёс его к лампе.

Доверенность. Бланк Гильдии. «Я, нижеподписавшаяся Марфа Ильинична Клёнова, передаю поверенному Т. Е. Пустошкину право выкупа заклада № 143 в ломбарде „Под маятником“ и право распоряжения выкупленным временем по его усмотрению…» Всё обычно. Но ниже, мелким шрифтом, другим, сливающимся с узором бланка: «…а также право на последующие отмеры от моего лица в пределах, необходимых для исполнения доверенности, без дополнительного согласия».